отстой, ага

      Нацуки смотрит на завёрнутое нечто, со смесью жара, гнева, подозрения и желания, в то время как Моника осторожно делает шаг от своего стола. Тихо, на мгновение. Возможно, ожидая, что Нацуки что-то скажет, чего не происходит, поэтому тишина тянется немного дольше, становясь некомфортной, прежде чем этот голос снова заговаривает.       — Быть ​​голодной отстой, — говорит Моника, скрестив руки на груди, резко повернув голову в сторону.       И вот тут-то всё и начинается, хотя и не заканчивается.       …       — Если кто-то попытается сюда войти, я надру им задницу.       Слова резкие, жест далеко в противоположном направлении от чувства вины, глубокого засевшего в её костях, но он был сделан с добрыми намерениями — и Нацуки, по крайней мере, была здесь.       Это было намного больше, чем ей когда-либо позволялось, и Монике становится плохо, когда она продолжает плакать в тишине, забившись в дальний угол кладовки, а Нацуки сидит на страже у двери.       — Быть ​​одной отстой.       Вокруг бесконечно тихо — если бы Моника плакала шумно, она бы её совсем не услышала.       И на этом разговор заканчивается, но не начинается следующий.       …       Нацуки не спрашивает, почему Моника носит в своей сумке энергетические продукты питания. Другие люди спрашивали об этом, и Моника легко уклоняется, что говорит Нацуки всё, что ей нужно было знать об этом — Монике это не нравится. Она не носила с собой батончики в вакуумной упаковке из гордости.       Нацуки что-то предполагает о Монике, но совсем не поспешно. Она предполагает это, наблюдая, как сжимается челюсть Моники во время обостряющихся споров, как беспомощна её позиция в сравнении с позицией её поста вице-президента в разрешении ситуации. Она предполагает что-то, увидев, как Моника держит себя, натянутой, как тетива, каждый час, каждую минуту и ​​каждую секунду, когда Нацуки видит её. Она предполагает что-то, увидев, как свет гаснет в глазах Моники слишком быстро, когда всё, кажется, идёт наперекосяк.       Она предполагает что-то после того, как Моника формулирует это как… что-то.       Быть голодной отстой.       Нацуки приносит восемь кексов — она не уверена, как ей это удаётся, но она справлялась с более сложными вещами, когда они были важны.       И когда Юри неизбежно отказывается от добавки, Нацуки делает короткий вдох и машет кексом Монике.       (Это жалит — это царапает — это шипит и бурлит.)       Но Моника садится рядом с Нацуки на следующий день, глубоко погружённая в страницы своей поэтической антологии, даже когда она лезет в сумку, чтобы вскрыть крышку сокровищницы из изюма, орехов, шоколада, сухофруктов; энергетическая еда, которую она очень легко подталкивает к Нацуки.       Она ничего не говорит. Не отрывает глаз от своей страницы. Сидит, дышит — читает, ест.       Сердце Нацуки размышляет, затем медленно, дробно поднимается.