Перипети́я

      В зеркале отражается уставшее и бледное лицо. Небольшие синячки под глазами делали вид более изнеможенным. Тяжело вздохнув, Се Лянь набирает в ладони прохладной воды, всполаскивает лицо несколько раз. Капли стекают за ворот пижамы, оседают на ключицах, холодя ещё тёплую кожу и вызывая эфермную связь со сном. Отвратительный сон.       Се Лянь чувствует что её вывернули на изнанку, прощупали все внутренности, испачкав липкими прохладными руками и недозавернули обратно.              Се Лянь шестнадцать, она в Берлине. Далеко от дома. В стране, где на китайском не все говорят. Милый высокий юноша очаровывает немецких балерин своей белоснежной улыбкой из тесных зубов и глубокими ямочками на белом бледно-синем лице. Серые глаза бегают жадно по залу волками, собирая внимание как падаль.       Её хватают за талию быстро и точно, вцепляются в бок широкими пальцами за ребра, что сквозь корсет чувствуются немного тупая боль. Как тупыми жёлтыми зубами.        — Се Лянь. Привет?              По коже проходится озноб, хочется сбежать. Но сон перемещает во времени и сметает реальность, завоёвывая разум былыми воспоминаниями и чувствам. Се Лянь переживает за свою карьеру, за надежды других, за старания тренера, за вклад родителей, за всё. Кроме за себя саму. Никогда о себе самой.       Холодные руки плавно оказываются на шее, гладят противно горло. Тело хочет, но не может сопротивляться. А потом еë, как пласт, опрокидывают в ледяную воду. Кожу реально царапают осколки толстого льда, а руки неизменно давят, давят, будто хотят выдавить из неё всё. Жжется, жжется, жжется. Больно. Ноги не слушаются и руки. Се Лянь бесполезно ими пытается отбится, но в замедленной съёмке на зло они медленно двигаются, не принося никакой пользы. Её опускают глубже на дно, как якорь тянет цепь. Агония охватывает тело. Голос вопреки физическим законам доносится до неё пронзительно настоящий.        — Смотри, лёд такой тонкий, чуть оступишься и всё.              Она просыпается в холодном поту, тяжело дышит, тело ослабленно лежит на холодных простынях. Но фантомная боль не уходит, всё ещё больно, шею будто свернули. Се Лянь трогает её слабо и ничего не находит. Она просто неправильно лежала и шею свело. Одеяло скомкалось, обвилось вокруг тела, поэтому нельзя было пошевелиться. Окно на кухне открыто, поэтому было холодно. Всему можно найти объяснение и на это списать сон. Но тревога и страх никуда не делись и пол ночи Се Лянь видит сны урывками с бредовыми сюжетами, которые утром и не вспомнит. Всё хорошо, её прошлая жизнь далеко, она далеко. Только вот, Се Лянь не подозревает, что прошлое как раз в затылок дышит.       

***

             Громко хлопая в ладоши, Се Лянь отбивает ритм музыки, под него старается подстроиться Лан Цяньцю, запыхавшись уже и загнано дыша.        — Ногу выше, раз, спину ровнее– два, выше, выше!              Командует хореограф, отбивая безжалостно ритм.        — Стоп!              Цяньцю буквально падает на паркет, тяжело дыша, не успевая вытирать пот.        — Пять минут отдышаться, потом ещё раз пробежка.        — Что? Учитель! Это уже пятый круг.        — Всего лишь пятый. Если собираешься поступать в Пекин, тебе надо прогнать ещё десять, — с ровной строгостью и уверенностью говорит девушка, поглядывая на младшую группу.        — Сколько?!        — Отказываешься?        — Ещё бы! Надо сделать– сделаю, но сейчас отдышаться надо.       Се Лянь одаривает его тихой улыбкой. Она рада. Их общение стало почти как раньше. Цяньцю буквально светился упорством и настойчивостью. Сегодня с самого утра заходя в зал с громким приветствием. (А когда понял, что кое-какого художника нет, стал ещё расслабленей).       О художнике, впрочем, вестей не было. Они всего лишь договорились, что он подъедет к обеду в студию. Но Се Лянь итак знала, что… у Хуа Чена есть свои дела и обязанности. Поэтому, он сейчас может быть на Острове Солнца и заниматься скульптурой. В конце концов, времени остаётся не так много, а он, по сути, всё время проводил с ней, и, следовательно, работа стояла на месте. Се Лянь очень не хотела бы, чтобы у него были проблемы, но… сейчас без его присутствия становилось непривычно пусто в помещении. Девушка понимает, что это всё надуманно ею же. Они не так давно знакомы, но проводили последние дни с друг с другом, поэтому сейчас так непривычно не находить в зале тёмный силуэт и ловить на себе случайный взгляд.       Сказать по правде, Се Лянь уже задавалась вопросом, из-за чего Хуа Чен носит повязку. Это было…непривычно сперва, не каждый день встречаешь. Но из-за простого факта приличия и того, что они малознакомы, Се Лянь не акцентировала на этом внимание. А после… даже не задумывалась. Повязка будто бы сливалась с образом и вьющейся немного чёрной чёлкой. В конце концов он как будто всегда знал с какого лучше ракурса или позиции подойти и разговаривать, чтобы собеседник видел его здоровый глаз. Всё это в совокупности давало повод для вывода, что повязка покрывает его правый глаз уже достаточно долго, раз не приносит видимых неудобств. Но с другой стороны, Се Лянь иногда замечала, что порой, по привычке или нет, ведомый уязвимостью, как птица прячет ранненное крыло, он прятал глаз за чёрными волосами. В такие моменты, отчего-то внутри начинало сердце дрожать. Но спросить Се Лянь так и не решалась. И не было повода. Хотя порой человеческое любопытство брало вверх.        —Учите-е-ль! Вас малыши зовут.              Голос Цяньцю возвращает из раздумий внезапно, и Се Лянь отвлекаясь, погружается с головой в занятия, но внутри что-то сладко сжимается от ожидания встречи. Пусть болит немного со вчерашнего дня.              Мороз мозолит кожу, солнце подло ярко светит. На выведенной организацией территории работа кипит вовсю. Слышится стук молотков, работа фризы, скольжение льда и плеск холодной воды. Хуа Чен сосредоточенно воюет над глыбой льда, игнорируя повсеместный гул и трель звонка на своём телефоне. Следя за каждым выверенным движением и расчитывая магнитуду удара, он уже взглядом формирует на камне где, что будет, превращая его мысленно в задуманную идею. Эскиз он буквально разработал за ночь. Доработал до мельчайших подробностей и вплоть до утра продумывал конструкцию. Не спав сутки, он должен себя ощущать изнеможенно, но нет. В его разуме концентрируется идея с выполнением и отрабатонные годами навыки. Он даже рад морозу: тот бодрит. А вот солнце слепит уставший глаз, что щурится приходиться. На сердце становится теплее и полнее от напоминания, что через несколько часов он поедет в студию. И вплоть до вечера, Хуа Чен надеется, они будут вместе. Сегодня он должен заняться потолком и сегодня закончить. Чтобы завтра на утренних занятиях на голову ничего не капало и не сыпалось.       Беззвучная улыбка появляется на губах и горячая усталость в теле как-то уже не значительна. Руки механически выполняют работу, в голове, как на пластинке крутятся мысли. Времени проведённого вместе и мало, а чувств в груди много. Каждый разговор и взгляд волнует внутри, вызывает чувство сродне зависимости.       Живот неприятно крутит от голода. Он не ужинал, не завтракал, а уже обед. Про правильное питание почти забыл. Как глупый влюблённый ничего не ест из-за чувств.       Хуа Чен чуть отходит от получающегося силуэта из-зо льда, оглядывает придирчиво, задумавшись, краткие метания сменяются довольной улыбкой.       

***

             Се Лянь моет руки в белой раковине. В теле невероятная тяжесть и усталость из-за недосыпа и тяжёлых, как якорь, мыслей, что тянут будто под землю, наростая на канате водорослями и белыми наростами. В старом зеркале отражается бледное лицо. Жалко. Прядки чуть выпали из причёски, касаются невесомо лба, раздражают щекотятся шкодливо. Вытерев салфеткой руки, она их перезакалывает. То вытаскивает снова прядки, то снова заправляет, не зная как лучше сделать. Тяжело вздыхает. Внутри волнение крутится юлой.       Занятия закончились, Хуа Чен вот-вот должен подъехал, и они останутся буквально наедине. С прошлого вечера чувства не улеглись. Немного больно и щемит в груди, а отражение в зеркале подтверждает свои обоснования. К чему удивляться. Се Лянь почти тридцать пусть на вид и не скажешь. Но всё равно. Она не может ничего предложить молодому мужчине и тем более не имеет право на что-то рассчитывать, если говорить на чистоту и смотреть правде в глаза. Не имеет право посягать на молодость Сань Лана, тем более если она уже занята кем-то.       Се Лянь без опыта какого-либо, в теле лишённом женственной мягкости и упругости, подстроенного только под балетные стандарты длинных угловатых костных конечностей с выразительными изгибами, гнущимися в обратную сторону дугой. Спустя столько лет, незаживающие перестроенные кости и суставы. Она чиста, пуста как лист бумаги и не умеет быть интересной мужчине, такому мужчине, как Хуа Чен. Не обладает потаенными знаниями флирта коими обучали тихо шепча на ухо. Не интересна, не особа привлекательна. Она– не «то», что подойдёт молодому дерзкому художнику. Се Лянь нечего предложить. И от этого становится тяжело, и до боли тоскливо осознание незнания, как бы она могла исправить ситуацию. Быть уверенее в себе не получается, когда в больничной карте пишут, что ты травмирована и предсказывают жизнь до пятидесяти с тростью.              Телефон в кармане брюк вибрирует кратко, потом ещё и ещë. Сань Лан пишет беззаботно:       

Цзецзе, привет:)

Я чуть задерживаюсь, заехал в одно кафе, чтобы взять нам обед.

Что бы ты хотела?

             Забота и участие плавят, заставляют внутри бедное сердце таять медленно. «Нам взять» не «я беру себе, ты может что-то будешь». Это тонкая ниточка заботы и переживания. Се Лянь не знает и не разбирается, может это принято так сейчас, общаться и проявлять внимание не только к своему партнёру? Хотя, она вновь себе придумывает сейчас. Это всего лишь человеческая забота и участие, а ты принимаешь её близко к сердцу, потому в жизни не было отношений и каждое телодвижение в твою сторону для тебя имеет смысл. Хуа Чен так может проявлять внимание и к другим. Мелькает колючая мысль, жжется крапивой.        Привет, Сань Лан Можно на твой вкус Спасибо!              Если это так принято, то она не будет принимать близко к сердцу.       Сань Лан читает мгновенно сообщение, начинает что-то писать в ответ и бегущая строка печати то пропадает, то появляется снова. Се Лянь терпеливо ждёт, чуть поднимая ленту сообщений вверх. Она короткая и ни о чем. Тогда почему она себе что-то напридумывала? Горечь и стыд её поглащают как волны грязные, но тут приходит уведомление на другой телефон.       На дисплее высвечивается знакомый номер и выскакивают сообщения однако неожиданно от Фен Синя как пузыри из гейзера. Как всегда он пишет кратко и по делу, не допуская в своём лексиконе порой запястых.       

Привет

Не занята?

Как ты?

             Фен Синь вообще не масток переписываться. Его короткие фразы могут звучать грубо в голове, но разница только в том, что перед отправкой сообщения он перечитывает его по пять раз и с каждым разом убирает всё больше ненужных слов, сокращая до минимума. Для него лучше созвониться.       Се Лянь отвечает погодя немного, предлагая последний вариант и буквально тут же звонит телефон раскладушка. Так внезапно рассекая звенящую тишину в зале. Она чуть улыбается, не сдерживая смешок, и берет трубку. Разговор идёт как-то легко о поездке, в какой гостинице они будут.        — Мы с Му Цин хотим ещё погулять по городу.              Он словно удочку с наживкой закидывает. Если у тебя будет возможность, или ты захочешь— главное здесь перевести стрелки и позаботиться о чужом желании, чтобы в случае чего не чувствовать себя виноватым.        —Мы можем пойти все вместе.              Если честно желания нет и не хочется, чтобы была и такая возможность. Быть третим колесом.        — Сейчас трудно сказать. Как выпадут занятия в секции. Я ненадолго закрываю её на ремонт, поэтому.        — Ты сама ремонтируешь студию?              С чего-то внезапно меняется тема, в голосе также внезапно чувствуется удивление на повышенных тонах. Се Лянь не знает как реагировать.        — Да? —это звучит почти как вопрос на вопрос, — ну то есть…не я сама…       И тут она понимает, что разговор заходит немного не о том, о чем она хотела разговаривать и о чем в принципе планировала. Конкретно с Фен Синем.        — Ты нанимаешь рабочих?        — Не совсем. У меня есть очень хороший знакомый, — Се Лянь переодически ходит вперёд и назад и прижимает ладонь ко лбу, не зная как правильно сформулировать, — он работает архитектором и согласился помочь мне.              В трубке молчание и Се Лянь не знает как должна продолжить, но больше ей нечего добавить. К слову, этот архитектор ей что-то написал сейчас, и девушка хочет прочитать, но прерывает нарочито спокойный голос из трубки. Наигранная безмятежность, тягучая, липкая как жвачка, такая же тянувшаяся в разные стороны и прилипающая нитями.        — Что за знакомый? Твой друг? Мы его знаем?              «Мы» — забавно, думает Се Лянь. Отчего-то становится зябко, будто кто-то лишний подслушивает разговор на полных правах. Как будто кто-то смотрит со стороны.        — Думаю нет. Мы с ним недавно познакомились.        — Недавно познакомились? И как зовут?              Отчего-то Се Лянь становится неуютно, а информацией, которой обычно сами деляться, вытягивают из неё клешнями. Не хочется говорить даже настоящее имя, потому что, Се Лянь уверена, Му Цин, что сидит с Фен Синем в одной комнате тут же забьёт это имя по всем каналам и пролистает о нём всё возможное, чтобы потом, при встрече пестрить знаниями, как козырными картами в рукаве. С вызовом их бросать: а ты знала, что… Но слишком плохо о ком-то так думать, тем более о том, кого не видела очень долго. Но Му Цин относилась к тем людям, что сначала тебя испытывают, а потом снизойдут. Возможно карьера так на неё повлияла. Но всеми фибрами души она желала быть другой, наверное. Или хотела казаться для других.        — Его зовут Сань Лан, — отвечает без сомнений, — к чему такое любопытство, Фен Синь?        — Да нет, просто интересно стало. «Ты же раньше сама ничего не могла делать». — Ты могла бы подождать пока мы приедем. Я бы помог.        — Спасибо. Но не стоит. Вы приедете сюда отдыхать. Тем более за это взялся уже Сань Лан, и я отменила занятия.        — Понятно.       На фоне слышится возня какой-то недовольный шёпот.        — А что ремонтировать будешь? Могу посоветовать, что можно взять.              Такая навязчивость неприятная и неуютная. Се Лянь не знает толком смысл этого разговора.        — Нужно поменять паркет, отремонтировать потолок. Спасибо Фен Синь, но Сань Лан уже подобрал материалы.        —Тебе следует быть осторожней. У него есть квалификация или достоверение? Что будет, если он что-то сделает не так? Вы заключали же какой-то договор?              Се Лянь потирает переносицу слабо.        —Нет.        — Тогда, тебе нужно у него её спросить.        —Я доверяю ему и уверена, он всё сделает хорошо.        — Вы ведь знакомы не так давно? Вдруг он мошенник, ты же не догадаешься, — бросает он, как бы между, — бесплатный сыр только в мышеловке, ты же знаешь.       Се Лянь возможно славится своим терпением, но не всë безгранично. Немного раздражает и такое отношение и такие слова, пусть она пытается остудить закипающие внутри себя эмоции. — Почему ты говоришь мне это, Фен Синь?              В трубке внезапно становится скрипуче тихо, бесшумно.        — Сань Лан опытный архитектор, он профессионал, и я в нем уверена, — продолжает Се Лянь.        — Как знаешь, но всё же… Ладно, понял.       Фен Синь тушуется, перебивает сразу, оправдываясь будто, принимая то, что возможно взболтнул и лишнего, но это не повод так реагировать.              Разговор дальше не затягивается. Се Лянь быстро сворачивает диалог на повисшей паузе, и Фен Син сбито неловко прощается, бросая краткое «до связи».       Девушка устало вздыхает, садится обратно на стул. На её телефоне мигает несколько непрочитанных от Хуа Чена. Она отвлеклась и не заметила как они пришли. Хотя она ждала его сообщения.       На экране светится фото пёстрого меню наверняка милого кафе. С паузой в пять минут, видимо в ожидании Хуа Чен писал:       

Прости, цзецзе, я немного нарушу твой рацион. Надеюсь, ты не против?

Думаю у них вкусная паста

Цзецзе, что-то выбрала?

Цзецзе?

?

      Он писал так и не дождавшись ответа. В груди рябью проходит неловкое чувство.        Сань Лан, прости. Я отвлеклась.              Не зная, что ещё добавить в это девушка отправляет. Ответа нет может секунд тридцать.       

Цзецзе, всё хорошо

             Несколько секунд молчания кажутся очень долгими. Она давно не испытывала подобную бурю чувств, просто переписываясь с кем-то. В особенности когда вы просто обсуждаете обед. Се Лянь стыдится этого. Стыдится своей реакции, чувств и того, что всё настолько близко воспринимает.       

Я взял на свой вкус, надеюсь ты не против

Скоро буду

             Печатает краткое мужчина, пока светофор красный. Пальцы чешутся спросить, а что случилось, а что произошло. Ведь занятия закончились уже, скорее всего. Но это наглость, это недопустимая настойчивость совать свой нос в чужие дела. В дела Се Лянь. Хотя так хочется. Залезть под руку, как кот, заглянуть, спросить: а кто это? что случилось? ты была занята на занятиях или тебя кто-то отвлёк? это кто-то кто тебе интересен? интереснее меня?       Руки бьют руль, задевая сигналку, отчего доносится короткий полувизг машины. Хуа Чену противно от самого себя. Дурная натура исходящая, построившаяся из-за недостатка любви и внимания, хочет себе забирать жадно всё всё всё, заходя за рамки дозволенного. От одного человека единственного. Простого ощущения позволения быть рядом становиться просто-напросто мало. Лишь малейшая ясность и знание какой-либо истины сделали бы это проще.              Хуа Чен не курит перед тем как зайти внутрь. Обед может остыть.       Зал заполнен бело-серым светом, что доходит с улицы. Свежо и пахнет лавандовым химическим чем-то. Играет грамофон тихо. Джаз семидесятых в исполнении саксофона. Се Лянь выглядывает из противоположной комнаты любопытно и на её лице расцветает тут же улыбка. Очаровывает.        —Сань Лан, привет! Проходи.              Сегодня она в тёмных брюках и свободном свитере крупной вязки, а волосы заколоты. Хуа Чен любуется этим всем. Как прядки колышутся от быстрой ходьбы, когда она подходит к тему. Как шея белая чуть обнажена, чуть виден рельеф ключиц из-под толстого ворота свитера. На губах кажется блестящий прозрачный блеск, а кисти рук такие тонкие, выглядывают из рукавов. Хочется обнять крепко-крепко, уткнутся в это блаженное место между шеей и воротом, устроиться там, поцеловать много-много раз. Хуа Чен бегло взгляд отводит, качая головой, слабо улыбаясь. Ищя на стелаже с обувью сменную.        —Проходи, не переобувайся. Мы же сейчас всё равно после обеда будем чинить потолок.        —«Мы»? —слабо спрашивает Хуа Чен.       Се Лянь смотрит вопросительно подняв чуть брови.        —Ну да?              Хуа Чен застревает между действиями поставить крафтовый пакет на обувницу и нагнуться за кроссовками, смотрится наверное до смешно комично. Но всё равно переобувается в сменное. Для отделки потолка как раз сгодится.        —Не стоит, цзецзе.              Он подбирает слова, как бы вежливо отказаться от помощи.        —Я же не буду всё это время сидеть и смотреть?        —Почему нет?              Хуа Чен не против чтобы она как раз сидела просто рядом. Нет, конечно, если у неё есть ещё дела, он не будет её держать.        —Сань Лан, мне неудобно.        —Почему же? — мужчина выравнивается, смотря на прекрасную активистку, что решила помогать ему и, наверное, как раз для этого оделась в удобные вещи, —цзецзе, мы можем продолжить спор за обедом, пока он не остыл.              Как подтверждение Хуа Чен шуршит пакетом, манящий запах прячется за хрустящим звуком крафтовой бумаги, веет своеобразным ароматом.              Хуа Чен не утрировал про испорченный рацион. В меню на обед у них паста с мясом, щедро политая плавленным сыром, куски толстой пиццы, похожие больше на пирог, а салат здесь кажется даже лишним. Художник наотрез не даёт чек или сумму, сколько должна девушка, говоря, что не помнит, чек забыл, а телефон выключен, на что не получается не чувствовать себя обязанной. У Се Лянь ощущение, что на неё закидывают нити и путают в них, для чего, ей самой не понятно. Но нити не давят и не затягиваются. Се Лянь просто разливает чай по чашкам, просто садится за небольшой стол пока Хуа Чен разворачивает бесконечно термофольгу.       Тёплым ароматом веет от еды. Хуа Чен пачкает палец в сыре на фольге, и скорее на автомате слизывает, потянувшись за салфеткой. Се Лянь замечает на его лице усталось и движения немного медленные. Он приехал сюда сразу с ледовой платформы, не отдохнув и даже заехал за обедом.        —Может кофе?              Он отвлекается от грязных пальцев, взгляд поднимает. Мурашки бегут по плечам мелко и тепло. Красивый. Как красиво залегают небольшие морщинки у глаз, как ямочки на щеке появляются при улыбке, обнажая ровные небольшие резцы клычков. Интересно, какая та «ветвь»? Какая она из себя? Наверняка красивая. Хуа Чен, как художник, любит красивые вещи, наверное. А как давно они вместе? Только недавно или уже долго? Когда он целуется, кусает немного губы?       Волосы на затылке колятся дрожью от подобных мыслей. Как она к этому пришла вообще? Но почему-то только на этом её мозг не останавливается подкидывая вопрос, а как вообще целует Хуа Чен. И как назло взгляд падаёт на влажные губы, и Се Лянь просто быстро отводит взгляд опускает на чашки с чаем. Как стыдно, надеюсь Хуа Чен не узнал, не увидел и не прочитал случайно мысли.        —Я могу сходить потом в кофейню. Какой кофе ты пьешь?        —Мне понравился, который ты заваривала. Можно его?              Хуа Чен так спрашивает, будто Се Лянь может отказать ему. Она кивает, но всё равно сходит в кофейню позже. Кажется, Хуа Чен всегда пил кофе без сахара и сиропа?        —Кстати, Сань Лан. Спасибо тебе за шкафчик.              Неловко ударяясь коленами о деревянные ножки стола, мужчина поднимает вопросительно бровь, после кидая мимолетный взгляд на дверцы и лениво кивает:        —Пустяки.              Это скорее всего относится ко всему, что он делает для неë, но… видимо только для Се Лянь это не пустяк.       

***

             Работа начинается, набирая обороты, как водянная мельница. Се Лянь открывает все окна нараспашку, пока Хуа Чен заботится о паркете, щепетильно застилая его плёнкой. Откуда-то нарисовывается большая лестница, как оказалось из магазина выше «одолженная».       Всковырнув штукатурку около вздувшийся части, на пол сыпется прогнившая скорлупа. Словно хирург, вырезает прогнившую плоть, Хуа Чен двигается уверенно и быстро. Се Лянь остаётся только смотреть на это издалека, заранее предупрежденная не подходить близко. Он пока оставляет потолок, снимая испачканные перчатки и хмурясь немного. Явно ничего хорошего.        —Есть положительный момент. Весь потолок менять не придётся, только половину.        —А отрицательный?        —Будет сильно сыпаться сейчас на пол штукатурка, — Се Лянь понимающе качает головой, не до конца понимая, что здесь плохого, это ведь естественно, что при ремонте много грязи.        —Цзецзе, я думаю, тебе лучше уйти сейчас. Будет очень пыльно, и находится здесь крайне тяжело. —А ты?        —Я надену маску, поэтому не страшно.              Се Лянь смотрит недоверчиво немного. В основном на глаз Хуа Чена. Всё ли будет хорошо? Так оставлять его здесь одного. А вдруг что-то случится? А рядом никого не окажется? Се Лянь не хочет делать из мухи слона, но и взваливать это на плечи, по сути, другого человека, тоже не вариант.        —Не волнуйся, цзецзе. Как только закончу, сразу тебе напишу. Это не займёт больше двух часов.              Се Лянь скептически смотрит на него:        —А если…        —Что?        —Ладно, Сань Лан. Но если что-то понадобится, сразу мне напиши.              Что-то понадобится? А если не понадобится, ты придёшь? Как сумбурно завуалировать своё желание, чтобы добиться желаемого? Всегда ли я тебе смогу написать?        —А если не понадобится. Я могу тебе написать? — чуть клонит голову в бок мужчина. В глазах дрожит блеск, не моргая.              Се Лянь смотрит на Хуа Чена, не сразу отвечает. В голове постепенно складывается пазл, загорается лампочка. Возможно из-за порой такого поведения у неë появились двоякие ощущения и предрассудки.        — Думаю, да? — девушка с вопросом смотрит на него, гадая, где здесь подвох.        — Я имею ввиду. Если мне станет одиноко или мне захочется поговорить. С тобой? — его голос почти тихий, хоть в зале они одни. А взгляд хитрый, лукавый.        —Сань Ла-а-а-н! — девушка дуется, вздыхает и отворачивается, — а я за тебя ещë волнуюсь. Будь хоть немного серьезней!       На щеках снова румянец и кажется горят уши. К неловкости внезапно прибавляется чувство неправильности.        — Ладно-ладно. Я виноват. Признаю ответственность за всë, — смеется легко мужчина, — но мне всë равно хотелось бы, — его пальцы закручивают длинную прядь волос, то снова распрямляют, и кажется в голосе есть неуверенность, — чтобы цзецзе не стеснялась мне писать просто так.              Звучит тише обычного. Хуа Чен сейчас словно робкий юноша. Отчего же? Как странно. Но этот мужчина удивительно сочетает в себе уверенность и неуверенность сразу и пользуется явно этим.        — Я подумаю об этом. Мне кажется Сань Лан, ты просто шутишь надо мной, когда тебе скучно, — Се Лянь чуть расслабляется, направляясь в гардеробную, бросает на последок со вздохом.        — Никогда я бы не посмел так с тобой поступить, — доносится до неë единственное. На что она незначительно качает головой.        — Ммм…       

***

             Неуютно, неудобно и как-то неправильно. Так себя ощущает Се Лянь сидя в кафе. Одна. Перед ней горячий кофе, ежедневник с незаполненной страницей. А Хуа Чен в пятнадцати минутах чинит прогнивший потолок. Чем она может помочь? Собственно ничем. Не мешаться под рукой и не собирать пыль. Поэтому она собирает пыль от кофейных зёрен и крупинки муки на выпечке здесь. Находя свои руки немного дрожащими над листами бумаги. В животе нервный комок и кажется выпитое наружу выйдет, поняв что лишнее. Ещë сон не как не забыть…       Се Лянь вздыхает, косится на телефон. Спросить совет? Не то чтобы не у кого, но…              Ты влюбилась в парня за две недели?              Звучит в голове голос Цинсюаня. Хотя он бы так никогда не спросил. Может всë таки позвонить Ши Цинсюаню. И что сказать? Кажется, он как-то упоминал, что в одной из поездок научился гадать на картах таро. Нет это конечно слишком.        «Я хотела бы узнать у карт, есть ли у парня у которого есть девушка, ко мне чувства»              Звучит не очень. Но вот сон. Се Лянь не то чтобы верит в их значимость и символизм, но стоит признать, порой сны еë приводят в замешательство, а если бы она хотя бы знала, что они пусты и к перемене погоды снятся, то не так переживала. Наверное. Однако беспокоить друга она пока не решается. В конце концов, он скоро приедет сюда сам. И, Се Лянь признается, что встречи с ним очень ждëт.       Се Лянь давно не была в Пекине. Нужно будет как-нибудь съездить и как-нибудь навестить родителей. В тяжёлые тоскливые моменты, когда сквозняк в середине зимы, пробирается в щели, а сны тревожат, Се Лянь думает, а что было бы если бы она вернулась.       Она бы подошла в качестве преподавателя в академию. С лёгкой подачи знакомства с Мэй Няньцином. Преподавала в больших просторных залах при балетном университете. Следила за предвзятыми взглядами пожилых балетмейстеров, что с узкими обвисшими глазëнками неодобрительно смотрели на неё методы преподавания. Как возращалась бы в дом, с белоснежными стенами, встречаясь с вечно разочарованным и утешающим взглядами. Можно было бы снять квартиру. Наверное зарплата бы позволила что-то достойное, недалеко хотя бы от академии. Интересно, было бы тогда по-другому? Встретилась бы она тогда с Сань Ланом?       Внутри неприятно колит, и Се Лянь не нравится, что еë мысли возвращаются лишь к одному. Чему-то неправильному. Ведь она не такая.       

***

             Зайдя с перезвоном колокольчика в студию, Се Лянь невольно зажмурилась от дымки пыли вокруг, что витала в холодном воздухе. Прикрывая рукой стаканчик с горячим кофе для Сань Лана. Окна хоть отрыты нараспашку, но всё же не успевали выдувать пыль на улицу.        —Сань Лан.              Хуа Чен педантично осматривал потолок. Маска на лице хоть защищала глаза, но вот волосы, руки и одежда, да всë впринципе оказались покрыты белым слоем пыли. Особено она выделялась на черной одежде. Услышав голос, Хуа Чен показал останавливаюший жест:        —Цзецзе, постой, не проходи. Здесь очень грязно, — звучит голос приглушенно из-за маски.              Но Се Лянь, не послушавшись, проходит дальше, всматриваясь в ровный без мелких трещин и прежних разводов потолок. По сравнению с полом, покрытым пылью и самим Хуа Ченом, полностью белом, он был чист и свеж. Ни единого намека на былые подтеки.        — Удивительно, — произносит лишь девушка, переводя взгляд на скульптора. В заколотых волосах Хуа Чена путаются мелкие кусочки белой скорлупы. Тыльной стороной ладони он протирает чуть лоб, оставляя разводы:        — Всë теперь в порядке. Источник протечки я обработал и просто снял прогнивший слой, просушил и заделал.       Он водит пальцем по воздуху указывая на потолок, облокачиваясь устало на лестницу.        — К завтрашнему утру он не просохнет, но сыпаться ничего не будет.        — Сань Лан…              Девушка не находит, что сказать, понимая, что на Хуа Чена не хватит её упаковки влажных салфеток.        — Да?        — Я так тебе благодарна. Правда. Не знаю, какие слова подобрать, но…        —Но?              Ожидающе смотрит мужчина, неловко принимая в руки протягиваемый стаканчик. Будто девушке нужно освободить руки, чтобы показать это «но». Но. Она тянется невольно к его заколотым волосам, желая хоть немного стряхнуть белую пыль, но выходит только хуже. Хуа Чен немного отстраняется, стараясь сделать это не резко и тихо смущенно напоминает:        —Не нужно, ты можешь испачкаться.        —Как же ты поедешь обратно…       Это был даже не вопрос, а простое сокрушение.        —Сейчас умоюсь и смою всё с волос.       А потом на мороз в минус выйдешь и здраствуй ангина и воспаление лёгких.        —Нет, — наотрез говорит тихо Се Лянь.        —Цзецзе? — Хуа Чен немного голову в бок клонит, переспрашивая.       Се Лянь чуть задумавшись, всë же решается сказать:        —Мой дом ближе, чем гостиница. И твои вещи, — девушка оглядывает его с ног до головы, понимая, что даже куртку сверху на него не накинешь, — их нужно постирать.        —Цзецзе, постой-постой, — руки, если бы не были заняты, точно бы вытянулись неловко в останавливающем жесте, — я не могу прийти в твой дом…в таком виде, — и тут уставший уже мозг Хуа Чена коротит не на шутку из-за волнения и накатываюшей паники.        — Глупости. Что с того? — действительно. Может для неë и ничего такого, но для Хуа Чена это удар в течечко насквозь, — наоборот. Сань Лан, ты же можешь заболеть, и я не хочу показаться грубой, но боюсь тебя не пустят за порог гостиницы, а если кто-то тебя узнает? Нет, ты поедешь ко мне.        «Поедешь ко мне»              Набатом проносится в голове. «Ко мне» — значит в гости к Се Лянь. «Ко мне» — значит он будет что, мыться в еë душе? Воспользуется еë гелем для душа? А как же одежда? О Боже. Какой он извращенец, испорченный мудак, раз только думает сразу об этом. Хуа Чена словно откачивать нужно. Конечно, кто же так внезапно такое предлагает? Тут потолок да потолок, два часа голову задрав стоишь и только и думаешь то про этот потолок, то про то, что ты придурок последний. А сейчас кровь гоняется по телу от любезного приглашения домой просто… помыться и привести себя в божеский вид.        —Ладно, —слабо отзывается Хуа Чен, чуть кивая. Долго уговаривать не приходится.