Глава 1

Пыль веков, смешанная с гарью и запахом смерти, висела в воздухе плотной завесой, окутывая и без того истерзанный город. Конвой, словно стальная змея, продирался сквозь этот апокалиптический пейзаж, оставляя за собой шлейф грохота и крошащихся обломков. Обреченные, пустые взгляды солдат, выглядывающих из разбитых окон, скользили по этой процессии, полные усталости и безразличия к происходящему. Они видели слишком много смерти, чтобы удивляться ещё одной порции. Далеко, за пеленой пыли, доносились раскаты артиллерии – зловещая симфония разрушения. Где-то там, в эпицентре ада, шла ожесточенная борьба за каждый сантиметр истерзанной земли. Танк-паук, этот кошмарный механизм войны, неуклюже карабкался по руинам, словно гигантское насекомое. Шесть его конечностей цеплялись за крошащийся бетон, тяня бронированное тело вперед. Но жажда разрушения оказалась сильнее осторожности. Один неверный шаг, и опора дома подломилась. Раздался оглушительный грохот, и верхние этажи обрушились на танк, погребая его под тоннами обломков. Механизированное чудовище, еще недавно внушавшее ужас, превратилось в бесполезную груду металла. Солдат, наблюдавший за гибелью машины, произнёс в рацию: "Единица потеряна." Голос его был хриплым и безжизненным, словно эхом из могилы. БТР, словно скользя по обледеневшей дороге, мчал по усеянной щебнем улице. Бронированный кузов был забит солдатами – лица усталые, глаза запавшие. На крыше грозно возвышались автоматические турели, но они давно уже превратились в бесполезные муляжи. Системы наведения вышли из строя, лишив их способности различать врага. Водитель, вцепившись в руль побелевшими пальцами, жадно затягивался сигаретой, пытаясь заглушить тошнотворный запах гниения, пропитавший все вокруг. Этот запах въелся в кожу, в одежду, в саму душу. Проезжая мимо импровизированного поста, водитель бросил мимолетный взгляд на военнопленных. Они стояли на коленях, опустив головы, ожидая своей участи. Среди них были и дети, едва достигшие четырнадцати лет. Их лица были грязными и испуганными, но в глазах еще теплилась слабая надежда. Двое солдат, с лицами, словно высеченными из камня, методично расстреливали пленных одного за другим. Каждая пуля обрывала чью-то жизнь, унося с собой мечты и надежды. Когда пятое тело рухнуло на землю, солдаты переглянулись, не решаясь тратить больше патроны. Взгляд их был пустым и отрешенным, словно они уже давно перестали видеть в этих людях живых существ. Они достали ножи и начали хладнокровно перерезать глотки. Кровь хлестала на грязный асфальт, смешиваясь с пылью и щебнем. Контролирующий процесс солдат даже не взглянул на происходящую расправу. Он лишь бросил мимолетный взгляд на БТР, который вскоре скрылся за руинами здания. В одной руке он сжимал хрипящую рацию, а в другой – помятую консервную банку, свой скудный завтрак. На одной из немногих уцелевших крыш зданий, солдат в замызганной форме напряженно вглядывался в город через бинокль. Пейзаж был испещрен воронками, обломками и обугленными останками. За его спиной грохотала зенитная батарея, изрыгая в небо смертоносные снаряды. В этот момент солдат заметил, как танк-паук, словно гигантский паук, взбирается по обломкам соседнего здания, чтобы занять выгодную позицию. Мгновение, и его ствол зафиксировался на цели где-то вдали. Раздался оглушительный выстрел, поднявший в небо комья пыли и обломков. Здание под танком задрожало и покрылось сетью трещин. Танк-паук быстро сменил позицию, исчезнув в подземных туннелях, словно призрак. На главной площади, когда-то бывшей символом города, а теперь превращенной в кладбище, двое солдат пытались поднять знамя. Десятки мертвых тел, усеивающих площадь, были безмолвными свидетелями их усилий. Лица солдат были напряжены и перемазаны грязью, руки дрожали от усталости. Спустя несколько мучительных минут они наконец-то закрепили знамя. На фиолетовом полотнище красовалось черное солнце – символ “Последнего Батальона”. Солдаты бросили на знамя быстрый взгляд, в котором читалась смесь гордости и отчаяния, после чего молча отсалютовали. Через мгновение они исчезли в лабиринте руин, словно растворились в самой смерти. ***** Пыль, эта вездесущая спутница войны, осела и на мне, тонким слоем покрывая бинты, стальные пластины, даже гладкую поверхность лицевой маски. Я не чувствовал её, как и ничего другого. Лишь холод, пронизывающий до костей, и этот вечный, навязчивый запах гнили, источник которого оставался загадкой. Казалось, он исходил изнутри меня самого. Вдалеке, словно муравьи, копошилась группа солдат, занятых грязным делом – мародерством. Они обыскивали трупы. Своих, чужих – неважно. Важно лишь то, что они могли найти: оружие, патроны, жалкие остатки еды и воды, способные продлить их существование еще на несколько дней. Я не испытывал к ним ни отвращения, ни осуждения. Инстинкты, когда-то определявшие мое отношение к подобным вещам, давно притупились, если не исчезли вовсе. За моей спиной, словно тени, стояли двое. Верные, преданные. Они не задавали вопросов, не требовали объяснений. Просто стояли, настороженно оглядываясь по сторонам, готовые в любой момент закрыть меня собой от опасности. Что я для них значу? Сам не знаю. Просто чувствую, что дал им что-то, чего они отчаянно искали – цель, веру, может быть, даже надежду. Хотя, в этом проклятом месте надежда – самый опасный и губительный из пороков. Передо мной выстроилась колонна грузовиков, закопченных, изрешеченных пулями и осколками, словно переживших не один десяток сражений. Из них высыпали новобранцы, смущенные и перепуганные. Они неохотно покидали кузова, словно предчувствуя, что это их последний путь. Их взгляды были полны страха и неуверенности. Я молча наблюдал за ними, сканируя их взглядом, словно сталь, проникая сквозь броню их юных и неопытных душ. Обмундирование – жалкое зрелище. Штурмовые винтовки старой модели, видавшие виды. Униформа и броня изношены и залатанные, словно собранные из обносков. Большинство без шлемов, лишь у немногих на головах были старые каски. На спинах – небольшие ранцы, а на шее – респираторы, болтающиеся бесполезным грузом. Они надеются, что это их спасет от химической заразы, витающей в воздухе? Наивные. Ветераны, стоящие поодаль, смотрели на прибывшее пополнение, словно на стадо обреченных овец, которых ведут на бойню. В их глазах читалось знание. Они уже видели это раньше. Они знали, кто и как умрет. Кто погибнет под гусеницами бронетранспортера, кто будет разорван в клочья взрывом снаряда, кто будет погребен под обломками рухнувшего здания, а кто задохнется от ядовитых газов. Лишь немногие из них переживут первые бои. Между новобранцами метался Фенрих, тщетно пытаясь построить их в ровные шеренги. Лицо его было красным от напряжения, а голос срывался. Слишком молод, слишком неопытен. Он, словно яркая птица, попал в клетку с хищниками. Парадно-выходная униформа, без единого пятнышка грязи, фуражка, постоянно съезжающая набок, респиратор, позвякивающий на поясе. Он явно не привык к подобной обстановке. Скорее всего, его выдернули прямо из академии и бросили на передовую, в самое пекло. Я видел в глазах новобранцев разные оттенки страха. Некоторые отказывались подчиняться командам Фенриха, огрызаясь и матерясь. Дезертиры. Они уже сломлены, потеряли всякую надежду. Другие, напротив, мгновенно вставали в строй, вытягиваясь по стойке “смирно”. Штрафники. Они знают, что любое неповиновение повлечет за собой еще более жестокое наказание. И, наконец, третьи – вяло и безразлично выполняли команды, двигаясь как во сне. Отчаянные. Им уже все равно. Они пришли сюда, чтобы умереть. Фенрих смотрел на них с растерянностью и непониманием. Он явно не знал, как с ними справиться. Он казался мне ребенком, попавшим в мир взрослых, жестоких и озлобленных. Я не испытывал к нему ни жалости, ни сочувствия. Лишь холодное равнодушие. В этом месте жалость – непозволительная роскошь. Лишь пара минут, и этот хаос был худо-бедно упорядочен. Две сотни душ, может, чуть больше, выстроились передо мной. Лица, полные страха, надежды и отчаяния. Все смешалось в этой серой массе, готовой стать жертвой войны. Что я должен чувствовать, глядя на них? Ответ, как всегда, оставался погребенным под толщей бинтов и стали. Фенрих, закончив свою суматошную инспекцию, лихорадочно поправил фуражку и, выпрямившись во весь рост, промаршировал ко мне, словно заводной солдатик. Его движения были отточены, словно заучены наизусть, но в них не было жизни, лишь механическое повторение действий. Остановившись в паре метров от меня, он резко вскинул руку в приветствии, словно желая показать свою преданность и готовность к службе. "Штраффюрер! Новобранцы для "Последнего Батальона" построены и готовы к вашим приказам! Состав – двести тридцать человек. Вооружение и экипировка… соответствуют минимальным требованиям. По пути в город понесли незначительные потери: трое убиты шальной миной, двое скончались от истощения. Списки личного состава и ведомости по экипировке прилагаются." Фенрих протянул мне несколько помятых листков, на которых корявым почерком были выведены имена и цифры. Бумага пахла потом и машинным маслом. Я молча принял бумаги, не глядя на них. Цифры не имели значения. Завтра их станет меньше. Важно лишь, чтобы этих цифр хватило для выполнения поставленной задачи. "Новые приказы от командования?" — спросил я, мой голос прозвучал хрипло и бесцветно, словно эхо из глубин могилы. Связь с командованием давно была нарушена. То ли глушилась врагом, то ли просто перестала существовать. Связь, впрочем, как и само командование. Гонцы – вот единственный способ получить хоть какую-то информацию. И то не всегда достоверную. Фенрих, словно ждал этого вопроса, тут же вытащил из планшета запечатанный конверт и протянул его мне. "Приказ доставлен с фельдъегерем, Штраффюрер." Я сорвал печать и вытащил из конверта сложенный листок бумаги и какой-то тусклый медальон. Небрежно взглянув на медальон, я выбросил его в пыль. Награды не имели для меня никакой ценности. Единственная награда, которую я ждал, – это забвение. Развернув письмо, я пробежал глазами по написанному. Высопарные слова о героизме, чести и долге. Командование "рассчитывает" на "Последний Батальон" в удержании этого проклятого города. Бла-бла-бла… Затем, в самом конце, был изложен новый приказ: "Готовиться к возможной массированной атаке врага и, в момент отражения атаки, перейти в наступление, отбросив врага до Ручьёв." Ручьи… Двадцать шесть километров по выжженной земле, под постоянным огнем противника. Безумие. Чистое, незамутненное безумие. Не раздумывая, я скомкал письмо в комок и выбросил его вслед за медальоном. К черту командование, к черту приказы. У меня есть свои цели, свои задачи. Фенрих, наблюдавший за моими действиями, слегка опешил. Он явно не ожидал такого пренебрежения к приказу командования. В его глазах читалось замешательство и непонимание. За моей спиной раздались тихие смешки. Мои тени, мои верные псы, разделили мое презрение к бумажным приказам и бессмысленным медалькам. Но тут же смолкли, словно осознав свою дерзость. Мне было все равно. Смех – это признак жизни, а жизнь – это то, чего здесь так не хватает. Я повернулся к Фенриху, все еще стоявшему в оцепенении. Его лицо выражало смесь удивления и замешательства. Он явно не знал, как реагировать на мое поведение. "Фенрих." — мой голос, лишенный интонаций, прозвучал словно скрежет металла. "Эти солдаты – в вашем подчинении. Отправляйтесь на северо-запад, контролируйте внутреннюю часть города. Следите за порядком, предотвращайте мародерство и дезертирство." Фенрих замер, словно его поразили электрическим током. Получить в подчинение сразу двести солдат? Он, наверное, мечтал об этом в своих академических грезах, но в реальности это оказалось совершенно иным. Он был явно не готов к такой ответственности. "Но, Штраффюрер… Я…" — пролепетал он, пытаясь что-то возразить. "Сейчас ни один ветеран не возьмется за этих салаг." — перебил я его. "Они – ваше бремя. Докажите, что достойны командовать ими." Фенрих выпрямился, словно его ударили плетью. На его лице отразилось решимость. "Так точно, Штраффюрер! Приказ будет выполнен!" Он отсалютовал, развернулся и, на этот раз более уверенно, направился к новобранцам. Я проводил его взглядом. Он был словно щенок, которому дали слишком большую кость. Получится ли у него справиться? Не знаю. Но он хотя бы попытается. "Штраффюрер." — раздался за моей спиной голос одного из моих солдат. Я не обернулся, зная, кто это. "Когда мы можем растащить этих выживших новобранцев по другим отрядам? Они все равно долго не протянут." "Когда ты посчитаешь, что они смогут там выжить." – ответил я, не поворачиваясь. "Пусть хоть немного понюхают пороха, прежде чем отправятся на верную смерть." Мне не было жаль этих новобранцев. Сожаление – еще одна роскошь, которую я не мог себе позволить. Я лишь использовал их, как расходный материал в этой бесконечной войне. Как и меня использовали когда-то… Я развернулся и направился к временному штабу, который располагался на одном из уцелевших этажей разрушенного здания. Там меня ждали карты, доклады и другие бумаги, наполненные ложью и бессмыслицей. Там меня ждал холод и одиночество. Там меня ждал мой вечный кошмар. ***** Утро выдалось на удивление тихим. Тишина, словно тяжкий груз, давила на плечи, предвещая бурю. В этом городе тишина всегда была предвестником беды. Последний час был каким-то нереальным, словно мы оказались в другой вселенной, где нет места грохоту орудий и вою сирен. Ни враг, ни наша собственная артиллерия не предпринимали попыток массированного обстрела. Лишь редкие перестрелки между затерявшимися танками и орудиями напоминали о том, что война продолжается. Солдаты, словно призраки, бродили по своим укрытиям, по лабиринтам подземного города, ища хоть какое-то подобие покоя. Фенрихи, словно пастухи, пытались организовать из них патрули, отправляя небольшие группы, усиленные БТР или танком, на улицы и границы города. Эти патрули сновали туда-сюда, словно обреченные мотыльки, летящие на огонь. Зенитные батареи молчали, словно уснули вечным сном. Одни были отправлены на ремонт, их механизмы изношены до предела. Другие ждали доставки боеприпасов, но склады давно опустели, и пополнения не предвиделось. А третьи просто молчали, возможно, солдаты возле них давно уже стали лишь гниющими трупами. Мой взгляд плавно скользил по картам, разложенным на столе. Устаревшие, затертые, испещренные пометками и исправлениями. Никто не знал, насколько они соответствуют действительности. Я получил их всего месяц назад, и с тех пор город изменился до неузнаваемости. Руины выросли, улицы исчезли, подземные ходы обвалились. В этом городе карты бесполезны. Единственный способ ориентироваться – это полагаться на инстинкты и опыт. Рядом со мной стоял унтер-офицер, старик по меркам этого города. Двадцать три года. Ему было всего двадцать три года. Он был самым старым солдатом, которого я здесь знал. Говорили, что его не раз хотели повысить в звании до фенриха, но он каждый раз отказывался. Он знал, что звание – это всего лишь лишняя мишень на спине. Лучше оставаться в тени, незаметным, и просто выполнять свою работу. На противоположной стороне стола стоял фенрих. Лицо его скрывал модифицированный респиратор, который был намертво приварен к шлему. Он отвечал за самый тяжелый участок города, где потери в двадцать человек в минуту считались чудом. Его одежда была покрыта химическим осадком – свежим и давним, словно он купался в ядовитых испарениях. Он склонился над картой, внимательно изучая каждый сантиметр, делая какие-то заметки прямо на своей руке, словно боясь, что бумага предаст его. Унтер-офицер, как всегда, спокойно разливал кофе. Черная, густая жижа, отдающая гарью и машинным маслом. Никто не пил этот кофе. Он просто стоял на столе, словно ритуал, напоминающий о прошлой жизни, о временах, когда кофе был напитком, а не символом отчаяния. Мой взгляд, словно ощупывающий щуп, медленно опустился к карте под кодовым обозначением С3. Бесчисленные метки, словно оспины, покрывали ее поверхность. Минные поля, пулеметные гнезда, укрытия для техники, колючая проволока, ложные укрепления, окопы, братские могилы, дороги, вернее, то, что от них осталось. За этими хаотичными обозначениями, за слоями войны и смерти, почти невозможно было разглядеть первоначальный рельеф местности. Словно кто-то пытался закрасить реальность, оставив лишь абстрактный рисунок разрушения. Я провёл пальцем по изорванному краю карты, ощущая сквозь перчатку холод шершавой бумаги. Каждый клочок этой карты был пропитан кровью и порохом, каждая метка означала чью-то оборванную жизнь, чьи-то несбывшиеся мечты. Затем мой взгляд переключился на карту под обозначением З4. Здесь картина была иной, но не менее удручающей. Большая часть меток сосредоточена на правой стороне, где проходила линия обороны города. Это были наши укрепления, наши рубежи, которые мы удерживали ценой неимоверных усилий. Левая же часть карты была усеяна метками, обозначающими пристрелянные позиции артиллерии и техники. Каждый сантиметр этой земли находился под прицелом. Оборона города была разделена на четыре сектора: Север, Запад, Восток и Юг. Четыре направления ада, четыре фронта, на которых солдаты сражались, умирали и сходили с ума. Между основными линиями обороны тянулись дополнительные, разделяя город на сектора. Потеря одного сектора не была критичной, пока держалась главная линия. Именно поэтому некоторые секторы переходили из рук в руки, словно горящая картошка, но, как правило, быстро возвращались под наш контроль. Это была бессмысленная игра в кошки-мышки, где выигрывал лишь тот, кто умел лучше умирать. Я отложил в сторону карты, словно тяжелую ношу, и притянул к себе стопку помятых бумаг с отчетами. Отчеты – еще одна форма лжи, прикрытая цифрами и сухими фактами. В них никогда не было правды, лишь попытки скрыть реальное положение дел. Но даже в этих искаженных данных можно было найти крупицы информации. Ближайшая химическая буря должна была накрыть город в течение пары часов. Это означало, что на поверхности останется лишь дежурная техника, защищенная от воздействия ядовитых веществ. Большинство солдат будут вынуждены укрыться в бункерах и подземельях, ожидая, пока стихия не утихнет. Лишь небольшие группы смельчаков будут отправлены на наблюдательные пункты, оснащенные единственным орудием, чтобы контролировать ситуацию и в случае необходимости дать отпор врагу. Я оторвался от отчетов, словно от кошмарного сна. В голове пульсировали обрывки цифр, дат и названий. Все это сливалось в единый, бессмысленный поток информации, не имеющей никакого значения. "Штраффюрер." — раздался хриплый голос фенриха, отвлекая меня от мрачных раздумий. Он стоял, склонившись над картой, словно молясь на нее. "Прошу выделить дополнительные силы для укрепления линии обороны. После последнего наступления противника, несколько единиц техники были отправлены на ремонт, а тридцать солдат пополнили список погибших." Тридцать солдат. Лишь цифра в отчете. Но за каждой из них стояла чья-то жизнь, чья-то трагедия. Однако я не мог позволить себе думать об этом. В этой войне человеческие жизни ничего не стоили. "А что с резервами?" — спросил я, не отрывая взгляда от карты. "Резервы истощены, Штраффюрер. Большинство солдат вымотаны и нуждаются в отдыхе." Я вспомнил о новобранцах, прибывших несколько часов назад. Они, наверное, до сих пор дрожат от страха, вспоминая первые обстрелы. "Там ведь были новобранцы?" — спросил я, скорее самого себя, чем фенриха. "Они вроде как успели пережить три обстрела." "Да, Штраффюрер. Но они…" "Пусть фенрих сам решит, сколько ему нужно." — перебил я его, обращаясь к унтер-офицеру. "Пусть забирает столько, сколько считает нужным. В этом городе долго не живут." Фенрих выпрямился, словно получив надежду. "Благодарю, Штраффюрер! Они будут благодарны за эту возможность." "Не думаю." — пробормотал я себе под нос. "Штраффюрер." — вмешался в разговор унтер-офицер, его голос звучал спокойно и рассудительно. "Меня беспокоит странная активность противника на всех трех направлениях: Север, Юг и Запад. Они словно готовятся к чему-то. И еще… Я видел новое знамя, среди привычных мне вражеских. Никогда раньше такого не видел." Новое знамя. Я уже знал об этом. Командование, в своей обычной манере, сообщило об этом лишь вскользь, как о незначительном факте. "Враг пополнил свои ряды колониальными войсками." — объяснил я. "Их техника и вооружение устаревшие, но они берут количеством. Командование рассчитывает, что это поможет им прорвать нашу оборону." Я промолчал о том, что колониальные войска – это, по сути, пушечное мясо, брошенное в бой без подготовки и должного обеспечения. Но это было неважно. Важно лишь то, что у нас теперь есть еще больше врагов, которых нужно убить. "Понятно, Штраффюрер." — кивнул унтер-офицер. "Будем готовиться к худшему." Я молча кивнул в ответ. Худшее уже давно стало нашей нормой. Внезапно стальная дверь, с глухим лязгом, распахнулась, нарушив тишину моего кабинета. Внутрь ворвался запыхавшийся солдат, в форме, покрытой пятнами грязи и копоти. Он тут же вытянулся по стойке “смирно” и, отсалютовав, начал свой доклад: "Штраффюрер! Обнаружена химическая буря, в тридцати километрах от города! Направляется прямиком к нам. Приблизительное время прибытия – сорок минут! Также зафиксировано ухудшение погодных условий. Вероятность начала радиоактивной грозы – высокая! Большая часть личного состава направляется к укрытиям. Наблюдатели занимают свои позиции. Инженерные подразделения завершили проверку и маскировку техники. Она готова к патрулированию на поверхности, как только буря достигнет границы города. Союзные бомбардировщики планируют в ближайшее время провести минирование подступов к городу. По возможности, они также собираются нанести удар химическими и огненными бомбами по позициям противника." Солдат говорил быстро, четко и безэмоционально, словно зачитывал заранее заученный текст. В его глазах не было страха, лишь усталость и привычная обреченность. Он был одним из тех, кто давно перестал надеяться на лучшее. Я молча выслушал его, не перебивая и не задавая вопросов. Все и так было ясно. Химическая буря, радиоактивная гроза, минирование и бомбардировка… Очередной день в этом проклятом городе. Доклад закончен, солдат замер в ожидании приказа. Я посмотрел на него своим бесстрастным взглядом, проникая сквозь слои грязи и усталости, пытаясь увидеть хоть что-то человеческое. "Свободен." — произнес я, и мой голос прозвучал сухо и отстраненно. Солдат кивнул, развернулся и быстро покинул кабинет, оставив меня наедине со своими мыслями. Фенрих устало вздохнул, словно сбросил с плеч непосильную ношу, и поправил свою нагрудную пластину, исцарапанную пулями и осколками. Затем, обессиленный, опустился на ближайший стул, который, казалось, вот-вот развалится под его весом. Унтер-офицер, наблюдавший за ним, слабо усмехнулся, словно понимая его состояние, и пододвинул ко мне стакан с кофе. Благодарю ли я его? Сомневаюсь, что способен на это. Стакан остался стоять нетронутым. Затем унтер-офицер подошел к фенриху и передал ему еще один стакан. Фенрих благодарно кивнул, принимая подношение, но тут же отставил стакан в сторону, словно понимая, что вряд ли сможет заставить себя выпить эту горькую жижу. "Помнишь последнюю радиоактивную грозу?" — спросил унтер-офицер, нарушая молчание. Фенрих вздрогнул, словно от неожиданного удара. "Как такое забудешь." — пробормотал он. "Мне тогда едва исполнился двадцать один." — продолжал унтер-офицер. "Был простым ефрейтором, служил на берегу одного из морей. Во время грозы море взбунтовалось, волны были огромные, словно горы. Потопило, наверное, три корабля, если не больше." В его голосе звучала грусть и тоска по прошлому, по временам, когда море еще не было отравлено радиацией, когда служба не была синонимом смерти. "А мне семнадцать." — ответил фенрих. "Унтер-офицер. Ехали в конвое из БТР на восточный фронт, на временное усиление. Гроза застала нас прямо в пути. Казалось, что небо разверзлось, и на нас обрушился весь ад." Они общались между собой спокойно и сдержанно, словно два старых товарища, вспоминающих былые времена. Но в их воспоминаниях не было радости, лишь боль и разочарование. Внезапно унтер-офицер повернулся ко мне. "Штраффюрер, а вы помните свою последнюю грозу?" Я замер, словно ледяная статуя. Воспоминания… Их почти не было. Лишь обрывки, фрагменты, не складывающиеся в единую картину. "Нет." — ответил я, мой голос прозвучал глухо и отстраненно. "Я не помню." Унтер-офицер нахмурился. "Тогда… какое у вас самое значимое воспоминание?" Вопрос застал меня врасплох. Самое значимое воспоминание… Что это может быть? Смерть близких? Предательство друзей? Нет. Ничего этого не было. Лишь пустота. "Я помню, как бродил по подземным руинам города." — произнес я, словно зачарованный. "Сквозь белоснежный туман, который нежно касался моего тела. Он был таким мягким, таким обволакивающим… Но эти поцелуи причиняли боль. Не физическую, а какую-то другую… Душевную, наверное." В моем голосе прозвучала странная нотка, которой я никогда раньше не слышал. Словно я на мгновение стал человеком, способным чувствовать и переживать. Унтер-офицер слегка озадачился. "Сколько вам лет, Штраффюрер?" Я задумался, провел рукой по гладкой поверхности лицевой пластины, словно пытаясь найти ответ на ней. Но пластина молчала. "Я не знаю." — ответил я, пожав плечами. "Я не помню."