Часть 2

      Волшебное чувство, именуемое любовью, в одно мгновение распалось надвое. Одна его часть продолжала лелеять воспоминания о былой нежности, а ко второй не пришло смирение. Вместо него явилась злость. Злость на самого себя. Отчаяние захлестнуло его, бушуя и уничтожая. Эта часть стремительно приобрела новый облик, от которого ужасалась сама. Она изменилась до неузнаваемости, боялась, но скоро приняла иное обличие. Оно именовалось одержимостью, такое безумное и беспощадное.       Аэник взаправду стал одержим любимой Анной. Всю его голову заняла лишь она одна, не покидая даже по ночам, ведь являлась во снах. Её красочный облик казался реальным, точно по-настоящему стоял в шаге от юноши. Но как только тот тянул к ней руки, то тут же терял из виду. Прекраснейший образ Анны разбивался на сотни осколков, что летели прямиком в ослеплённые слезами глаза Аэника. Острые частички поражали зрение, от чего перед юношей вся картинка происходящего размывалась, превращаясь в несуразные пятна. Осколки не ведали пощады, стремились уничтожить каждый сантиметр своей жертвы. Они проникали в кровь, отравляя её; они захватывали разум, одурманивая его; они вонзались в сердце, уничтожая его.       Лицо Анны мерещилось кронпринцу всюду. На секунду его одолевал восторг, который тут же исчезал, как только юноша узнал того, кто представал перед ним. Её голос как будто завладел устами всех окружающих и оглушал своим звоном Аэника, сводя с ума. Тень возлюбленной точно ходила за ним по пятам, но исчезала, когда он оборачивался.       Вторая часть его любви обретала мощь, набиралась сил. Она постепенно вытесняла всё остальное, овладевала телом хозяина. Хотя... Был ли Аэник для неё хозяином?       Ни в коем случае.       Под её чутким руководством Аэник бросился к письменному столу. Дрожащими от волнения пальцами, он начал быстро писать, наполняя текст тем, что хранилось в катакомбах его души. В письме он изложил всё то, что не смог в тот злосчастный день. Аэник призывал Анну передумать, упрямо доказывал свою правоту, без устали тревдил о чувствах.       Он был сам не свой, пока ждал ответа. Юноша отказывался от еды, лишился сна, не желал никого видеть или слышать. Аэник отгородил себя ото всех, заперевшись в тёмных покоях. Вопреки его ожиданиям, ответа так и не последовало. Тогда он вновь написал письмо. Потом ещё и ещё. За мучительные несколько месяцев его страданий было отправлено ровно пятьдесят конвертов, адресованных Анне Дреймейнг. Не все они попали к ней в руки. Анна прочла лишь двенадцать, а о существовании остальных ей было неизвестно.       Над всеми прочитанными текстами Анна безутешно плакала, а после подолгу не могла прийти в себя. Страшная апатия охватывала девушку, но та всё равно вскрывала всё новый и новый конверт, зная, что её там ждёт. Анна хотела на них ответить, ибо понимала, какие муки приносит возлюбленному её молчание. Но не стала.       Не смогла.       Её преданные служанки так переживали за свою госпожу, когда та рыдала над несчастными листами бумаги. Они будто проживали то же, что и Анна. Поэтому ими было принято решение прекратить подобное, то есть более не допускать до её внимания новые конверты из дворца. Так и сгорали они алым пламенем.       Отправкой писем Аэник не ограничивался. Бесконечная тоска по Анне словно давила на виски, обвивала петлёй горло. Кронпринцу мало видеть любимую лишь во снах, он грезел вновь лицезреть её наяву. Желание с каждым новым днём крепчало и в конечном итоге стало сильнее самого Аэника, подчинив себе.       Склонившись под волей собственной мечты, кронприц раз за разом приказывал подготовить всё необходимое для дороги, а после мчался к поместью Дреймейнг. Но когда он оказывался возле ворот, получал отказ на въезд на территорию. Здесь более его не ждали, поэтому стража стала вечным препятствием между уничтоженным юношей и гордой девушкой, что предпочла утопать в мучении, нежели рискнуть пойти против совести.       На любые угрозы, крики и даже мольбы кронпринца охрана давала короткий ответ, то есть напоминала о нежелании молодой леди впредь впускать его к себе и грозила жалобой прямиком королю.       Любая дверь в этом королевстве не имеет замков, ежели так захотел кто-то из монаршей династии, вот только когда дело доходит до неугодной Треверу девицы, тогда король может встать на сторону, противоположную желаниям сына, дабы намеренно отсечь семейство Дреймейнг от Аэника.       Юноша не сомневался в этом, поэтому ему не оставалось больше ничего, кроме как бессмысленно стоять напротив запертых ворот, ищя глазами окна возлюбленной, который теперь были плотно прикрыты шторами.       Аэник мог так провести целые часы, пока его сопровождающие не упросят прекратить нелепый спектакль и вернуться домой.       Но разве королевский дворец хоть когда-то был для него домом? Безусловно, пока он мог лицезреть лицо матери, о которой многие годы не слышал ни слова. Теперь же те стены лишь клетка, откуда он так обожал вырываться в поместье Дреймейнг. Там он чувствовал себя любимым, там его ждали, там его семья. Но отец догадался отнять и это.

***

      Спустя четыре месяца боль Аэника становилась тише. Он перестал присылать письма, начинал обретать какое-то спокойствие, но щемящая в груди боль от потери никуда не собиралась пропадать. Аэник не прекращал думать о ней, отчего в сновидениях юноши Анна, как и прежде, занимала главные роли.       Он даже согласился спуститься на совместный с семьёй завтрак, от которого ранее постоянно отказывался, предпочитая дождаться, когда ему накроют отдельно.       В то утро он всё равно выглядел крайне мрачным. Когда прислуга учтиво поинтересовалась, что он хотел бы сегодня надеть, кронпринц по новой привычке махнул рукой на первый попавшийся наряд. Сегодня выбор пал на кафтан тёмно-синего цвета с вышитыми серебрянной нитью розами. Своё отражение не вызвало у него никаких эмоций. А когда прислуга узнала, всё ли его устраивает, юноша лишь пожал плечами, не выказывая совершенно никакой заинтересованности в происходящем.       Войдя в просторную столовую, Аэник бегло осмотрелся по сторонам. Убедившись, что ничего здесь толком не изменилось, он проследовал к столу, где уже собраны остальные члены семейства. Их расположение за столом, к слову, тоже было прежним.       Во главе стола восседал Тревер. Его величественная фигура возвышалась над всеми остальными, чем лишний раз подчёркивала статус. Он буквально был создан для того, чтобы стать королём, уж слишком многое напоминало в нём данный титул.       Справа от короля сидела его супруга, мачеха Аэника и других детей Тревера. Рошель когда-то называлась иностранной принцессой. Она цвела молодостью и наслаждалась жизнью в родном замке, но однажды было решено заключить выгодный брак с правителем совершенно чужой страны, годящегося ей скорее в отцы, нежели мужья.       Вдали от любимого дома некогда восхитительная Рошель начинала увядать, подобно осыпающимся цветам. Былая жизнерадостная улыбка сменилась на ненастоящую, когда-то звонкий смех стал формальным и тихим. Её движения вскоре растеряли всю свою уверенность, которой так пестрили раньше. Так что ни для кого не стало неожиданностью, что даже на семейных завтраках Рошель казалась скованной, зажатой. На роскошных балах шептались, прикрываясь веерами и перчатками, что молодая королева уж слишком походит на испуганную собачонку, а не госпожу. Это было, по их мнению, главным отличием между Рошель и первой женой короля.       Справедливости ради, приятная глазу внешность Рошель всё ещё оставалась прежней. Глядя на неё, не возникало ни капли сомнений, что она потомок знатного рода. В чертах лица преобладали лёгкость, плавность и аккуратность. Она точно фарфоровая статуэтка за стеклом дорогого серванта. Своими огромные карими глазами Рошель напоминала дикого оленёнка, боящегося абсолютно каждого шороха. Худой силуэт королевы чётко очерчивали длинные каштановые волосы, вьющиеся от природы.       Слева от Тревера пустовало место для самого Аэника, а чуть дальше расположился его младший брат. Десятилетний Бастиан был маленькой копией отца, только без бороды.       Рядом с Рошель, держа прямую спину, сидела тринадцатилетняя принцесса Бернадетт. Как и старший брат, она оказалась крайне похожей на маму, начиная лицом и заканчивая дерзским нравом. От Аэника Бернадетт отличалась не только тёмным цветом волос, но и драгоценным умением использовать свой острый язык не против себя. Поэтому в глазах людей она не выглядела грубой и невоспитанной, а казалась остроумной, умело располагала к себе. Бернадетт имела привилегированное положение любимицы у отца, чем изрядно злила старшего брата, ведь зачастую какие-то проступки сходили ей с рук.       По периметру столовой с опущенными головами стояли горничные, готовые помочь своим господам.       Когда Аэнику отодвинули его стул, он изящно, как требует этикет, опустился на него. Все присутствующие ожидали, что юноша хотя бы поздоровается, но тот не спешил этого делать. Кронпринц осторожно взял в руки подходящую ложку, потом опустил её в тарелку с кашей, а после она оказалась у него во рту.       — На днях мне доложили, что ты пропустил занятие по фехтованию, — без особого участия начал Тревер, — не хочешь объясниться?       — У меня разболелась лодыжка, отец, — холодно ответил ему Аэник.       — Я ведь знаю, что ты врёшь, — со вздохом добавил король, — в тот же день ты отправился на охоту с сыновьями местных лордов.       — Мне стало лучше, поэтому я решил развеяться. Разве это плохо? – без раздумий бросил кронпринц, вскинув бровь.       — Спустя пятнадцать минут от начала занятий? Довольно лжи, а просто признай, что дерзнул прогулять.       — Вам виднее, отец, — пожав плечами и вернувшись к трапезе, сказал Аэник, — вы ведь окружили меня своими преданными крысами, что глаз с меня не спускают и при первой же возможности бегут докладывать вам, отец.       — А ты предлагаешь похвалить тебя? Похвалить за то, что в край отбился от рук? Мне снова приставить к тебе гувернёра?       — Приставьте.       Грубо кинув серебряную ложку на стол, из-за чего на скатерти осталось пятно, выпалил кронпринц. Неожиданное действие юноши заставило его мачеху слегка вздрогнуть, что вызвало на его губах ухмылку. Маленький Бастиан удивлённо глазел на брата, но недолго, ведь вскоре он опустил голову, боясь, что из-за такого пристального взгляда гнев Аэника может вдруг сместиться на него. А вот принцесса Бернадетт совсем не страшилась кронпринца. Она вот-вот норовила прожечь дыру в его лбу. Её чувства стали сложной смесью злости и стыда за брата.       И только король никак не среагировал на эту провокацию.       — Аэник, — словно ничего не произошло, начал он, — я итак закрыл глаза на твои нескончаемые поездки к дому Дреймейнгов, твои унижения перед жалкой девицей, но пренебрежение обучением и наглую ложь прямо мне в глаза... Как только ты осмелился лгать самому правителю великой Триастры? Как позволил себе оклеймить моих людей крысами? Неужели мне придётся приказать отсечь тебе язык?       С каждым словом, вырваршиммся из уст короля, Аэник как будто всё сильнее вдавливался в стул. В его глазах фигура Тревера словно становилась больше, возвышаясь над ним.       — Почему же ты замолчал? — спросил Тревер. — Я позволил тебе провести целые месяца в уединении, дабы ты оправился, но, как вижу, это повлекло за собой дурные последствия.       — Что же, — неловко улыбнулась Рошель, — на этом стоит закончить, мы ведь впервые за долгое время наконец собрались...       — Я сам решу, когда и как мне закончить! — сначала сквозь зубы, а затем переходя на крик, перебил мачеху кронпринц, сильно ударив рукой об стол, да так, что из пары чашек на скатерть выплеснулся недавно налитый чай.       Испуганные глаза Рошель встретились с разъярёнными Аэника. Он испепелял её озлобленным взглядом, заставляя ощутить себя провинившимся ребёнком.       — Немедленно встал и пошёл вон.       В голосе Тревера отчётливо чувствовалась стать, против которой невозможно спорить. Сейчас он говорил не как отец, а как король. Нет, не говорил. Приказывал.       — Аэник, я не стану повторять дважды, а повелю страже вывести тебя.       Даже на секунду его интонация не стала мягче, а лицо источало контроль над ситуацией и самим собой. В его виде всё было точно по бумажке написанное.       Кронпринц резко поднялся из-за стола, с силой отодвинув стул назад, тот немного пошатнулся, едва не падая       — Вынужден откланяться, — прошипел Аэник, а после удалился.       После того, как дверь за братом хлопнула, принц Бастиан слабо слышно всхлипнул. Детские слёзы мигом выступили в уголках его глаз, которые он тут же зажмурил. Вытирая стекающие по щекам слезинки и всхлипывая, мальчик привлёк внимание отца. Взгляд Тревера моментально смягчился и заполнился сочувствуем к младшему сыну.       — Отведите принца в его покои, — устало потирая переносицу, произнёс король, обращаясь к горничным, — на сегодня достаточно.       Тревер встал и направился к выходу, оставляя эту трапезу незавершённой.