Искренность

— …Я тоже, Астарион. Я тоже хочу, чтобы между нами все было по-настоящему. Когда он затевал этот сложный, безмерно выматывающий и невероятный для него самого разговор, то сам не до конца верил, что все обернется именно так. Даже решиться на слова было сложно, невозможно, немыслимо. Только за сегодняшний день Астарион три раза порывался бросить все, оставить как есть и прекратить тянуться к тому, что для него недоступно. Тянуться к той, кто для него недоступна. Но каждый раз, стоило ему снова мысленно струсить и отступить, перед глазами возникала Тав. Ее улыбка, искренняя и добрая, которой она по какой-то нелепой причине награждала его каждый раз, когда видела, даже если он вел себя хуже высокомерного балдурского вельможи. Ее жертвенность и понимание, с которыми она всякий день подставляла ему руку или шею, стоило ему проголодаться. Ее решительное лицо, с которым она сутки назад бросила практически самоубийственный вызов Юргиру, лишь бы добыть для Астариона жизненно важную информацию. Это выходило за рамки того, на что были готовы для него прошлые жертвы. Откровенно говоря, все их отношения уже давно покинули эти рамки, просто Астарион малодушно отказывался себе в этом признаваться. Никто и никогда не делал для него столько, сколько делала она. Никто не пытался понять его, узнать его настоящего и продолжать копаться в потемках его умерщвленной хозяином души, один раз попавшись на удочку выученного обаяния. Еще никогда в нем не было столько давно забытого желания кого-то защитить. Настойчивого осознания того, что она заслуживает куда большего, чем привычные ему пошлые страсти и фальшивая лесть. Тав заслуживала хотя бы знать правду. Правду о том, кто он на самом деле, чего хотел от нее изначально и чего хочет для нее сейчас. Астарион не ждал от нее понимания, хоть и надеялся на него в тайне даже от самого себя. Еще несколько минут назад, когда он шел к ее палатке, в голове вихрем проносились самые вероятные варианты развития событий: от ее молчаливого отстранения до слез, криков и закатанной прямо посреди лагеря истерики. Но Тав была абсолютна спокойна. Он рассказал ей все, открыл свою фальшивую и лживую натуру, которую в нем веками взращивал Касадор, а она до сих пор от него не отвернулась. Как будто знала все с самого начала. Видела его насквозь с первой встречи, и на самом деле это он пал жертвой ее притворной наивности и веселья. Словно расставляя Тав ловушку, он добровольно пришел в ее собственную, более хитрую, широкую и профессиональную. Однако Астарион смотрел в искренние большие глаза девушки и понимал – нет и не было никакой ловушки. Лишь непонятно откуда взявшаяся любовь, что плескалась в глубине ее зрачков. И от этого становилось тошно. — Только… — вампир неловко сцепил между собой пальцы обоих ладоней, и с отчаянием обнаружил, что впервые за много лет у него дрожат руки, — я не знаю, как это – «по-настоящему». У меня за плечами лишь двести лет лжи, дорогая, и даже если было что-то искреннее в моей прошлой жизни, я давно это позабыл. Все что я знаю о близости – любой близости с кем бы то ни было – это как использовать ее, чтобы заманивать к нему жертв… Наверное, не будь его трахея уже двести лет покрыта изнутри некротической магией, сейчас бы у него перехватило дыхание. В какой-то мере Астарион надеялся оставить в секрете то, что сейчас собирался сказать. Может быть малодушно надеялся, что до этого не дойдет. Тав должна была отвергнуть его быстрее, чем он успел бы поведать, что его главное «достоинство» в этих отношениях – тоже ложь, приносящая нестерпимую боль. — И хоть я понимаю, что между нами все по-другому… «быть» с кем-то по-прежнему ощущается, как нечто… грязное. Вызывает отвращение, ненависть к самому себе. Я.. Я просто не умею по-другому. Как бы мне этого ни хотелось. Тав молчала. Лишь смотрела на него вот этим своим чистым преданным взглядом, в котором не читалось и намека на то, что сейчас все может закончиться. Стоило бы догадаться – это ведь только у Астариона все всегда сводилось к сексу по той самой отвратительной причине. Наверное, эта «бабочка» сидела в его похотливых сетях не так уж и крепко, раз ее не спугнуло даже такое бьющее по самолюбию признание. По мнению Астариона, открытие того, что твой искусный любовник не испытывает с тобой в постели ничего, кроме отвращения, должно было быть, по меньшей мере, отталкивающим. Но Тав как стояла не шелохнувшись, и даже ни одна ее мышца не дернулась, выдав бы тем самым ее неприязнь. Ей, кажется, действительно было все равно. — Я дорожу тобой. Бесконечно. Эти слова прозвучали, словно небесное благословение среди неожиданно полностью затихшего лагеря. Они были столь однозначными и недвусмысленными, так непохожими на все то, что ей все эти месяцы говорил сам Астарион, что неожиданно для себя самого он не смог в них поверить. Как Тав может бесконечно дорожить им после всего того, в чем он ей тут признался?! — Что, правда?.. Вопрос этот вышел настолько жалким, даже голос надломился, не в силах вытянуть на себе груз сомнений в голове вампира. Астарион внимательно вглядывался в ее глаза, ища там признаки привычной и знакомой ему лжи, но не находил ни одного. Она была кристально прозрачна, как те резные фужеры из дорогого стекла, которые так сильно любил Касадор. Тав не стала ему отвечать. Может быть, она уже поняла, что словам он никак не в силах поверить. Ибо слышал и говорил сам слишком много лжи, что уже перестал верить в силу слова. Поэтому она ничего не сказала. Лишь шагнула вперед и заключила ничего не понимающего вампира в крепкие объятия, едва не заставив его упасть на грязную землю. На секунду Астариону показалось, что его остановившееся двести лет назад сердце снова возобновило свое биение. А может быть оно действительно на мгновение сбросило с себя некротические оковы Касадора и несколько раз оглушительно ударило по его грудной клетке. Ибо Астарион был уверен: что-то прямо сейчас проломит ему ребра с бешеной силой. Он замер в исступлении, чувствуя, как жар ее живого тела соприкасается с его мертвым холодом. Разбавляет его. Растворяет в себе. Он уже не помнил, когда в последний раз его хоть кто-то просто обнимал. Без желания мокро поцеловать. Не цепляясь при этом за него, словно за спасательный круг, и не умоляя не останавливаться. Вне намерения выпить всю его кровь до последней капли и обратить в безвольного раба. Обычные объятия оказались настолько незнакомыми, что он в первые мгновения даже не смог должным образом отреагировать. Так и стоял, огромными глазами глядя в пустоту, пока руки сами собой не сомкнулись на спине Тав и не притянули ее тепло ближе. Он не был уверен, что сможет забыть этот момент хоть когда-то, даже если Касадор продержит его в рабстве еще тысячу лет. — Ты… Ты полна сюрпризов, как оказывается, — неловко отшутился вампир, когда Тав с улыбкой отстранилась от него. Впервые от его вампиризма выискался хоть какой-то реальный толк – будь он живым, стоял бы сейчас с лицом цвета вареного рака. — Скажу честно, я понятия не имею, что мы делаем. И что будет дальше. Но я знаю, что вот это… Он протянул руку и мягко вложил ее маленькую ладонь в свою. Снова это тепло. Кажется… Кажется, он впервые за долго время осознал, насколько действительно теплыми бывают живые люди. —…Вот это лучшее, что случалось со мной за последние двести лет.