имеющее значение

      — …Сайори.       — Да? — отвечает президент литературного клуба, хлопая ресницами в тщетной попытке выглядеть как можно более невинно.       — Это Моника лежит на твоей кровати?       Юри скрещивает руки, выглядя максимально строго, что получается у неё гораздо лучше, чем у Сайори с её выражением лица. Сайори заикается, на мгновение — останавливается — прикусывает губу, смотрит в одну сторону и в другую, прежде чем остановиться и уставиться на деревянный пол под ногами.       — Если я скажу «да», ты на меня рассердишься?       — Я буду раздражена, — говорит Юри, — и, по крайней мере, слегка раздражена. Но…       Она оглядывается через плечо Сайори, критически оглядывая тихо дышащий комок на кровати той, который, казалось, был обернут вокруг её смехотворно большой плюшевой коровы.       — …она едва ли выглядит так, будто ей больно, так что я сомневаюсь, что буду сердиться ещё больше.       Сайори вздыхает, переминается с ноги на ногу, прежде чем отступить назад и пригласить Юри войти в комнату.       — Это Моника на моей кровати, — смущённо признаётся она. Юри лишь качает головой, наклоняясь над теперь уже явно дремлющей Моникой с любопытным наклоном головы.       — Значит, я предполагаю, что ни одно слово из нашего разговора о том, что происходит с человеческой психикой под воздействием нескольких лет неизбежного сенсорного шума, не дошло до тебя?       — Нет! — протестует Сайори, быстро отступая к краю кровати почти защищаясь. — Я имею в виду… я не не слушала—       — Ну, ты точно не слушала, когда я говорила, что «скорее всего, уже слишком поздно, чтобы вытащить её невредимой», не так ли.       Сайори отводит глаза.       — Она такая же. Она всё ещё Моника.       — Она узнала тебя?       Сайори замолкает. Юри снова смотрит на… Монику, которая крепко спит и слегка пускает слюни на любимую плюшевую игрушку Сайори.       — …она кажется на удивление спокойной. Что ты сделала?       — Я, я, эм. Я… вытащила её сюда?       — И? — подсказывает Юри, пронзая Сайори взглядом, который, как она надеялась, передаёт серьёзность проблемы. — Если бы ты просто вытащила её, она бы впала в кататонию. Кажется, она просто дремлет. Что ты сделала?       Сайори теребит губу зубами.       — …только не злись.       — Я скорее склонна удивляться, чем злиться, если уж на то пошло.       — Я… эм, — снова говорит Сайори, и на её щеках начинает появляться румянец. — Я не хотела, чтобы она… эм, ну, ты знаешь, снова была грустной. Эм. По тем же причинам, и, всё…       — Сайори.       — Итак, я, я подумала, что должна, знаешь, я должна сказать ей сразу, что я… что я думаю, что она… что она мне нравится и…       — Сайори.       — Япоцеловалаеё, — выпаливает Сайори, и её лицо становится ещё краснее.       — …ты.       — Поцеловала её. В лицо… в… в губы. И. Щёку. И лоб. Я много её целовала, — признается она, закрывая лицо руками. — Я просто подумала…       — О, мне трудно в это поверить, — криво усмехается Юри, и Сайори съёживается.       — Я просто подумала, что… ты сказала, что она, вероятно, не запомнит язык как следует, и… поэтому я не могла просто сказать, и я просто…       — Сайори, ты хочешь сказать, что первое, что ты сделала с человеком, который три года не общался с людьми, — это поцеловалась с ней?       — Ей это понравилось? — пищит Сайори.       — Не знаю, продержалась бы ты хотя бы день в романе Лавкрафта или осталась бы единственной выжившей. Итак?       — Ещё были объятия, — говорит Сайори, указывая на кровать. — И мы прижимались друг к другу.       — Конечно.       — Ну, она не грустит! Или не кричит! Или что-нибудь ещё! — защищается Сайори. — Она казалась очень счастливой, и теперь она нормально спит, так что я думаю, что я отлично справилась!       — Ты замечательно справилась с тем, что «Моника не кричит», да, — признаёт Юри.       — Однако я понятия не имею, как ты справилась в других областях. Когда я сказала тебе не вытаскивать её…       — Это ужасно — так говорить о подруге и однокласснице, потерянной в пустоте между временем и пространством, и ты ведь правда хочешь извиниться за то, что сказала это мне, а теперь и прямо перед Моникой, хотя она спит?       — Я рассуждала так, потому что к этому моменту от Моники уже не оставалось многого, — продолжает Юри. — Независимо от того, насколько нетронуто её физическое тело, которое, по общему признанию, кажется безупречным,       — Так оно и есть!       — Сайори, сколько от тебя осталось бы, если бы кто-то запер тебя в капсуле сенсорной депривации, включил радио на максимальную громкость и заклеил бы тебе глаза неисправными светодиодами на несколько недель? Несколько месяцев? Год?       Сайори снова становится очень тихой.       — …Я не знаю, сколько Моники осталось, — снова говорит Юри, на этот раз мягче. — Никто из нас не знает. Я не хотела, чтобы ты возлагала надежды только для того, чтобы обнаружить, что Моники, которую ты помнишь, больше нет, — вздыхает она, мягко постукивая пальцем по лбу Моники.       — …неважно.       — Хм?       — Это неважно, — говорит Сайори немного громче. — Неважно, сколько помнит Моника или насколько она похожа на Монику до того, как она… неважно, потому что Моника здесь, — она протягивает руку вперёд, чтобы положить её на сердце Моники. — И она больше не заперта там, и мне всё равно, помнит ли она меня вообще. Она в безопасности, она дома, и это главное.       Сайори плюхается на кровать, обхватив руками противоположную сторону своей плюшевой коровы, теперь поглаживая внешнюю сторону одного из запястий Моники и выглядя более чем измотанной. Юри вздыхает, теперь тоже осторожно садясь на край кровати.       — Сайори…       — Я не передумаю. И не положу её обратно.       — Я никогда не думала просить тебя об этом, — говорит Юри. — Я просто хочу, чтобы ты… понимала. На этот раз по-настоящему, что Моника…       — Уже другая. Да. Я знаю.       — Тогда всё. — Юри складывает руки на колени.       — Да.

***

      Моника просыпается в тепле.       Это приятно. Обычно Моника не чувствует тепла. Моника долго спала, и ей даже не хотелось рыдать, когда она проснулась, что тоже приятно. Она просто чувствует тепло, уют и комфорт. Комфорт. Обычно Моника не имеет и не чувствует ничего из этого.       Её руки обнимают что-то большое и плюшевое (приятное), а её рука лежит на мягком и тёплом и человеческом. Другие люди, другая рука, как у неё, но эта не её (она чувствует только свою руку), это другая рука, другие люди, улыбка расплывается на её лице, и счастливые мурашки бегут по её ногам, прежде чем она даже открывает глаза. Другие люди. Теперь она не одна. Сквозь её послесонный туман просачиваются частички воспоминаний, и она задаётся вопросом, та ли это рука, которую она сейчас вспоминает, и она открывает глаза и       ДА       Да, это та же другая рука и люди, мягкие пушистые розово-красные банты голубые глаза (закрытые; спящие) милые довольно тёплые приятные люди. Она почти сразу садится, глядя вниз на других мягких сонных людей — на че-человека? — затем отодвигает большую мягкую мягкую вещь между ними в сторону, потому что она тёплая и хорошая, но не такая тёплая и хорошая, как люди. Моника ползёт вперёд на кровати и утыкается лицом в пушистое розово-красными бантиками голубыми глазами лицо, и её сердце трепещет, и она самый счастливый человек на свете.       Она снова устраивается на боку, лежит, очень тепло и комфортно здесь, она держит розовую красную синюю руку в своих руках и прижимает поцелуй к пальцам, поцелуи, много. Много. Приятный звук, который пузырится в её груди и звучит как писк-икота, снова выходит наружу, и она тыкается рукой в ​​лицо, целует его и держит, а затем решает просто снова поцеловать розовое красное синее лицо, и это её любимое. Поцелуй поцелуй объятия поцелуй поцелуй, сердце, полное тепла и любви любви любви любви любви. Любви. Тёплая мягкая тихая счастливая любовь. Моника только что родилась и такая любимая, и самые счастливые люди на свете.       — …о. О, боже.       Регистрация другого, нового мягкого звука — отличного от её собственного шума и отличного от розового красного синего шума — не пугает её, не когда она в безопасности, и ей тепло, и она так счастлива, тыкаясь в розовое пушистое и ту-тум-бум и нежное горячее дыхание, вдох и выдох, и вдох такой медленный и спокойный. Ей не очень хочется смотреть вверх; Она теперь тактильная, не любопытная, и она вздыхает, закрывает глаза и бормочет себе под нос тихий мягкий звук, спокойный спокойный спокойный. Может быть, она снова хочет спать (раньше не спала много), и она делает очень большой вдох, вдох, выдох, зевок(?) и искрится от счастья и любви, и новая, нежная рука, которую она чувствует, так осторожно касается её руки, вероятно, тоже безопасная, когда она начинает погружаться в сон.

***

      (Юри начинает думать, что, возможно, глупые поцелуи Сайори с Моникой на самом деле был каким-то гениальным поворотом событий.)