Пролог

      

Моя свобода любит цепи, цепи на шее и поцелуи...

Pyrokinesis — «Все розы попадают в ад»

             Июль тогда взаправду выдался знойным. Раскалённое солнце высокомерным и напыщенным взглядом глядело на тех, кто не сможет прожить без него и дня. Пускай каждый человек, будь он хоть знатным аристократом, чья родословная стелится длинной нитью сквозь века, или простым нищим, который в жизни не держал в руках монету дороже медного пятака, с детства знает, что без тёплых солнечных лучей всё живое вскоре погибнет, но действующий на нервы зной уже переходил все границы дозволенного.       Жара безжалостно жгла молодые побеги, хотя те беспомощно тянулись к нему, умоляя приютить и подарить желанную жизнь. Скот изнемогал от отсутствия прохлады, а крестьяне лишь безучастно наблюдали за этим, ругая всех и вся, ибо попросту не знали, кого обвинить в своих невзгодах.       И так бы народ могучего королевства, носящего гордое имя Триастра, и терпел страшную пытку в облике летнего зноя, если бы наконец в один долгожданный вечер не прогремели на небосводе громкие раскаты грома. Оглушающий звук будто моментально развеял собою раздражающую духоту, стремять вот-вот наполнить эту землю влагой. Разразилась страшная гроза. Люди плотно закрывали двери и окна, а их дети зажимались в самом дальнем углу, страшась ярких молний и завывающих ветров.       Но поместье герцогства Лаформ, чьи стены когда-то выдерживали обстрелы вражеских стрел, что метко когда-то летели в них во времена восстания противников тогдашнего правителя, не боялся уже совершенно ничего. Его каменный фасад свысока рассматривал городские улицы, которые вмиг опустели, и если бы мог думать, то обязательно сказал бы сам себе: «Боже, отчего же вам так страшно?». Но бездушное здание не умело ни размышлять, ни чувствовать. Лишь защищать собою трусливых обитателей, что только и могут, что сочинять душераздирающие стишки, посвящённые красоте изящной грозы, а заглянуть ей прямо в глаза, увы, они боялись.       За стенами поместья, куда не доходил разъярённый гром, по начищенному до блеска мраморному полу твёрдым шагом ступал пожилой дворецкий.       Этот мужчина в прошлом месяце разменял шестой десяток. Для его века это был крайне преклонный возраст, до которого дойти сумеют единицы. Его когда-то роскошные чёрные волосы давным-давно стали оперативно выпадать, а их остатки покрылись благородной сединой. Фарфоровая белоснежная кожа, коей позавидуют многие вельможи, усеяна глубокими морщинами. Возможно, из-за них его лицо выглядело более суровым и угрюмым, чем было на самом деле. В ушедших годах юности он был высок. Десятки женщин провожали его восхищёнными вздохами, пока их ухажёры за глаза осыпали этого человека крайне нелестными замечаниями. Вполне вероятно, что один из юношей, кого природа не одарила статной внешностью, однажды проклял своего конкурента, и тот с возрастном превратился в сутулого старика, чья голова плавно опускалась чуть ли не до уровня плеч. Но одно осталось неизменно. Именно эта деталь оставляла схожесть между тем, кого дворецкий регулярно видел в огромных зеркалах, и тем кавалером, навсегда оставшимся на портретах в массивных рамах. И это его орлиный нос, который делал его внешность ещё более восхитительной.       Острые туфли дворецкого противно скрипели после каждого его шага.       «Какая же неловкость» — пронеслось среди уймы мыслей мужчины.       И ведь действительно. Среди абсолютной тишины, царящей в длинных коридорах поместья, этот скрип делался таким громким, таким дерзким и назойливым, что просто ужас. Дворецкому всё время казалось, что его обязательно кто-нибудь да подслушивает. Кто-то прямо сейчас притаился где-нибудь и точно осуждает мужчину за его скрипучую обувь. Он был убеждён, что этот звук кого-то напрягает, хотя поблизости никого быть не могло. Поэтому дворецкий поскорее ускорил шаг, дабы быстрее добраться до рабочего кабинета своего хозяина.       Через считанные минуты он уже оказался возле двустворчатой двери. Вытянув костлявую руку, прикрытую белой перчаткой, дворецкий громко постучал, ожидая разрешения войти.       — Да-да, входите, — раздался бодрый голос герцога.       Дворецкий аккуратно потянул дверную ручку на себя, затем широким шагом переступил порог.       — Гарри? Что-то стряслось? — попивая ароматный, но остывший кофе, спросил Эрик Лаформ.       — Гарольд, милорд, — хрипло поправил старик, а после негромко прокашлялся в кулак.       Дворецкий безоговорочно уважал своего хозяина. Он ценил герцога за его благосклонность и доброту, коими качествами не мог похвастаться предыдущий глава дома. Отец Эрика отличался скверным нравом, мог толком без повода грубо отчитать или даже замахнуться на кого. Своих слуг он не любил совершенно. Они его только  раздражали, а себя этот господин превозносил гораздо выше них. Ни у одного  жителя поместья не сохранилось даже приятных воспоминаний о былом хозяине, лишь незажившие шрамы на телах.       Эрик, будучи наследником, терпел от деспотичного отца множество зверств, которые тот считал дисциплиной. За малейший проступок, какой является обыденностью для простого ребёнка, мальчик рисковал получить наказание. Его пороли, как безродного крестьянина, до тех пор, пока рука не устанет вздымать в воздух розгу. Суровый герцог мог позволить себе приказать запереть сына в сырой темнице, где кромешная тьма не позволяла разглядеть даже собственных рук. К слову, они были туго скованы кандалами и прикованы к стене. Эрик чувствовал себя знатной особой лишь в те моменты, когда отец брал его с собой на роскошные приёмы или балы. Подобные мероприятия герцог обожал, поэтому в свете его статную фигуру видели часто. Облачённый в дорогой наряд, Эрик старался сделать всё возможное, чтобы выглядеть идеально, быть достойным человеком. Но все его старания для отца были лишь жалкой пылью. Пускай мальчик с ранних лет умел поддержать неплохую беседу, и прочие аристократы нередко хвалили его красноречие, но стоило ему, к примеру, нечаянно оступиться во время танца, то лицо герцога моментально становилось злым, а хилое тело Эрика покрывалось мурашками. В таких ситуациях они уже не просто щекотали спину. Вместо этого они царапали его плоть, заставляя слёзы выступить возле глаз. Эрик был беззащитен перед жестоким герцогом, ибо никто не решался встать на его защиту. Однажды его маменька попыталась препятствовать воле мужа, ведь уже просто не могла смотреть на мучения своего дитя, да вместо какого-либо толка она насильно было пострижена в монахини и дожила свой век в монастырских стенах.       По сравнению с прошлым герцогом Эрик был сущим ангелом, спустившимся на землю в качестве вознаграждения за стойкость для поместья Лаформ. Но один изъян всё же в нём был... Он никак не мог запомнить имени своего верного дворецкого, сколько бы тот не напоминал. Нет, Гарольд ничуть не злился из-за этого сущего пустяка, но лучшего подарка, чем правильно прозвучавшего из уст господина имени для него на этом свете не было.       — Ах, да-да... Конечно... — закивал головой Эрик, убирая в сторону чашку, — так что случилось?       — Я должен кое-что вам передать. — Всё равно хриплым голосом ответил Гарольд.       Дворецкий шустро вынул из пиджака совершенно новый конверт, на котором стояла крупная печать ярко-красного цвета. На ней величаво красовались три астры, связанные тонкой лентой. Именно так выглядела королевская печать, каких на всё королевство было всего две: одна в руках у короля, вторая у его приближённого.       Эрик неслабо так удивился, заприметив печать, так что интерес в нём заиграл сильный.       — Вам письмо от его величества, милорд, — протягивая конверт в руки герцогу, медленно проговорил Гарольд, — мне сообщили, что оно очень важное и ждёт скорейшего ответа от вас.       Дворецкого тоже терзало страшное любопытство, но он не смел показать и тени подобных чувств на бесстрастном лице.       — Занятно... — задумался о чём-то своём Эрик, осторожно разворачивая конверт, стараясь слишком сильно не повредить его. Развернув письмо, он стал внимательно его читать. С каждой новой прочитанной строчкой его лицо приобретало всё более яркую окраску восторга, а улыбка становилась всё шире. Наконец дочитав текст до конца, Эрик поднял сияющие глаза на дворецкого.       — Вас так осчастливило это письмо, милорд, — осторожно начал Гарольд, — неужели весть настолько хорошая?       — Хорошая?! — вдруг воскликнул герцог. — Нет, что ты... Это не радость, это благословение! Не менее того! Сущее благословение!       Счастью Эрика не было предела. Весь тот точно засветился, подобно светлячкам. Мужчина вновь стал перечитыаать письмо, чем ещё сильнее вынуждал себя хохотать.       Такая бурная реакция господина слегка удивила дворецкого, поэтому он с прежним спокойствием молча глядел на него, совершенно ничего не понимая.       — Король предлагает помолвку между кронпринцем и моей Мэдди, — на одном дыхании объяснил Эрик, — его величество хочет заключить брак между нашими детьми.       — Какая же это честь, милорд, — гордая улыбка озарила Гарольда, — удача вновь благосклонна к дому Лаформ.       Но Эрик уже совершенно не слушал старика, ведь все его мысли заполнило чудесное известие. Породниться с правящей династией означало для герцогства вершину его могущества. А возможность посадить собственную дочь на престол целого королевства приводила мужчину в состоянии эйфории. Такой шанс выпадает один раз в сотни тысяч, так что позорно будет его упустить...       — Немедля нужно сообщить Анджелике! — оставив заветное письмо на краю стола, герцог шустро направился к выходу из кабинета.       — Милорд, а как же ответ его величеству? — с широкой распахнутыми глазами напомнил Гарольд.       — Сейчас же распорядись ответить королю безмерной благодарностью и согласием! — на мгновение замерев на месте, приказал Эрик, а после, не теряя времени, поспешил в детскую, где должен был найти и супругу, и дочь.

***

      Двери детской комнаты распахнулись, и на пороге появилась фигура Эрика. Будучи представителем высшего общества, он тщательно следил за своим внешним видом. Поэтому выглядел он действительно безупречно, словно сошёл с картины искусных мастеров. Его профиль, как будто высеченный из камня, имел острые черты, делающие его лицо завораживающе прекрасным и насыщенным. Белокурые волосы пышной капной покрывали его макушку и спадали до висков. Шёлковая рубашка, рукава которой расшиты сиреневыми узорами, не имела ни единой лишней складки, а стрелки на брюках стремились прямыми линиями к красивой обуви.       Изящной, отточенной в своё время до совершенства походкой мужчина прошёлся вдоль покоев, освещаемых тусклым светом свечей, доставляющим чарующую атмосферу помещению. Здесь приятно пахло чем-то сладким, но в то же время не приторным. Лёгкий и приятный аромат обволакивал всё тело, словно погружая в абсолютно другую реальность. Все тягости мигом оставались где-то далеко за закрытой дверью, а тут царили уют и спокойствие.       Комната единственной и долгожданной дочери была поистине роскошной. Белоснежные колонны тянулись до высокого потолка, расписанного мотивами древних легенд. Стены украшали чудесные пейзажи и портреты в золотых рамах, а полы застелены коврами с забавными узорами. Одни огромные стеллажи были заполнены толстыми книжками в ярких обложках, другие мягкими игрушками с крупными бусинками вместо глаз. Немаленькие окна в дневное время суток озаряли покои светом, а сейчас спрятаны за плотными шторами. Помимо двуспальной кровати с полупрозрачным балдахином и множеством подушек различных форм, комната заставлена разными пуфиками, многоэтажным кукольным домиком, письменным столиком с резными ножками, где валялись смешные рисунки, над которыми усердно старались детские руки.       На мягком диване с цветочными узорами возле окна Эрик нашёл жену Анжелику, а неподалёку рядом с большой позолоченной клеткой резвилась десятилетняя дочка Мэделин. За тонкими прутьями шустро скакали две белки. Зверки то запрыгивали на решётку своего убежища, пугая девочку, то спрыгивали обратно вниз, поднимая голову кверху и оглядывая всё вокруг. Махая пушистыми хвостом, белки заставляли Мэдди задорно смеяться. Девочка осторожно просовывала тонкую ручку между прутьями, дабы угостить зверьков крупными орехами. Белки, учуяв лакомство, бросались к нему, а после съедали прямо с рук.       Красавица Анджелика с нежностью во взгляде наблюдала за игрой дочери, периодически делая замечания, дабы Мэдди так близко не подносила лицо к решётке.       Эрик неспеша присел подле жены, осторожно приобнимая одной рукой. Герцогиня вполоборота повернулась в нему, одаривая приветливой улыбкой.       — Что-то ты сегодня поздно, — подметила женщина.       — Прошу прощения за такую оплошность. — Целуя тыльную сторону её руки, проговорил Эрик. — Анджелика, у меня есть крайне радостная новость.       — Неужели? — приободрилась герцогиня. — И что же это?       — Мне сегодня посчастливилось получить письмо с королевской печатью, можешь себе такое представить?       — Сам король изъявил желание написать нам? — приятно удивилась Анджелика, а в её глазах блестнул азарт. — Тогда новость взаправду чудесна.       — Ты даже не представляешь насколько. — Почти перейдя на шёпот, продолжил мужчина. — Его величество предлагает заключить помолвку между кронпринцем и Мэделин. Я поручил дворецкому распорядиться ответить согласием.       — Господи, какое же это счастье! — на глазах женщины выступили слёзы, а сама она аккуратно прикрыла рот рукой.       Сначала сама Мэделин не заметила, как Эрик вошёл в комнату, ведь игривые зверьки отобрали всё её внимание на себя. А когда голос отца донёсся до её ушей, то ей показалось неуместным поприветствовать его теперь, ибо он уже о чём-то говорил с матушкой, а перебивать их Мэдди не любила. Девочка толком не обращала внимание на разговор родителей, но когда герцог и герцогиня стали обсуждать что-то с таким волнением и радостью, то Мэделин тоже заинтересовало то, что стало причиной таких эмоций. Она обернулась и стала пытаться вникнуть в их разговор.       — Матушка, — робко произнесла Мэдди, — что же вас так развеселило?       — Милая, — подошла к дочери Анджелика, а затем присела рядом, — его величество хочет, чтобы ты в будущем стала невестой кронпринца. А когда он займёт трон, то разделила с ним власть.       Её голос звучал мягко, как и всегда, но что-то в нём как будто изменилось.       — Правда? — обрадовавшись, подпрыгнула на ноги Мэдди. Она не до конца понимала, что обозначали слова матери, но, основываясь на книги, повествующие о принцах и принцессах, Мэделин предполагала, что её ожидает нечто подобное.       В ответ Анджелика уверенно кивнула, а затем обняла девочку. Женщина не переставала плакать то ли от счастья, то ли от осознания, что её дитя, увы, обречено оказаться среди дворцовых интриг и козней. Но никчёмная вера в то, что Мэделин всё же найдёт в себе силы добраться до вершины «пищевой цепи» дворца, а её судьбе будет завидовать вся прослойка знатного общества, немного успокаивала и оставляла пугающие мысли позади.