Па де ша

      Плеск воды непривычен за закрытыми дверьми. Знак присутствия в доме, кого-то чужого острее ощущается, когда у тебя вообще никогда не бывает гостей, кроме курьеров за порог не заходящих. Се Лянь смотрит на крутящийся барабан машины. Где-то на кухню зовёт Жое. Где-то за окном шуршит снегопад. Где-то в ду́ше моется Сань Лан.       Представить сложно. Хуа Чену сейчас под тёплыми струями воды. Ванная здесь чугунная, многолетняя, покрыта эмалью. Железная система водоснабжения не подводит, пусть дом старше его, и вместе с тем есть ощущение надёжности. Подводит мозг. Хуа Чен сейчас в еë квартире, моется. Как рабочий какой-то. Вещи его на среднем режиме. А он. Совершенно обескуражен и слишком обнажëн. Нет, постойте, всё ведь не так. Ему предложили вежливо помощь, никакого подтекста и никаких намеков. Это сейчас Хуа Чен стоит под душем и нагло напридумывает себе разные сценарии того волнующего и несомненно скромно-отчаянно вожделенного "а может быть". Отчаявшиеся "а может быть", что готово на любое предложение и продолжение, если итог будет счастливым для них. Но а с чего этому "а может быть" произойти вообще?              Вытяжка жуёт пар, поглощая звуки и тишину, когда душ замолкает. Уязвимость. То, что чувствует Хуа Чен, глядя на себя в зеркало. Не скрытая глазница и мокрые липнувшие волосы. Повязка лежит рядом. Он исхудал за это время. Здесь, в ванне Се Лянь, недостатки ощущаются как никогда лучше и больше по количеству. Особенно без закрытой одежды. Особенно в банном халате на влажной спине, где капли смачивают ворс, и он тащится волокнами по телу пропитываясь водой.              К этому чувству добавляется тревога. Откуда у Се Лянь такой большой халат? Большой, в плане, на мужчину, нейтрального серого цвета. Не то, чтобы он был как-то против. Но откуда этот чёртов халат? Он чей-то? Одолженный ему на время по доброте душевной в правилах гостеприимства? Чей-то значит мужчины. Мужчины, который здесь бывает. В этом халате, в этом доме. В квартире Се Лянь.       Хуа Чен мельком пусть, но вроде бы как не увидел в прихожей мужскую обувь или на вешалке мужскую куртку. Да и впринципе следов обитания кого-то ещё постороннего. Хотя посторонний мужчина здесь только он сам. Медленно подносит ткань к лицу. Не пахнет. Ни парфюмом, ни одеколоном, ни спреем. Считывается только лёгкий аромат, видимо уже выветрившегося геля для стирки. Хуа Чен как последняя псина нюхает одежду, выявляя, не притерлась ли другая собака к его хозяину. Мерзко от самого себя и он тут же отстраняется. Но мозг продолжает удосужливо развивать цепочку мыслей.       Если халат есть, но он давно лежит не ношенный, значит кто-то его носил ранее? Или может он всё себе напридумывал и этот халат здесь просто случайность, совпадение, оставленное арендодателем или другими жильцами, как то венецианское зеркало? Хуа Чену всё равно (нет) были ли у Се Лянь отношения ранее. Конечно, скорее всего, да, это же очевидно. Это возможно. Истина, которую грустно принимаешь, как само собой разумеющееся. Но сейчас...              На полке стоят уходовые средства и как будто бы пены для бритья нет, как и нет мужского геля для душа и других средств, явно. Это значит, что они не живут вместе...       Мозг восполëнный без сна не может остановиться, Хуа Чена едва ли не тошнит от самого себя. Давно бы уже спросил всё как есть.              Когда пыль смывается в водосточный канал, освобождая голову от излишних частиц, становится физически легче, ещё возможно из-за душа. В квартире приятная свежесть и полы немного скрипят. Ступать босиком по прохладному линолеуму блаженно. Но слышится движение, а после кто-то чем-то мокрым утыкается в икры.       Белая кошка навëрстывает круги, тыкается в ноги холодным носом, как будто изучает инородный новый объект в квартире. Трётся тельцем мягким и иногда встаёт на задние лапки, желая дотянуться. Хуа Чена застают врасплох такой физической активностью, разве что Эмин так делает, когда хочет поиграть или когда скучает. Хуа Чен, уверен, по приезду, его ждёт именно такая встреча.        —О, вы уже познакомились, — из комнаты выходит Се Лянь. В домашней объëмной одежде образ строгого преподавателя уступает место нежной девушке. Заколотые крабиком волосы чуть спадают. Вид умиротворенный, домашний.        —Не волнуйся, Сань Лан, она не кусает, но очень любит обниматься.              Как будто Хуа Чен может бояться этого.        —А ты, наверное, Жое?       Хуа Чен не знает как к ней подступиться, от протягиваемой руки, кошка уклоняется, продолжая крутиться, обнюхивает пальцы. Он замечает разные блестящие глаза. Травянисто зеленный и голубая лазурь, смотрят с интересом перед собой...но не реагируют на движение.        —Она не видит, поэтому не понимает, что хотят сделать.              От этих слов по рёбрам бегут мурашки. Хуа Чен не может сказать, что не слышал...но услышать и увидеть это две разные вещи. Се Лянь присаживается рядом, зовя кошку в свою сторону. Та с большим энтузиазмом отзывается полумурчанием-полумявконьем и утыкается в ладони, трётся и мурчит от знакомых прикосновений хозяйки.              Се Лянь берёт руку Хуа Чена, придвигается ближе. Дрожь мелко пробегает внутри груди, сердце дрожит от внезапной ещё одной физической атаки. Кадык дёргается нервно. Еë рука хрупкая и нежная кажется такой маленькой в сравнении с рукой Хуа Чена. Но идеально в неё ложиться помещается. Кошка сначала нюхает уязвимо, но потом всё же утыкается в широкую ладонь, мурлыча.        —Жое, это Сань Лан. Сань Лан, а ты ей нравишься.              Хуа Чен пытается среагировать: хмыкает непонятно что под нос и по-глупому улыбается, не найдя в себе вариантов альтернативной реакции. Жое мурлычет от аккуратных поглаживаний, прикрывает глаза.        —У белых кошек глухота частое явление. При гетерохромии обычно они не слышат тем ухом, которое находится рядом с голубыми глазом. Но с Жое наоборот. Она хорошо слышит, только вот не видит с самого детства.              Се Лянь убирает свою ладонь медленно, оставляя руку мужчины на изучение кошке.        —Я нашла Жое, когда ей было несколько месяцев. Тогда она ещё немного видела. Но ветеринар сказал, что при рождении возникли осложнения. Но тем не менее, —девушка проводит ладонями по белой пушистой спине Жое и под довольное мурчание, притягивает к себе нежно, — она такая умная, просто чудо.              Хуа Чен улыбается уголками губ, ловя микроинфаркт, который кричит внутри него и рвёт на себе одежду от передозировки умиления. Белой завистью завидует Жое и хочет быть сейчас на её месте.        —Идём на кухню? Я заварила чай.              И Хуа Чен идёт, обгоняемый кошкой, на небольшую, но уютную кухню, обжитую в каждом углу, вместе с маленькими кактусами в глиняных разных горшочках. Приятно и тепло пахнет травами. Покрытие под дерево на фартуке кухни, на столе и стульях вызывает чувство ностальгии по чему-то давно забытому или никогда не существовавшему. Приходит чувство умиротворения и спокойствия. Дышится полной грудью и усталость уже не груз, который, как цепи, на ногах тащится.        —Оставайся сегодня у меня. Снегопад обещают всю ночь, — обыденно говорит Се Лянь разливая по чашкам чай, не поднимая головы.        —Спасибо за приглашение. Но я поеду.       Хуа Чен хочет придумать супер-причину, которая окажется слишком важной для того чтобы не обидеть отказом и для того, чтобы сбежать от нахлынувшего волнения.        —Всё в порядке. Не волнуйся. У меня две комнаты. На улице поздняя ночь, ты уставший, после работы и ремонта с мокрыми волосами. Кажется, как раз нет причин отказаться.              У неë всегда всё так просто, без оговорок, тайных замыслов или недосказанности. Просто потому что так по-человечески, а не потому что ты ей нравишься. Не придумывай. Говорит себе Хуа Чен, благодаря за чай, отпивая, обжигая тут же кончик языка, не успев услышать от Се Лянь "осторожно, горячо".        —Можно потом фен, пожалуйста?              Глухой шум заглушает мысли, что вьются, путаются, клубятся, как комки нитей пушистых. Волосы тоже путаются, не ложатся. Закручиваются, но всё же высушиваются. Без привычных средств для ухода не привычно.        —Помочь? — Се Лянь появляется в проёме комнаты внезапно, отчего Хуа Чен дёргает плечами.        —Нет, спасибо, цзецзе. Я уже закончил.              Движения напряжённые немного рваные. Неловкость во всём и неуклюжесть. Хуа Чен не знает куда деть фен, куда его положить и как лучше сложить. Куда деть руки и что теперь делать. Се Лянь улыбается уставшей, но ласковой улыбкой. Уже поздно. Подходит плавно, «я сложу», говорит она методично скручивая провод.        —Как Эмин поживает? — буднично спрашивает.        —Думаю, неплохо. Его кормят, с ним гуляют, лапы моют, скорее всего даже не замечает моего отсутствия, — вальяжно опершись о стол, вещает Хуа Чен, сложив непослушные руки на груди.        —А мне кажется, что он соскучился, — Се Лянь поворачивается к нему, ворот большой кофты чуть спадает с шеи и видны розоватые полосы, в животе что-то ухает глубоко, отдаваясь как блуп в Тихоокеанских глубинах. Неизвестный и тревожный.        —Животные, обычно не показывают, но тяжело переносят разлуку с хозяевами.       Хуа Чен отвлекается от чувств, что оседают тяжело и быстро переводит взгляд, словно увидел то, чего нельзя было.        —По приезде меня ждут объятия и попытки откусить мне руки и нос, — хмыкает саркастично он, улыбаясь немного кривой улыбкой.        —Насколько Эмин большой?              Прикидывая взглядом то на себе, то в воздухе рост, мужчина останавливается где-то выше своих колен:        —Наверное, такой? Возможно чуть повыше.       Девушка подходит ближе подставляя свою ладонь и сравнивая со своим ростом.        —Если он встанет на задние лапы, он что, будет почти с меня ростом?       Нисколько не утрированно поражается девушка.        —Не удивительно, столько ест.       Пожимает неоднозначно плечами мужчина.              Неловкое молчание с обеих сторон медленно повисает, и не рушится ни чем. Словно недосказанные слова или действия повисают в воздухе как шарики с гелием, ожидая, что кто-то первым за них схватится, чтобы другому передать. Сам не зная почему, Хуа Чен вдруг начинает:        —У Эмина тоже проблема со зрением.       Се Лянь моргает резко, переводит медленно взгляд на мужчину.        —Его левый глаз пришлось удалить из-за инфекции.       Девушка облокачивается на стоя рядом с Хуа Ченом, сложив руки вместе в замок. —Что с ним случилось?        —Не знаю. Говорили, сородичи поцарапали, когда он был меньше, и занесли инфекцию. Я его взял из приюта ещё щенком. Он остался один из неразобранных.              Тогда это показалось ироничным самому Хуа Чену. Жить одному не было чем-то сложным или не переносимым. Но с каждым годом стены одиноко жмут, одиночество давит на голову, мерещатся звуки, а выкуренные пачки за день тлеют в пепельнице, тошнотворно мозолят глаза.       «Заведи себе кого-нибудь», говорит Хэ Сюань, скидывая ссылку на сайт приюта. Твои взгляды и чувства перерастают на новый уровень, преобразуются из гусеницы в бабочку, когда ты впускаешь в свою жизнь, в свой дом совершенно инородное создание в виде собаки. Допуская мысль, что можешь жить с кем-то, помимо человека, которого ждёшь безумно долго и, скорее всего, безнадёжно. И этот "кем-то", относится только к четвероногому другу, что выводит насильно тебя на улицу, порождает в сердце новую форму любви и заботы, и заставляет задуматься о своей жизни.       Теперь в пепельнице не две пачки сигарет, теперь, когда тебе одиноко ночью, ты не один сидишь на балконе. Теперь ты можешь дарить непринужденно ласку и получать в ответ преданный взгляд. Теперь вы вместе ждёте того самого человека, пусть отчасти второй не понимает кого именно, но если хозяин ждёт его, то он тоже будет ждать. Хуа Чен не мог пройти мимо него. Как Се Лянь не могла пройти мимо. А может...       Хуа Чен вздыхает. Тихо, тяжело. Комплексы спустя столько лет режут всё также больно.        —Мне он напомнил себя самого.       Се Лянь поджимает губы, прекрасно догадываясь, о чем говорит Хуа Чен. То, о чем никто первым не заводил разговор. И даже сейчас девушка не знает как должна отреагировать. Губы улыбаются, он как-то необычно задорно спрашивает: —Наверное, тебе хочется спросить, что случилось с моим глазом?              Он смеётся хрипло, такой смех она слышит от него впервые. Уязвимый. Надломленный.       Хуа Чен сам привёл к этой теме, сам её начал, и сам спросил.       Се Лянь прикрывает глаза:        —Хочу я спросить или нет–не важно. Тебе не нужно мне рассказывать, если не хочешь. А я не стала бы допытываться.       Она сжимает пальцы в замке. Они стоят, прислонившись к столу, одни в комнате. Се Лянь по факту не может задавать таких вопросов "из интереса".        —Гетерохромия, — говорит Хуа Чен показывая на повязку,— удивительно, правда? Как у Жое, — продолжает улыбаться он. Уголки губ едва заметно дрожат, а взгляд изучает лицо напротив. Хоть грамм смущения, неловкости, страха, отвращения. Это всё почему-то он ищет, зная заранее, что не найдёт. А вдруг.        —Но на самом деле ничего необычного. В детстве сильно повредил его, занёс инфекцию и пришлось обратиться в больницу.       Всё не так плохо. Можно сказать поставили перед выбором либо воспалённый глаз, либо инфекция распространится в мозг.        —Как так получилось?              Она, кажется, не разделяет позитив Хуа Чена, смотря таким взглядом, будто Хуа Чен ранен, а у Се Лянь нет перекиси водорода.        —Подрался.       Один раз слишком сильно. Такое часто бывало и до, и ещё чаще после. Рассекли глаз, попала инфекция, поздно обратились к врачу.       Се Лянь долго не знает, что ответить. Как ей кажется. Поэтому немного растягивая слова, она тихо говорит:        —У тебя была веская причина.        —Почему так думаешь?        —Думаю, ты не из тех, кто затевает драку первым. Ну или по крайней мере решает вопросы силой.        —Я рад, что ты так думаешь. Но в детстве я был слишком отчаянным. Ничего не поменялось и по сей день.        Се Лянь хочет что-то сказать, но её опережают.        —Поменялись только методы.        —Ох...,— от этого осознания появляется невольно улыбка, — в этом есть свой смысл.        —А ты?        —Что, я?        —Какой была в детстве?       Немного наклонив голову в бок, девушка вздыхает устало.        —Сань Лан, пытаешься сменить тему?       Хуа Чен смеётся. Хрипло, прикрыв глаз. Неудачно и больно всё это. Даже жалко.        —Прости. Я, наверное, пугал тебя при первых встречах.        —Перестань.       Твёрдый голос заставляет его немного дёрнуться. Становится противно, разъедает как муравьиная кислота сожаление ко всему что могло быть. И, наверное, Се Лянь неудобно это слушать. Неприятно.       Рука осторожно касается плеча:        —Ну что за глупости,— чуть тише добавляет, очень близко, так близко, — Сань Лан... я рассказала тебе о своей травме, а ты о своей. Но и что же? Мне тогда тоже нужно сокрушаться об том?       Хуа Чен резко поворачивается с намерением сказать что-то вроде: "нет, это не так!", но его опережают:        — Ты рассказал мне это, потому что доверяешь, я рада. Ведь, правда, не спросила бы об этом сама лично.       Се Лянь смотрит на него, немного подняв голову, продолжая держать руку на плече, и немного помедлив, добавляет:        —Я говорю правду, Сань Лан.        —Я знаю, — на автомате отвечает быстро Хуа Чен, мало задумываясь. И Се Лянь кажется решается на отчаянный шаг, чуть закусывая губу и неловкими руками обвивая застывшего Хуа Чена в объятия.       «Всё хорошо»—говорит она единственное и в комнате обволакивающе тихо. Жое где-то спит, скрутившись в клубочек, снег ещё идёт на улице и завтра нужно будет долго прогревать машину. У Хуа Чена сердце захлебнëтся в кровотоке скоро, впрочем, как и у Се Лянь. Он осторожно кладёт ей руки на спину, боясь крепче к себе прижать, пусть хочется.              Это что-то значит? Это должно что-то значить?!              Они ведь уже были так, когда Се Лянь была расстроена и подавлена. Там, в лифте, спрятавшись от всевозможных лишних глаз. Тогда и сейчас эти объятия просто поддержка и некое утешение? Не больше?              Это так странно. Обнимать Хуа Чена так приятно и так... правильно. Се Лянь чувствует тяжесть его рук на своей спине, чувствует твёрдость тела даже под мягким ворсом. Запах чуть выветрившегося одеколона на ключицах, как волосы чуть пушатся, высыхая. Хуа Чен это не образ и не мимолётное видение, это мужчина, о котором Се Лянь не забудет, который останется ярким воспоминанием, вспышкой в неспешной жизни. Се Лянь знает, что однажды они расстанутся и эти воспоминания будут теплиться в душе ещё долго. Именно сейчас, она хочет чтобы этот момент как можно дольше продлился.              Задумчиво перебирая постельное бельё не с цветочками или бабочками, Се Лянь мысленно думает о завтрашнем завтраке утром. Гостя же нужно покормить.Это лишь малый акт благодарности за всë. Так себе говорит Се Лянь и ставит будильник чуть пораньше.       Она предлагает свою широкую кровать, но отказ безапелляционный, поэтому Хуа Чен ютится на раскладном диване в другой комнате, чуть поджав ноги. Объятия горят на руках и у шеи огнём, проваливаясь в сон, Хуа Чен представляет как это было бы сейчас держать её точно также в объятиях, прижимать к себе, утыкаться в макушку. От осознания, что она рядом совсем легче не становится.              Одеяло не закрывает тёплое туловище и даже тянуть его на себя не получается. Кто-то пригрелся под боком и, открыв глаза, Хуа Чен ещё в темной комнате замечает белое пятно на постели. Жое лежит рядом, вытянувшись вдоль тела и сопит. Хуа Чен протирает глаза, нащупывая на тумбочке телефон. Три часа утра. Ещё безбожно рано. Поэтому, чуть освободив одеяло из под небольшого тельца кошки, Хуа Чен засыпает, давя навязчивое чувство закурить.              Сон приходит неясно, обрывками, то ли несуразным мыслями. У центрального выхода серо-жëлтого здания много кто стоит, что-то обсуждают и, когда массивные двери открываются, сначала выскакивает подросток с пучком и в костюме неловко смотрящемся, а за ним следует девушка, не обгоняя, кутаясь в белый полушубок и смотря на каменные ступеньки по которым она спускается на тонких шпильках, слишком высоких для еë возраста. Впрочем, сейчас, из-за косметики, кажется что она старше намного, но Хун-эр с первого взгляда узнает цзецзе. Её волосы убраны в высокий пучек, на ней кажется тонна блëсток, как и на лице. Бледные скулы блестят белилами в переливающимся чем-то. Они быстро спускаются по лестнице, пока к ним подбегают другие, что-то неразборчиво говорят, кричат, протягивая непонятные листочки с ручками. Афиши развиваются и на них лицо цзецзе крупным планом в застывшем умиротворении. Хуа Чен увидел в газете новость: премьера «Лебединого озера», получившая высокие оценки критиков, с участием лучших европейских юниоров и среди них, маленькая звёздочка, которая «блестяще и виртуозно» станцевала партию Одетты–Се Лянь.       Она улыбается каждому, что-то пишет на протягиваемых листках. Хун-эра сильнее сжимает в тисках эта какофония, пытается выдавить его как противный жировик с лица. Камеры щёлкают беспорядочно, подросток-переросток ограничивает своими руками пространство. Среди всей шумихи слышит своё имя.        — Хун-эр?              Девушка зовёт его и мальчик моментально поднимает голову. В близи она ещё красивее. Словно благородная принцесса. А Хун-эр чувствует себя последней замарашкой, нелепым происшествием, от которого не могут отделаться.        — Ты как?        — Се Лянь, пошли некогда.       Му Цин берёт под локоть, появляется как будто тень. Толкает твёрдо вперёд. Отчего Се Лянь едва не спотыкается еле передвигаясь на этих острых каблуках.       «Шарк, цок, дзынь-дзынь-дзынь»– падает что-то красное круглое, скачет как попрыгунчик, и Хун-эр отчаянно протягивает руки, желая поймать. Но алая бусина не ощущается в руках, его толкают и он падает плашмя больно на землю лицом.              Хуа Чен просыпается резко, открывает глаза, в районе щеки что-то мелко давит. Он переворачивается аккуратно, не нащупав подле себя никого кого может придавить. От щеки отлипает серьга, оставляя немного ноющий след. Слышатся слабо звуки и звон посуды. Он нащупывает телефон–шесть утра, проснулся даже раньше. Тело разгибается с хрустом и тяжестью, волосы лезут в глаз. Хорошо, что в этой комнате зеркало и можно оценить свой внешний вид, прежде чем показаться.              На кухне пахнет чем-то сладким и горелым.        —Сань Лан, доброе утро.              Се Лянь уже встала, что жарит на сковородке, немного лениво перемещаясь на кухне. В отличие от Жое, что активно головой вертит по сторонам. Хуа Чен запинается немного, щурит глаза, пытаясь привыкнуть к свету. За окном ещë темно-темно, а он встал так резко, как будто пожарный на сирену и собрался за минуту.        —Извини, у меня небольшой был выбор на завтрак, поэтому я заказала кое-что.              Непривычно, чуждо, что кто-то о тебе думает и что-то для тебя делает. Непривычно, что после их вчерашнего разговора ничего не поменялось. Нет нелепой неловкости, натянутой слабой улыбки и снисходительного взгляда.       Хуа Чен не из тех кто "простите пожалуйста, извините, я присяду и можно извините чай". Принимать гостеприимство нужно уметь, пусть сейчас его непривычно и как будто чуждо-неловко принимать. Пользуйся моментом, вытягивай и наслаждайся, пока есть возможность. Пока эту возможность предлагают, протягивают руку. Кощунство. Есть стороны в нас которые не хочется показывать. И Хуа Чен эгоист. Ему бы всё-всё-всё себе и только. Поглощая, хотя большего. Дай палец– укусит по локоть и потом целиком проглотит. Как проглатывает сейчас панкейки, не Се Лянь, к сожалению, приготовленные.              Сама же Се Лянь домашняя, немного сонная, с рассеянным взглядом, лениво ковыряет в запеканке подгоревшей, подогнув под себя одну ногу. Позволив себе расслабиться. Крабик чуть съехал вниз, волосы вьются у висков. Пленяет.        —Какие у тебя сегодня планы?— начинает Хуа Чен как бы невзначай. Жое чешет лапкой за ушком, не отводя взгляд от нового знакомого.        —М? — Се Лянь поднимает глаза неожиданно удивлённо. Тяжёлый выдох ощутим, как и медленно опускаются напряжённые плечи, — репетиция у младшей группы, а потом... Паркет? Но сначала нужно будет убрать немного.              Грязная, где-то рваная плёнка, что застилала пол была выброшена, но все же протереть паркет не мешало бы.        —А...ты? На Остров Солнца? — спрашивает она тщательнее ковыряя запеканку, выворачивая белой изнанкой наружу и нарочито будто не смотря в глаза.       Хуа Чен кивает, пережëвывая. —Хм. Чтобы ты хотела на обед?        —А Сань Лан что хочет? — улыбка сонная ещё, милая, глаза щурятся. И вид такой беспардонно заигрывающий. Такая Се Лянь как первородный грех. И Хуа Чен бы согрешил. Был бы первым списке грешников. Поэтому ведётся и осторожно говорит:        —То, что хочет цзецзе.        —"Цзецзе" хочет, что хотел бы Сань Лан.       Улыбается балуясь, указывая вилкой и вращает в воздухе. О, этот Сань Лан столько бы хотел.        —Ты не можешь хотеть, не зная того, что хочу я.        —И что же хочет Сань Лан?        —То что хочет цзецзе.        —Как ты можешь хотеть того, чего не знаешь? — девушка парирует ловко, улыбаясь. Такая игра забавная, безобидная. Но Хуа Чен старается не думать, что с ним беспардонно заигрывает за завтраком Се Лянь. Поэтому отвечает честно и спокойно не идя на попятую:        —Я буду рад любому, что захочет цзецзе, — и смотрит на неё прямо. Девушка берёт салфетку, вытирая губы. Прячется за действием и улыбается:        —Ладно. Тогда, Сань Лан, как насчёт кафе? Недалеко от студии.        —С удовольствием, — качает он довольно головой, — буду ждать тебя там.              Потолок высыхает медленно зимой, даже с нещадящими батареями. Хуа Чен как только заходит в студию сразу идёт к нему и, задрав голову, придирчиво смотрит. На отрез отказывается уезжать и вызывается помогать с уборкой. До начала занятий час.       Они в две руки протирают пол и убирают мусор. Хотя последнее делает Се Лянь, которой не удаётся выбить из рук мужчины швабру и тряпку. И едва успевают к первому ученику.        —У-учите-ель! Доброе-е утр...       Лан Цяньцю запинается на пороге, встречаясь лицом к лицу с Хуа Ченом. Кивает медленно и пытается заглянуть в глубь зала.        —Доброе утро, — меланхолично отвечает мужчина, оглядывая того с ног до головы, скептически выгибая бровь на звенящие брелки рюкзака с персонажами из игр.        —Лан Цяньцю, привет. Проходи.       Девушка выглядывает из переодевалки, вынося граммофон и с шумом ставя у стены.        —А... У вас сегодня снова рисунки на уроке?— проходя мимо с опасливой оглядкой, юноша становится ближе к учителю. Она умоляюще улыбается, стараясь хоть немного добавить непринуждённости в разговор и тихо смеётся:        —Господин Хуа, помогал заделать потолок здесь.        —Потолок? — рефлекторно он задирает голову, — а что, с ним были проблемы? Цяньцю как воробей с открытым ртом смотрит на верх пытаясь найти десять отличий. Хуа Чен намеренно тяжело вздыхает в его сторону, чем вызывает хмурый растерянный взгляд.        —Цяньцю, иди переодеваться, пока младшая группа не набежала.       Се Лянь мягко касается плеча, отвлекает парня. На что получает спешное: "да-да-да". Дверь в переодевалку закрывается, и балерина вздыхает немного уставше.        —Уже поедешь?       Хуа Чен включает экран телефона, сверяясь с временем и убирает в задний карман.        —Да, пораньше начну–раньше закончу.        — Спасибо тебе, Сань Лан. Я тебе очень благодарна, — говорит девушка, наблюдая, спрятав руки за спиной, как он натягивает куртку.        —Пустяки, — обыденный ответ, отчего она сжимает губы и заламывает пальцы, — Спасибо тебе, за завтрак, за чай и за одежду, и за гостеприимство и за...        —Сань Ла-а-а-н, ну всё, перестань, — смущённо смеётся Се Лянь и неловкость уходит, на неё смотрит с улыбкой Хуа Чен и что-то в ней настолько теплое и мягкое, кажется Се Лянь готова вечность смотреть, будто медленно потрескивающий огонёк.        —Я рад тебе помочь. Впереди ещё паркет и зеркало, поэтому я не скоро оставлю тебя в покое. А потом выставка скульптур, на которую ты уже согласилась прийти. Конечно, ты можешь отказаться в любое время, я всё пойму. Но если придёшь, обещаю, не пожалеешь. — Приду, конечно, Сань Лан. Обязательно.              Хуа Чен улыбается, кивая, а после подаётся вперёд, открывая для себя новую грань и переходя черту, делая шаг вперед, как в пропасть. Лёгкое объятие, через куртку, будто прыжок с парашютом. Просто так, без особой причины. И Се Лянь не отталкивает, просто растерянно и запоздало немного обнимает в ответ. И неправильных чувств нет. Просто как-то жарко и лицо печёт словно на солнце, просто внутри всё дрожит как сервиз стеклянный в шкафу при землетрясении в два балла.        —Увидимся, — звучит рядом с ухом, и Се Лянь не знает в какой момент нужно отпустить.              Кофе забытый в машине. На нервах недопитый немного, что на донышке ещё что-то осталось. Хуа Чен закуривает сигарету спустя несколько часов, пальцы подрагивают, утренний мороз холодит горячее лицо. В голове столько всего, что чувства как волны при шторме, то вверх, то вниз бросают. Но серый халат всё равно покоя не даёт.