Пантомима

      Если бы можно было сесть чуть ближе — Хуа Чен обязательно бы сел.       Придвинулся бы вплотную, касаясь и чуть толкаясь локтями, сминая складки и рукава одежды друг об друга, словно тесто, почувствовал запах шампуня со сладкими до крошечной горечи нотками и услышал прерывистое дыхание через раз, разносившееся в тишине. Также он услышал бы, как сердце бьëтся неразборчиво, словно в такт его собственному или, может, наоборот, как бы немного сбивая ритм.              А разве он не мог стать ближе?              Придвинуться, наклониться, протянуть руку и переплести пальцы — настолько смело? Но можно ли просто так, без особого повода, взять её за руку? Возможно, только чуть-чуть, всего лишь прикосновение. Всё ведь засчитывается. Всё — потому что тогда это было по настоящему, искренне, необходимо. А если сейчас, просто так, потому что сердце просит? Можно ли так, не задумываясь, просто идти навстречу ощущению?       Хуа Чен следит за тонкой, бледной кистью и аккуратным движением руки накрывает её. Его рука касается, чуть соприкасается, словно в ответ на мысли, которые она, возможно, не произносит вслух.        — Цзецзе, всё хорошо? — его голос прозвучал мягко, чуть сдержанно, поэтому, почувствовав, как вздрогнули пальцы, он продолжил, поспешил добавить едва слышно:        — Ты задумалась?       Он смотрит на чуть растерянное лицо, в котором отмечает потерянность, словно внезапное отвлечение от мыслей и временное нахождение в своём мире, возвращая её силой в реальность.        — Да, — тихо кивнула Се Лянь, не отводя руку и не отстраняясь, — просто задумалась.              Это была идея Хуа Чена встретится в милом месте с тематическим новогодним меню и позавтракать в десять часов утра. Несмотря на то, что они виделись буквально одиннадцать часов назад. И несмотря на то, что ему по-хорошему нужно быть уже на площадке и заканчивать своё ваяние, а не миловаться здесь, в милом кафе, с новогодним антуражем, классическим плейлистом с ремиксами новогодних песен. Было бы неплохо это всё. Было неплохо вдобавок ещё и миловаться, только Хуа Чен видимо не может пока что назвать это свиданием. А так. «Совместным времяпрепровождением» — потому что они толком и не милуются даже. Их подвешенные «отношения» не кажутся однозначными с припиской «свободные».       Да, многое уже можно делать, что они уже и делали, и, кажется, Хуа Чен быстрее с ума сойдёт, чем откажется от такой возможности. Обнимать, прижимать к себе и другим поверхностям, касаться губами — и не только губами… Но хочется это делать на правах… как правильно сказать? Потенциального партнёра, парня, её мужчины? Чтобы это было прям точно-точно. Хуа Чену, с его непризнанной вслух романтизацией, нравится слово «любовник». О, он был бы самым потрясающим, страстным любовником во всех смыслах. Да вот только это не звучит романтично, когда ты кажешься запасным вариантом. Именно «любовником». С которым прячутся в машине, проводят встречи в отелях, пряча измены от свидетелей, как в сериалах. Хуа Чен не хочет так думать, правда не хочет и даже не по отношению к Се Лянь.Что она якобы воспринимает его как «запасной вариант», ведь так на самом деле не может быть. (Он искренне в это старается верить).       А если окажется всё правдой? Это больше походит на правду, но всё же… если бы он ей не нравился, (Хуа Чен дрожит внутри от осознания, что он ей нравится) Се Лянь бы тогда не отвечала на его действия. Будь то попытка держать за руку или же зажимания в машине с перспективой, чтобы она перебралась к нему на колени.       Если бы Се Лянь не нравилось, она бы не стала терпеть, тем более отвечать. Значит вопрос в том, нравится ли Хуа Чен ей исчерпан, и слабый румянец греет лоб и шею.       Другой вопрос, она не уверена в нём? Или она не уверена в своих чувствах, поэтому он в подвешенном статусе? Хуа Чен агрессивно не думает о том, что у неё, возможно, кто-то есть. Не потому что не было предпосылок и намёков к этому, и не потому что Се Лянь монахиня и держит обет целомудрия и вообще не такая как все, и святая и никогда так не поступит. Хуа Чен просто это знает. Просто знает, что это не в её принципах. Да даже если дело не в принципе, и он ошибается и у неё есть кто-то ещё на стороне. И что с того? Она же ничего не обещала и ничего не говорила про «встречаться», «любовь», «свадьба», поэтому это её жизнь и выбор с кем встречаться. Так думает Хуа Чен, убеждая самого себя, что всё хорошо и это «нормально». Но всё-таки… в их первый поцелуй, Хуа Чен, он клянётся, чувствовал, как дрожали губы, какими они были невесомыми. Только благодаря ему они прижались ближе и нашли то самое положение, при котором внутренности распались на микроатомы, взорвались, оглушили до звона в ушах.        —Уже есть планы на праздники? Чем будешь заниматься? — улыбается безмятежно Хуа Чен, игнорируя свои мысли и вальяжно подпирает голову.        —Пока есть время хочу убраться в доме, — Се Лянь делает небольшой глоток кофе с интригующим названием «Пряный фритюр». Видно, что пьётся это через силу, — но это если будут силы, а так хочу просто побыть дома, никуда не выходить. У меня ещё лежит книга недочитанная. Такое себе, да? — добавляет она, слабо отвечая на улыбку.        — Я бы хотел быть дома и никуда не выходить, но Эмин не позволяет, —хмыкает Хуа Чен, — иногда я думаю о доме с садом, где он мог бы сам себя выгуливать.        — Ты хочешь дом?              Хуа Чен иногда рассказывает мельком о своём прошлом и немного о будущем, о котором думал. Мельком, потому что это проскальзывает, словно блестящий хвост рыбы в мутной илистой воде, нужно только присмотреться лучше, поймать момент. И Се Лянь тоже хочет узнать получше, пусть неосознанно, но чувствует, что стоит ей спросить он расскажет. Даже если не хочет.              Он пожимает плечами: —Иногда, думаю, что было бы, — неоднозначно говорит он, смотря на чашку, — это было бы хорошо, да, но…       Его губы чуть приоткрыты, застыли не договорив, будто он задумался о чём-то. Будто с чем-то договаривается, про себя и приходя к какому-то выводу выдыхает как-то долго и сильно, и вновь поднимает взгляд к Се Лянь как ни в чем не бывало.              Такое было несколько раз, словно он боялся о чём-то думать, продолжать думать и говорить, касаясь неизведанного называемого будущем. Словно не хотел об этом думать. И Се Лянь сама не знала как реагировать и не знала стоит ли говорить, продолжать вести нить этого диалога. Поэтому легко меняла тему или поддавалась на попытки Хуа Чена сменить её, оглядываясь назад, как оглядываются на бездомных и обездоленных или на животных продаваемых в тесных грязных клетках на широкой улице, где чаще проходят дети с родителями, не зная чем помочь. Но все её мысли прерываются:        —Как тебе? — Хуа Чен кивает на чашку и сам заключает, — Не сильно впечатляет, да?        —Интересный вкус, но на любителя, — мужчина мычит улыбчиво на это.        — Я попробую, — и не дождавшись соглашения, которое и так подтверждается кивком, делает глоток и чуть морщится.       Какая-то странная мякоть то ли цитруса, то ли ягод в каком-то мелко раскрошенном нечто спускается по горлу.        —Скорее любитель это придумал, — Се Лянь фыркает, умоляюще на него смотря, — нет, я серьёзно, цзецзе, от этого варева язык ещё должен стать фиолетового цвета. Ну-ка?        —Нет, Сань Лан.              Хуа Чен хмыкает и ставит свою чашку Се Лянь, невинно и тихо произносит:        —А жаль, — он водит пальцем по кружке, загадочно бросая взгляды, на которые девушка не знает, что отвечать.        —Сань Лан, заигрываешь?        —Мгм?        —Я не очень понимаю, как на это реагировать, — честно признаётся Се Лянь, — как-то мой друг, пытался меня научить флиртовать, но вышло не очень, — смеётся она.        —Это он тебе сказал? Цзецзе, не верь ему, я думаю у тебя отлично получается.        —Откуда ты знаешь, я же с тобой ни разу ещё не флиртовала?       Весело признается она и осекается, это вряд ли нужно было говорить. Она немного озадаченно смотрит. Хуа Чен поднимает удивлённо брови.        —Оу, вот оно как? — он ухмыляется как-то лукаво, — Получается, цзецзе, не прикладывала никаких усилий, чтобы обратить моё внимание. Что же будет, если ты начнёшь флиртовать? Мне стоит опасаться?        —А я даю повод для опасений? Боишься? — и в конце добивает тихим подмигиванием, — А-Чен?       И она готова залиться краской, что и делает прекрасно, когда Хуа Чен просто откровенно зависает, смотря на неё. Она прикрывает лицо рукой, начиная сбивчиво говорить:        —Ну вот, ты видишь, боже, извини, я не хотела, — говорит она тихо, — меня…лицо сразу выдаёт, наверное красная сейчас как помидор, ха-ха-ха…        —Цзецзе.        —Не комментируй, пожалуйста, давай забудем.        —Цзецзе, — в этот раз звучит чуть громче и он настойчиво, но мягко убирает её ладони от лица, приближаясь.              Поцелуй отдаёт немного непонятной горечью. А щеки опаляют другие щеки. И как хорошо, что их не видно. Се Лянь сама себя в последнее время не понимает. То есть. Понимает, что и не совсем правильно поступает по отношению к Хуа Чену, к его пассии, по отношению к себе, в конце концов. Но снова поддаётся на какие-то соблазны, заключённые в Хуа Чене и от которых не может отказаться.       Хорошее литературное сравнение для неё — как в паутине себя чувствует. Прозаично, да. И Хуа Чен не похож на паука, а уж тем более на тарантула или чёрную вдову, но по ощущениям Се Лянь, как в паутине. Чем больше дёргается, вертится, хочет выбраться, тем сильнее липнет к ней. И в конце концов из темноты появляется это восьмиконечное нечто и закручивает её в липкий тесный кокон, чтобы потом обмазать слюной… нет, Хуа Чен не паук. Уже от этих мыслей становится неприятно, что она сравнивает тёплые, крепкие, вкусно пахнущие объятия с каким-то липким коконом, как у сладкой ваты. А вот сладкая вата, вполне подходит. Хочешь кусочек откусить, а в итоге всё лицо потом сладкое, липкое с ощущением волокон на каком-то участке коже, что нервирует тебя целый день. Нет, «нервирует» тоже не подходит под Хуа Чена. Тут скорее обволакивает, пленяет, затягивает, распаляет, желая хотеть большего, и не зная чего ты конкретно хочешь. Как будто много и мало одновременно.       В общем, Се Лянь приходит к выводу, что её опыта в жизни мало, чтобы описать, с чем сравнить это всё и дать диагноз, поставить галочку, закрыть гештальт. Потому что даже сравнивать с какой-то зависимостью ей кажется до ужаса неправильным, неверным и вообще… если у неё появляющиеся ассоциации только плохие, возможно, то что делает она, тоже плохо? Возвращающаяся совесть как всегда в нужный момент выстреливает в грудь, а потом сжимает сердце, чтобы кровь стекала по пальцам вниз в железное ведро. «Сердце обливается кровью» — точное название всему что она-он-они вместе устроили, затеяли.              «Подумай о той девушке, что находится в Пекине, какого ей не знать, что её молодой человек сейчас где-то целуется с другой»       «А потом он уедет к ней и будет вести себя как ни в чем не бывало и целовать её»              Се Лянь не-на-ви-дит себя. А Хуа Чена ненавидеть— сердце обливается кровью. Господи, и почему она такая…              Сил хватает на то, чтобы чуть оторваться. Оторваться самой, а не оттолкнуть.       Хуа Чен смотрит так плавно, обволакивает взглядом и кажется тянется обратно: — Цзецзе, — говорит он тихо с хрипотцой, приближая лицо и вытягивая губы. Вблизи видно следы зубов, мелкие трещинки и след «Пряного фритюра». Но внезапно «поумневшая» Се Лянь, удерживает его, уклоняясь и продолжает, как будто не замечает его намерений.        —Прости, я задумалась. Мои старые друзья…мы так давно с ними не виделись.       Выдаёт она, как заезженная пластинка. Возможно, есть вероятность, что если Се Лянь не хватит смелости, словарного запаса и ещё чего там должно быть…сказать через три-два дня: «прости, я передумала с тобой общаться», «извини, я ошиблась, нам лучше не общаться», «мне не нравится с тобой общаться», «ты мне не нравишься, давай прекратим общение», то Хуа Чен сам перестанет с ней дальше связываться, поймёт, что она никудышная и в конце концов сам это всё ей скажет, нет, напишет в сообщении и заблокирует, потом уедет. Господи, это похоже на сериал, который Ши Цинсюань советовал. А ей ещё казалось, что это всё выдумки, оказывается вот с кого, эти все истории пишут. Не хватает ещё им…эм…переспать?..        —Что? — запоздало он реагирует.        — Помнишь, я с ними вчера виделась, и они так заинтересовались фестивалем, — вопреки странным сложившимся мыслям, выдаёт она.       Се Лянь удивляется, как Хуа Чен старается что-то понять и вникнуть. В конце концов, кто после флирта и поцелуя в милом кафе, сразу перескакивает на тему друзей?        —Они тоже захотели пойти на фестиваль и теперь я даже не знаю…        —Ты не хочешь идти? — быстро проговаривает Хуа Чен, и его дыхание колышет её прядки. Может им стоит немного отстраниться друг от друга? В конце концов они в общественном месте. По крайней мере Хуа Чен не уверен, что расслышит что-то, потому что Се Лянь так тихо говорит. И это не плохо, это так удивительно, что они так наконец-то милуются. Но теперь у него ощущение, что он явно переборщил и перегнул, действуя так смело и практически на людях, пусть он и убедился, что их не видно за искусственными ëлками и вешалками.        —Нет-нет, я не это хотела сказать. Понимаешь, они будут там, но я хотела и тебя поддержать, а как тогда построить день и не будешь ли ты против, если вдруг нужно будет с ними общаться.        —Ты боишься, что не сможешь уделить время им и мне? — заключает он, переплетя их пальцы и облокотившись на спинку дивана, — Я не обижусь. Наоборот. Ты можешь меня им представить, если хочешь, — и добавляя уверенности скорее Се Лянь, — по правде говоря. Один мой коллега тоже приезжает на фестиваль. Но я не буду его встречать.        —Почему?        —Мне хватает его компании в Пекине. поэтому, пусть делает что хочет.              Се Лянь давит смешок, немного приходя в себя.        —Сань лан, это не жестоко?        —Нисколько. Для него все равно лучше гастрономический тур, чем экскурсии. И едет он сюда только из-за местной кухни.              Се Лянь кивает многозначительно.        —Поэтому мы можем встретить их на фестивале, пойти мило побеседовать в ресторане и проводить их до канатной дороги или автобуса, а дальше они предоставлены сами себе.        — Ты очень гостеприимный, — улыбается Се Лянь, — всегда такой чуткий?              Хуа Чен скалится хитро, вызывая мурашки по коже у неё. И это приятные мурашки, как иголочки по телу, которые цепляют своими скрытыми шипами и не дают освободиться, чтобы не вырвать лишний кусочек мяса из-под кожи, унеся за собой. Се Лянь пленяет эта колкость и очаровывает. Но Хуа Чен вдруг говорит как-то по-серьёзному:        —Цзецзе, в день фестиваля, точнее позднее, когда он закончится, — подбирает слова он, поглаживая пальцы в своей руке, — в конце дня тебе удобно будет приехать ко мне?       И ждёт ответа так, будто Се Лянь может сказать «нет». Се Лянь не может сказать «нет», хоть, наверное, и следовало бы. Хоть это выходит или выйдет за какие-то ещё рамки дозволенного. Но к своему сожалению:        —Да. Хорошо.       Се Лянь кивает понимающе, совершенно не придумав причин отказать.       Хуа Чен скажет. Хуа Чен непременно расскажет как есть. А там уже…             

***

             Пальцы нервно покалывают то ли от мороза, то ли нервозности. На площадке становится всё больше и больше людей. Говор перемешивается между собой, создавая шум и треск. Музыка доносящаяся на фоне, отовсюду давит. Сегодня солнечный день, на удивление. Неприятно солнечный.              Слишком ярко, слишком шумно, слишком некомфортное для зимы тепло. И в куртке становится жарко и ужасно липко от не заканчивающейся беготни. И пот стекает по спине.              Ледяные скульптуры блестят на солнце, собирая около себя туристов, которые галдят и становятся сами в очереди на фото рядом.       Сегодня пройдёт мероприятие, вечером награждение, поэтому торчать здесь ещё целый день.              Сегодня день, когда убегать некуда. И у Хуа Чена ком в горле застывает, когда он видит Се Лянь. Её щеки покраснели от мороза, а глаза блестят. Поцелуй в щеку– инициатива Хуа Чена, приветствие и короткое объятие. Не требующее объяснений, но получатся как-то кротко и нервно.        —Ты волнуешься? — спрашивает тихо Се Лянь.        —Конечно, нет. Всё идеально.       Утверждает ровно он, но всё равно тяжело выдыхает.       Она касается его плеча мягко, вверх-вниз, движение почти не чувствуется из-за плотной куртки.        — Да, я уверена в этом. А… — руку перехватывают пальцы, — можно её увидеть? Или ещё нет… позже?              Хуа Чен смотрит пристально и так тяжело, будто решает какой-то мучительный для себя вопрос, а после он улыбается.        — Пойдём? — кивает он, неотрывно смотря на неё.              Рука у Хуа Чена ледяная и сухая, пальцы цепко держат ладонь Се Лянь. Людей становится всё больше и больше. Они сгущаются, шуршат куртками и тыкаются в нос меховыми капюшонами. Слышится разного рода иностранный диалект и много-много других непонятных слов в речи. Наконец-то они доходят до небольшого ограждения. Хуа Чен молчит и останавливается.        — Надеюсь на твоё снисхождение, не суди меня строго, цзецзе.              Се Лянь поднимает глаза, и солнце отражающееся от льда, бьёт бликами. Фигура не сильно большая, но достаточно монументальная, чтобы запрокинуть голову.              Прозрачные пёрышки, вырезанная каждая прожилка и будто порхающий пух, сделанный из раскрошенного мелкого снега. Но нет чёткого обозначения одежды. Только иллюзорное ощущение, будто пёрышки — продолжение тела, исчезают, превращаясь в лепестки. Словно птица выпорхнула из цветов. Балерина держится лишь на одной тонкой ножке. Как будто в прыжке. Но держит её цветочная поляна внизу из тысячи эдельвейсов своим сцеплением цветов и листьев, которые не похожи друг на друга. И отсутствуют все физические законы. Отсутствует всё. Есть лишь эта скульптура и Се Лянь, которая как будто видит себя в зеркало. В старом зеркале себя забытую, она смотрит на себя своими глазами и на себя глазами фигуры. Линия губ легкая, образует улыбку. А взгляд нельзя поймать, не знаешь, куда она смотрит. Балерина буквально порхает.        —Со де баск.              Озвучивает Хуа Чен замысловатый балетный термин.        — Ты его сделала цзецзе, — и улыбается.              Улыбается так нежно и так тепло, что сердце разорвётся на части, не боясь. И будет разрываться снова, принимая это, проходя через эту боль и старательно спрятанные горечи.        — И всегда сможешь.              Заключает он, как неопровержимую истину, как правду, как что-то само собой понятное и неоспоримое.              Глаза застилает влажная пелена, они немного ноют от ярких лучей и бликов. Ей никто не говорил что-то настолько красивое. Что-то настолько невообразимое, во что хотелось поверить самой также, как этот человек. В последний раз, когда её так трогали слова, это было… ах, да, да. Опять. Это был опять Хуа Чен. Последний раз говоривший что-то настолько красивое про неё, а перед этим, снова Хуа Чен. И прошло не так много времени на самом деле, это были последние разы после долгого, очень долгого безликого одиночества. Уверено, непреклонно, пусть даже спорно, это был Хуа Чен.       Кто всегда так трепетно и всепоглощающе веря во что-то, что Се Лянь не до конца понимала. Как будто он разглядывал и видел в ней что-то прекрасное. И разум отказывался думать и называть это лестью. Потому что Хуа Чен такой…такой добрый, чуткий, нежный, но с другой стороны такой прямолинейный, упрямый с колкими словечками и игривым поведением, что не знаешь чего ожидать, и это всё настолько не противоречит, и Се Лянь правда готова утонуть в этой паутине, сладкой вате желая большего. Отчаянно желая всего в Хуа Чене.              Внутри себя с тоской и сокрушением Се Лянь признает простую истину.              Она любит его. Любит. Очень любит. И не знает теперь, как дальше, и что будет. Но она понимает про себя, что очень любит этого человека. Это чувство обрушивается на неё, как что-то огромное и тяжёлое, но в то же время мягкое и обволакивающее, как срывается с утончавшейся нити. Неисчерпаемая нежность и любовь к нему.       Возможно ей на память останется эта скульптура до весны, пока она не растает. И приходя теперь сюда, Се Лянь сможет любоваться ей.        —Цзецзе, ты узнаешь эти цветы? Это эдельвейсы, — Хуа Чен по-своему определяет затянувшееся молчание, и ему становится до неловкости страшно, что он слегка перегнул. Опять, — внутрь я поместил лампочки, и когда наступит темнота они загорятся и… —Лянь-Лянь!              Голос звонкий доносится почти оглушительно и резко. Будто они вышли из шумонепроницаемой коробки.              Шуршание куртки, скольжение ботинок и Ши Цинсюань спотыкается-падает-летит широко, расставив руки и сваливается в объятия. Крепко-крепко обнимает так, что стëганая куртка издаёт такой звук сдувшегося матраса, покачиваясь в стороны. Се Лянь ещё не пришедшая в чувство от чувств стоит неподвижно, моргая и не соображает, что ответить.        — Господи, как мы давно не виделись. Как я рад! Наконец-то! — смеётся он громко, прям на ухо. Цинсюань смотрит в лицо — его щеки красные, как спелые яблоки, глаза блестят от мороза. Он шмыгает носом, улыбается широко.              Се Лянь теряется в самых разных эмоциях, которые переживает в одночасье. И как она рада, что рядом оказывается Ши Цинсюань, в которого без зазрения совести можно уткнуться и передохнуть и который подхватит её в случае, если она упадёт. Она смеётся, утыкаясь в холодный дутый пуховик. Пытаясь скрыть мокрые глаза.        —А-Цин, мне не верится. Я так рада, — улыбается она, пытаясь успокоиться.              Понимая, что сзади стоит Хуа Чен. Что по отношению к нему это немного не тактично и неправильно. И вообще ситуация может показаться двоякой и надо бы сейчас объясниться и представить их друг другу. Но Ши Цинсюань видимо замечает невольного свидетеля и, оглядывая того с ног до головы, издаёт едва слышное «ой».        —А ты, наверное, Хуа Чен! Я тоже рад тебя встретить вживую, — покачиваясь, держа в объятиях Се Лянь, он задорно говорит, — Хе Сюань где-то в толпе потерялся сзади. О, а вот и он! — указывает он куда-то в сторону.        —А… Ши Цинсюань–мой друг, о котором я тебе рассказывала, — объясняет наконец-то Се Лянь, когда предоставляется момент вывернуться из этих крепких объятий, — Ши Цинсюань, это Хуа Чен–скульптор, про которого я говорила.              Се Лянь спотыкается после «Хуа Чен» и перед «скульптор», а сам Хуа Чен невольно выжидающе любопытно смотрит из-под ресниц продолжение своего определения в разделе знакомых. И, к слову, остаётся раздосадован немногим. Не «друг», и на том спасибо. Не «знакомый», иначе бы Хуа Чен не удержался подыграть и нараспев произнести «насколько он хорошииииий знакомый». Но чтобы просто «скульптор»… Здесь у него даже фантазии не хватит обыграть. Да и звучит это ещё настолько сухо «скульптор» и безучастно…        —Да, точно. Знакомы заочно, а теперь лично, да? — подмигивает он, на что Хуа Чен лишь приподнимает бровь. — Я о тебе наслышан в самом хорошем смысле.        —Цинсюань… — удрученно тихо звучит от Се Лянь.        —Да? — улыбается Хуа Чен, а его глаз немного щурится и смотрит на девушку. — Что же могли рассказать про самого обычного скульптура?              Цинсюань смеётся задорно, приобнимая Се Лянь:        —Где же мой верный спутник? Хе-сюн, иди уже сюда! С ним невозможно ходить по людным местам.              К ним медленно приближается тёмный силуэт. Хе Сюань шаркает по снегу и недовольно морщится от холода, смотрит немного так нервно.        —Здесь громко, ничего не слышу, — ворчит он, подходят ближе и оглядывая всех, — о, твоё, да? — кивает он на скульптуру рядом.        —Ой, точно, это что твоя скульптура? — всматривается Цинсюань, подходя ближе, — Ну вылитая, А-Лянь, не зря были все эти сеансы.              Се Лянь давит в себе приступы испанского стыда, но жар на щеках никуда не девается.        —Сань Лан, скульптура получилась…у меня не хватит слов описать, насколько она прекрасна, — говорит наконец-то Се Лянь, потому что просто не может оставить это нетронутым, — я никогда не видела ничего подобного, это невероятно. Уверена, ты победишь.       Не зная, как ещё выразить свои чувства, добавляет она, заламывая пальцы. Наверное, у неё получилось бы лучше сказать, не будь рядом лишних ушей. И, возможно, глаз. Но выходит, по мнению Се Лянь…такое себе.       Хуа Чен улыбается с непонятной горечью и тихо говорит:        — Мне не важна победа. Я просто хотел посвятить скульптуру тебе.              На это Се Лянь не знает, что сказать, поджимая губы.        —Спасибо, Сань Лан. Для меня это очень ценно.       Ей хочется поцеловать его сейчас или хотя бы обнять, но чувствует неловкость и будто не к месту эти чувства. Поэтому может только смотреть на его задумчивый профиль. Однако Се Лянь не подозревает, что подобные чувства одолевают не только её.       

***

             Му Цин смотрит цепко из-под модных солнце защитных очков, таких ещё острых, накинутого шарфа на голову, обмотанного вокруг шеи. Сжимает локоть Фен Синя и кажется такой недовольной почему-то. Фен Синь осторожно жмёт руку Хуа Чену. Обменивается дежурными словами и изучающе смотрит исподтишка.       Цинсюань что-то громко говорит, размашисто жмёт ладонь, хлопает по спине как старого друга, и даже Му Цин улыбается ему сдержанно. Но что-то в воздухе повисает. Какое-то странное ощущение. Которое, кажется, задевает не только Се Лянь.              На фестивале суматошно, много людей да и вообще присутствие Хуа Чена пока не нужно, только вечером объявят результаты.       Ши Цинсюань — главный двигатель этой компании, всюду ходит с камерой делает короткие истории на свой канал и весело смеётся.       Они доходят до тематического кафе в русско-народном стиле и, простояв ещё минут пятнадцать в очереди, занимают столик. Даже меню хватает только на троих: как раз на них по парочке.        —Се Лянь, Се Лянь, — зовёт с другого края стола Ши Цинсюань, — а ты не знаешь до скольки будет это всё мероприятие?              Се Лянь вопросительно смотрит на Хуа Чена, и он тут же отвечает:        —Вечером в семь объявят результаты, а выставка открыта до десяти вечера.        —У нас есть время ещё прогуляться, — заключает Цинсюань.        —Тебе мало прогулок на сегодня? — скептически замечает Хе Сюань, листая меню и пальцами закладывает интересующие страницы.        —Ну, это же для блога-а-а, — тянет он, облокачиваясь на плечо соседа и тоже изучает меню.        —Какая прелесть, а ты оказывается популярен, я даже не знала об этом, — хмыкает Му Цин.        —О да, так это ещё не всё. Директ завален и идёт бурное онлайн голосование.        — Есть номинация «зрительские симпатии»?        — Конечно! — и чуть понизив голос до вкрадчивого Цинсюань добавляет, смотря в сторону Хуа Чена. — Хотя, если бы с работами выставляли фотографию скульптора, ни у кого не было бы и шанса против этой ходячей харизмы.              Хуа Чен скептически поднимает брови на одновременно уделённое внимание всех:        — Если кого-то заинтересует как я выгляжу, они без проблем смогут меня найти в общем доступе.        —Наш скульптор такой известный, что имеет свою страничку в википедии? — замечает чёрноволосая.        — Да, только написана там правда или нет, я ручаться не буду, — смеётся Хуа Чен.        — Думаю, когда ты победишь сегодня, то новое интервью станет поводом обновить ту статью.       Се Лянь радостно улыбается, вспоминая скульптуру и также вспоминая, что совсем забыла хоть как-то связно что-то сказать про неё.        — Такая уверенность, вот это да. Тебе что, правда понравилась та скульптура? — у Му Цин всегда выходило задавать самый обычный вопрос и ставить в неловкое положение. Удивительное качество.        — Да, очень.        — Потому что с тебя сделали?              Се Лянь непонимающе на неё смотрит. Раньше подобная формулировка могла заставить её оправдываться или смутиться, но сейчас она ровным счётом ничего не испытывает. Только спокойствие и непонимание. И неловкость за показушную прямолинейность.        — У Сань Лана всегда красивые работы. Мне они очень нравятся, — последнее она адресует больше Хуа Чену, повернув к нему голову. Только сейчас она замечает его странное выражение лица.              Му Цин мычит в ответ сухо «всё ясно», смотря обратно в меню. Между тем Фен Синь включается, внезапной фразой:        —Мы слышали от Се Лянь. Спасибо, что помогли ей со студией. Надеюсь хлопот было немного.              Се Лянь неприятна сложившая ситуация. Как будто за неё извиняются.        —Не нужно благодарностей, — просто говорит Хуа Чен, — и не нужно формально ко мне обращаться, можно на «ты». А со студией мне было не сложно помочь. Если у вас возникнут вопросы, можете тоже обращаться. Друзья цзецзе–мои друзья тоже, — заключает он.        —Да, мы подумаем, — тянет как-то странно Му Цин, — если мне нужна будет статуя Се Лянь я непременно обращусь к тебе.        —Му Цин, — Се Лянь кажется давно так не ощущала подступающей злости и уязвимости. Но, как ни странно, чувствовала несправедливость за Хуа Чена.        —Ну что ты, если хочешь, я могу сделать и твою скульптуру. В подарок твоему парню. Мне не в первой выполнять подобные заказы.              Хуа Чен озвучивает это так легко и просто, даже легкомысленно, вальяжно подпирая подбородок. Расставляя акцент таким образом, чтобы у всех за столом явно сложилось нужное впечатление. По крайней мере у Му Цин складывается нужное впечатление. Она багровеет. Кажется только до Фен Синя смысл не сразу доходит.        —Та-ак, ребята. Ну что вы? Сейчас пересажу вас, — вклинивается Цинсюань, разряжая обстановку, — похоже между Му Цин и Хуа Ченом образовалась химия, смотрите, дорогие, чтобы не взорвалась! — смеётся он, локтем толкая Хе Сюаня. Явно намекая, что-нибудь тоже сказать.        —Цинсюань, ты со своими шуточками когда-нибудь проблемы себе найдешь, — не выдерживает Му Цин, направляя своё негодование на него.        —Оу, как страшно. Тогда я попрошу Хе-Сюна за меня заступиться. Да? — наклоняется он, беря под локоть соседа.        — Я бы глянул на это. Ставлю сто юаней, что Хе Сюань и пяти секунд не выдержит, — раззадоривает Хуа Чен.        — Давайте будем хулиганить на улице, пожалуйста?        — Ты права цзецзе, пусть дерутся без нас, ты что-то уже выбрала? Я советую этот пирог, — нежно говорить он, переводя всё своё внимание.        —Хуа Чен, если бы ты сидел не так далеко, я бы тебе ответил, — подаёт голос Хе Сюань.        —Не слышу тебя–далеко сидишь, — парирует тут же он.       

***

             Сумерки приходят рано, и вместе с ними зажигаются огни.        —А давайте пройдемся по Сунгари? —предлагает Цинсюань, — она сейчас замёрзла и можно мешком дойти хоть от одного берега до другого.        —Пешком? Гулять по замершему озеру? — с сомнением комментирует Хе Сюань.        —Вот именно, когда ты ещё сможешь пройтись пешком по замершему озеру? — не унимается друг. — Давайте возьмём вина, будем идти, пить, петь песни и смеяться.        —По замерзшему озеру? — всё не унимается Хе Сюань.        —На сколько это безопасно вообще? — спрашивает Фен Синь. — Хоть я и слышал, что зимой здесь часто так ходят, но не опасно ли?        —Я ни разу так не ходила, — признается Се Лянь, — хоть живу достаточно долго здесь.        —Вот видишь. Это будет такой заключающий момент вечера. Ледяные скульптуры, вино и прогулка по озеру.        —Му Цин, что скажешь? — интересуется Фен Синь.        —Сомнительно, но почему нет. Нам же не хватает стресса в жизни, — драматично закатывает она глаза.        —Сань Лан, всё хорошо?       Хуа Чен выглядит задумчивым и немного отстранëнным. Странное чувство подбирается в груди, как волны накатывают.        —Да. Можем пройтись прогуляться. Но потом нужно вернуться за машиной, — улыбается он больше для спокойствия Се Лянь, переплетая с ней пальцы.        —Что такое, господин Хуа? Мы Вам уже надоели нашим обществом, и Вы хотите от нас поскорее избавиться? — замечает Му Цин, кидая взгляд на их руки.        —Вы невероятно проницательны, — растягивает тихо он.        —Ты мог бы и не говорить так прямо, мы это уже поняли, — видимо слова Хуа Чена всё-таки задели её и теперь казалось, что Му Цин действительно обижена.        —Но я не могу похвастаться лицемерием, — удивлено и наигранно искренне пародировал Хуа Чен, замечая обернувшегося в недоумении Фен Синя, который с вопросом смотрел на них и хотел было уже что-то сказать. Но Цинсюань обхватывает локоть Хуа Чена и хлопает по спине, посмеиваясь:        —Понимаю-понимаю, ты наверное устал очень. Столько бессонных дней и ночей корпел над скульптурой. Но итог потрясающий. Ставлю тысячу юаней, что именно она победит в этом сезоне! И вообще, если мы все согласны пойдём уже, — подталкивает он остальных, беря на себя роль ведущего.              Се Лянь мысленно посылает благодарности Ши Цинсюаню. В конце концов, она просто не понимает в какой момент что-то пошло в общении её друзей не так и откуда такие претензии и издёвки к друг другу. Нет, Му Цин тоже не подарок, но она не из задир и первая не полезет, только если её не обидеть. А Хуа Чен, как Се Лянь могла понять, за словом в карман не полезет. Он может и проигнорировать какие-то мелкие нападки, но потом церемониться не станет и сглаживать углы тоже. Наоборот, будет даже провоцировать. Что ж, в этом они с Му Цин похожи, — неутешительно заключает Се Лянь.        —Сань Лан, точно всё в порядке? — и тише добавляет, — Не обращай внимания на Му Цин, она не серьёзно, — умоляюще смотрит на него.       Хуа Чен ранее выглядевший хмуро, расплывается в улыбке, тоже наклоняется и шепчет на ушко:        —Нет, всё хорошо. А что такое? Цзецзе, неужели ты думаешь, что я буду всерьёз ругаться с твоей подругой? — наигранно дуется он.              Се Лянь, сомневается в его словах.        —Между вами с Му Цин…что-то произошло, да?        —Нет, — отвечает он слишком быстро и резко, но после добавляет тише и мягче, — прости, наверное, это из-за усталости, и все-таки я немного переживаю.        —Да, я понимаю, — кивает она, сжимая его руку, — ничего страшного, может тогда мы попозже встретимся? Чтобы ты отдохнул?        —Не нужно, давай всё оставим в силе, пожалуйста, — почти умоляюще смотрит он, будто у него забирают что-то ценное.        —Ладно, хорошо, — кивает Се Лянь, не хотя спорить, но явно не понимая его. Хотя впрочем, недоразумения за сегодня её уже так вымотали, что она говорит себе не обращать на них внимание.              Они идут по огромному простору, снег где-то скрипит под ногами, ближе к берегу катаются на коньках дети и взрослые.        —Обалдеть. Мы на льду. Идём по замёрзшей реке! — не унимается всё Цинсюань, снимая себя и всё вокруг, держа в одной руке телефон, а другой цепляясь за локоть Хе Сюаня, по нос в застегнутой куртке и капюшоном на голове.        —Конечно, это всё круто, но он правда нас всех выдержит? — топает несколько раз ногой Фен Синь, отбивая подошвой лёд.        —Ну ты давай посильнее бей, чтобы мы точно все провалились, — замечает Му Цин, дëргая того.        — Фен Синь, смотри! — кричит Цинсюань, демонстрируя как он прыгает на одном месте, — Вообще не единого хруста!       С восторгом в глазах демонстрирует он.        —Ты мог бы подальше демонстрировать это?! — возмущается Хе Сюань.        —Да ладно тебе, Хе-сюн. Что такое, Фен Синь? Му Цин тебя остепенила, и теперь мы пай-мальчики? — смеётся Цинсюань и в этот момент ожидаемо поскальзывается и лопатками ударяется о лёд под гаркающий хохот Фен Синя.        — Так тебе и надо! Это тебе в отместку!        — Мне кажется, или был характерный хруст? — протягивая ладонь и помогая встать замечает Хе Сюань, с подозрением оглядывая вокруг себя.        —Тебе не кажется, это хрустят кости у Цинсюаня, — не перестаёт смеяться Фен Синь.        —О-о-очень смешно, нет, чтоб другу помочь, поинтересоваться, не убился ли он, — цокает парень, потирая ушибленное место.        —Лёд очень прочный, не волнуйся, главное не прикладывать усилий, чтобы это доказать, — посмеивается Се Лянь.        — И ты туда же, А-Лянь! — пыхтит Цинсюань наигранно.        — Это всё смешно, но я тоже услышал характерный хруст, цзецзе, — тише замечает Хуа Чен, придерживая её локоть.        — Надеюсь, что он себе ничего не сломал. Но мы ушли достаточно далеко от края, лучше бы держаться ближе к берегу, там лёд толще.       Наверное она права, и Хуа Чен просто себе всё накручивает. И вообще напряжëн из-за чего попусту тревожится. Он заставляет себя расслабиться.        —Я всё хотела спросить, — начинает Се Лянь, игнорируя шум на фоне, — после ты пригласил к себе. Надолго ли это?        — Мне бы хотелось поужинать и отметить с тобой. Обещаю, что не буду тебя задерживать. Но, если что, всегда можно снять соседний номер, чтобы ты не возвращалась поздно.       Се Лянь про себя боялась озвучивать предложение от Хуа Чена переночевать. Да, он уже ночевал у неё в гостях, но это было… до всего. А сейчас они, как бы в более однозначных отношениях, которые неоднозначные, но и ночевать друг у друга явно будет смущающе. По крайней мере для Се Лянь. И Хуа Чен, видимо, понимает это, раз предлагает другой номер.        —Необязательно, правда. Сань Лан, отдохни немного, а я завтра свободна, и мы можем перенести ужин…        —Нет, — отрезает ровно он, — хочу сегодня.       И это настойчивость впервые проявляется так. Хуа Чен раньше не был настолько категоричен, и это сейчас ставит девушку в замешательство. Се Лянь мучает много вопросов и сомнений и недолго думая, она спрашивает:        —Сань Лан, такая спешка, потому что ты скоро уедешь?        —Нет, не волнуйся. Я ещё даже не брал билеты обратно, — без колебаний отвечает он, пожимая плечами.        — А ты не заинтересован вернуться быстрее? Тебя в конце концов ждут, — сама не зная к чему клонит, задумчиво сказала она. Неужели, думает, что таким образом что-то узнает. Однако она пытливо бросает взгляды на него, ловя ответный вопросительный и весёлый взгляд.        —Цзецзе, я тебе уже надоел, и ты хочешь, чтобы я поскорей уехал? — лукаво щурится он, — не волнуйся Эмин в надёжных руках.        —А сам ты бы хотел поскорее вернуться? — спрашивает Се Лянь тише, впиваясь ногтями в свою руку. Желая узнать правду, но так её боясь.              Хуа Чен улыбается как-то грустно, и после недолгой паузы почти шепчет:        —Я бы хотел остаться с тобой, — смотря прямо и решительно на девушку.              Се Лянь смотрит в ответ без смущения, только с неясным Хуа Чену сомнением и впервые во взгляде осуждением. Не мягким снисходительным осуждением, как за его шутки или колкости, а действительно с тем самым холодным порицанием. Он тушуется, и в мгновение всплывают внутри мысли, что он сделал не так, может это снова перебор, может он слишком увлёкся, опять переступил черту или не так понял? Он что-то не так сказал? Он что-то не так сделал?        — Прости, всё хорошо? Я, наверное, не так выразился, — тревожно пытаясь вернуть как было он говорит и говорит.       Но Се Лянь не слышит. Внутри неё что-то с хрустом ломается и осознание безысходности, стыда, неприятия захлёстывает яростно. Хочется бросить всё и убежать и больше никогда не смотреть на себя. Хочется повернуть время вспять и изменить тот вечер. Но в то же время невероятно больно и горько от осознания, что этого всего, смысл которого заключён в Хуа Чене, не будет. Се Лянь мучается и стыдится, осуждает саму себя, не зная как быть. Но понимает, что так быть уже не может.        —Я знаю про «золотую ветвь», — говорит Се Лянь на одном дыхании, смотря прямо в глаза и наблюдая, как постепенно смысл слов доходит до Хуа Чена, и, к сожалению Се Лянь, на его лице отражается неподдельный ужас.