Глава Двадцать Восьмая "Иерофант, Дьявол и Луна"

      «Не пророчества сделали нас королями», — кажется, именно так говорил его отец в те дни, когда ещё не покинул их семью. Дейгон, конечно, безусловно принимал каждое слово Деймона как великую мудрость, необходимую любому принцу и сыну этого человека. Однако, оказавшись, видимо, во сне на другом краю Вестероса, а это очевидно, ведь тут холодно также, как и жарко в Седьмом Пекле, Дейгон начинает сомневаться в каждом слове Порочного Принца, в прочем, не стремясь выкидывать из головы искусство боя, которому отец беспощадно учил его последние двенадцать лет.       — Где же я? — вслух спрашивает принц, ощущая всем телом этот лютый, пронзающий до самых костей холод, от которого пар изо рта превращается в крошечные снежинки, падающие к ногам Таргариена. Юноша оглядывается по сторонам, рефлекторно положив правую ладонь на эфес Плача. — Какое странное, но, сука, знакомое место, — вдали виднеется высокая гора, покрытая многими слоями снега, что каменная поверхность практически не показывается на глаза, а вблизи, буквально на расстоянии вытянутой руки, Дейгон видит несколько каких-то странных тотемов, выставленных кругом, а правее от них — высокое и, очевидно, старше, чем мир, белоснежно-белое чардрево с мощными и уродливыми корнями, вылезающими из почвы, будто скверна короля-скавена. Даже снег не может скрыть их. — Я на Севере?       — Ты там, где всё началось, — отвечает ему трескучий и не знакомый голос из-за спины, от которого веет лишь интересом.       — Я тебя знаю? — Дейгон, не чувствуя опасности, спокойно поворачивается к говорящему лицом, но тут же сильнее сжимает рукоять Плача, замечая в его внешности крайне узнаваемые черты Деймона, хотя это не он, ведь вместо двух пурпурных глаз у него, можно сказать, их три — при рождении неизвестный юноша получил два зрачка на одном глазу. — Назовись, иначе я отрублю тебе голову.       — Ха! — знакомый незнакомец хрипло и совсем фальшиво смеётся, положив ладонь на живот, прикрытый красным сюрко с чёрным драконом, под которым виднеется длинный хауберк из кольчуги плотного плетения. Дейгон лишь хмурится, медленно вынимая Плач из ножен с тихим шелестом. — Неужели, Дейгон, ты не узнаешь меня? Мы с тобой не раз виделись в моих снах! Или в твоих, смотря с какой точки на это смотреть. Ну, ладно, я — Владыка Узкого моря Вейгар Блэкфайр! — и с этими словами на устах юноша кланяется. — Я сын, как ты уже догадался, знаменитого Деймона Таргариена. Можно сказать, что я — твой брат-бастард. Но, увы и ах, мы с тобой живём в разных…сферах, не сопряжённых между собой.       — То есть, ты — иномирец? — тут же находится Дейгон, с трудом припоминая наиболее подходящее слово, когда-то встреченное принцем в одной из немногих книг на валирийском языке в замковой библиотеке Красного Замкам. Он точно не помнит значение этого слова, но ему оно кажется весьма правильным.       — В целом, ты верно понял, Дейгон, — охотно соглашается Вейгар, смотря на своего более правильного брата всеми тремя глазами, и тот не может понять, что видит в них, какие чувства испытывает его нерождённый в этом мире брат-бастард. — Я так понимаю, что наша беседа весьма ограничена по времени, брат, особенно, когда нет этого проклятого Риверса, дери его Семеро!       — Риверс? — с любопытством уточняет Дейгон, на всякий случай оглядываясь по сторонам, мало ли ещё один иномирец решил всё-таки навестить их, но, к сожалению, кроме них двоих и тотемов с чардревом, никого больше нет — лишь снежные поля.       — Да, — Вейгар тяжело выдыхает снежинки себе под ноги, направляясь прямиком к чардреву, чей кровавый и злой лик, кажется, смотрит прямо на бастарда. — Этот хер моржовый и вредный хуй должен был объявиться раньше меня в твоих снах. Но, как я понимаю, он ещё этого не сделал, иначе был бы тут.       — Мне снятся кошмары, — отвечает устало Дейгон, шагая по приятно скрипящему снегу за иномирцем, полностью игнорируя висящий на бедре юноши валирийский клинок по имени Раздор. И откуда он знает имя этого меча? — Вот уже два года. В них я вижу армию мертвецов с голубыми глазами, дракона изо льда и существ, что носят ледяную броню, а голову старшего из них венчает такая же корона.       — Это не кошмары, — Вейгар дотрагивается ладонью, сняв с неё перчатку из красной кожи, до коры чардрева и та, кажется, немного меняет свой цвет, слегка темнея. Бастард поднимает голову вверх, словно высматривая что-то в небе, затянутом грязно-серыми тучами. — Это пророчества Старых Богов, их послания к тебе насчёт будущего, что случится, а что уже, быть может, произошло.       — Я не верю в пророчества, — отрезает Дейгон с гневом в голосе, даже сжимая кулаки и с вызовом смотря на Вейгара, который лишь сардонически усмехается на слова, так сказать, брата. — Как говорил Деймон, не пророчества сделали нас королями, а…       -…драконы, — заканчивает за него бастард, всё же сочувствующе смотря на лорда Рунного Камня, но затем он быстро оказывается прямо перед ним, смотря своими тремя глазами прямо в его, будто пытаясь в них что-то разглядеть. — В тебе течёт кровь Валирии и Первых людей, Дейгон. Ты — уникальный человек, который может оказаться здесь, в этом месте, как и во многих других. Подумай о том, Дейгон, что каждое твоё решение в тех войнах, что грядут, может стать важным в борьбе против тех, кого северяне называют Белыми Ходоками. Неужели ты хочешь, чтобы Эйгон или Хелейна стали слугами у Короля Ночи? Неужели ты хочешь, чтобы всё ваши с Эйгоном старания оказались погребены под слоями снега и льда? Чтобы ваши будущие потомки стали мертвецами с голубыми глазами?       — Пророчества несут вред, — не сдаётся Таргариен, выдерживая пристальный взгляд брата-бастарда и делая лишь полшага назад, чтобы разорвать столь близкое расстояние меж ними. — Визерис видит в Рейнире принцессу, что была обещана, он не пытается решить кризис внутри его семьи мирными путями, не пытается дать всем разумное объяснение о том, почему именно Рейнира его наследница, а не Эйгон, как должно быть. Но он свято уверен в каком-то своём, ведомом только ему, пророчестве, что именно Рейнира должна быть королевой.       — Визерис — больной ублюдок, который делает то, что в данный момент удобнее ему, — то, с какой ненавистью Блэкфайр говорит о короле, очевидно, имеет под собой некие скрытые причины, о которых юноша пока умалчивает. — Он, можно сказать, безумен. Рейнира — не принцесса, что была обещана, нет. И в тех Таргариенах, что произойдут от неё, не будет такого человека. Лишь двое из них приблизились к этому, но оба пали совершенно бездарно, разрушив государство и погубив наше наследие.       — Будто бы от Эйгона произойдут те, кто может остановить Белых Ходоков, — теперь уже сардонически усмехается Дейгон, отмахиваясь от слов бастарда и отворачиваясь от него, шагая сторону идолов, надеясь рассмотреть их получше. — Пророчества имеют крайне скверное свойство толковаться неверно, брат мой. Никто, даже ты и твой Бринден Риверс, не может дать гарантий, что такая-то трактовка пророчества самая, что ни на есть, верная. У меня две цели — сломать хребет пророчествам Визериса и короновать Эйгона, как моего короля. Я не верю в эти религиозные бредни, Вейгар, я верю в силу людей и драконов.       — Я тоже в это верю, — бастард тяжело вздыхает, надеясь подобрать правильные слова для того, чтобы убедить своего брата в силу пророчества, которую он сам увидел, когда был занят войной с Визерисом. — Но проблема в том, что Белые Ходоки — не пророчество, они — существующая сила, которая может сокрушить, возможно, любое государство. Мне удалось победить их лишь чудом, Дейгон. Я говорю, хотя бы попытайся прислушаться к моим словам. Ведь ты находишься здесь, хотя не должен, если, как ты говоришь, всё это — религиозные бредни. Сделай хотя бы что-то, чтобы увидеть результат моих слов.       — И что же ты предлагаешь? — с фальшивым интересом спрашивает лорд, однако, внутренне сомневаясь в своих прошлых словах. Юноша понимает, что это место слишком реально, чтобы быть бреднями и ложью, все его чувства здесь такие же, как в обычной жизни, и, если он не просыпается от этого безумного холода, то, возможно, некая доля истины всё-таки во всём этом есть.       — Сохрани драконов, — без какой-либо иронии в голосе отвечает Вейгар, смотря практически в упор на Таргариена, который, явно опешив, лишь в изумлении смотрит на него, не находя никаких слов в яростном возражении, что хочет сорваться с его губ. — Они — источник нашей магии, источник нашей силы, Дейгон. Без них мы не сможем противостоять нашим врагам, не только внешним, но и внутренним. Бринден Риверс как-то сказал мне, что без них мы обречены на погибель. Ты должен уберечь драконов от вымирания. Я не говорю о том, что тебе нужно спасти всех, но хотя бы часть из них.       — Ты ведь понимаешь, что это почти невозможно? — наконец, находится Дей, всё ещё пытаясь осознать масштабы задачи, поставленной перед ним. — Я в скором времени отправлюсь воевать на Ступени, где могу погибнуть. И я не говорю о том, что после смерти Визериса нас ждёт, очевидно, война за Железный Трон. Даже сейчас я понимаю, в ней будут задействованы драконы. Это неизбежно хотя бы из-за нашего общего отца, — принц отводит взгляд в сторону, смотря на идолы и собираясь подойти к ним ближе. Однако, всё ещё не продолжает свой путь. — Я не смогу этого сделать.       — Сможешь, — тоном, не терпящим пререканий, отрезает Вейгар и, когда Дейгон вновь обращает на него взгляд, продолжает, положив ладонь ему на левое плечо. — Ты говоришь, что веришь в силу людей и драконов. Так поверь в себя и Вермитора, поверь в людей, что окружают тебя. Ты уже много добился, Дейгон. И, помни, двадцать семь дней. Двадцать семь дней.

***

      Деймон Таргариен никогда не любил Рею Ройс по-настоящему. Никогда. Возможно, именно поэтому её смерть он воспринял как нечто само собой разумеющееся и именно поэтому он никак не смог понять реакции своего сына на её гибель. Но кого же он тогда любит? Деймон не знает на этот вопрос правильного или, быть может, подходящего, ответа. Правда, он честен перед собой хотя бы в том, что Рейнира вызывает у него много чувств, которые можно с грубостью, свойственной какому-нибудь топороёбу из Эссоса, подогнать под описание любви. Однако, ему всё-таки кажется, что, если Рейнира будет убита, то его, определённо, охватит ненависть и жажда мщения к тому, кто это сделал. Даже если этим человеком будет его собственный сын.       «А это вполне возможно, ведь я не скорблю по Рее, — неохотно признаётся самому себе Деймон, понимая, что сейчас он должен верхом на Караксесе мчаться в сторону столицы вместе с Рей, чтобы вместе с Широй и Дейгоном принять участие в похоронах леди Ройс по обычаям её Дома. Однако, он остаётся подле Рейниры, аргументируя это каждый раз тем, что ей нужна мужская поддержка и преданный человек рядом, ведь, быть может, следующей целью убийц будет она. — Дей ещё сильнее возненавидит меня за это.»       Мужчина, бросив долгий взгляд на Тёмную Сестру, тяжело вздыхает, вспоминая восхищённые взгляды сына на то, как Порочный Принц владеет этим знаменитым валирийским клинком, как он отправляет глотать пыль всех Золотых плащей, которые осмелились бросать ему вызов в тренировочных спаррингах. А теперь? Теперь Дейгон не восхищается им, не боится его клинка, раз в ту ночь наставил свой, самый обычный, но качественный меч прямо на него. Сын отвернулся от него за то, что Деймон не смог сделать правильный выбор, за то, что повернулся к своей настоящей семье спиной.       «Есть ли у меня шанс исправить все это? Есть ли шанс на примирение? — думает Порочный Принц, теперь же буравя взглядом высокий и изящный кувшин с пентошийским янтарным вином, стоящий на столе из красного дерева, покрытом лёгкой позолотой и с затейливым орнаментом. — Могу ли я доказать хотя бы ему свою невиновность в смерти Реи? Быть может, в её гибели виноват тот мейстер, что помог мне устранить Лейнора? Он же плыл затем в Королевскую Гавань, да ещё и спросил насчёт того, гостит ли Рея ещё при дворе или же покинула столицу, решив вернуться к своим обязанностями леди Рунного Камня. Что, если мой ответ, на самом деле, подставил её под коварный удар?»       Однако, принц не уверен в том, кто мог бы быть организатором убийства Бронзовой Леди. Очевидно, что у неё немало врагов, начиная с Джейн Аррен, ведь Ройсы негласно поддерживают Арнольда Аррена, который покамест находится, кажется, в Рунном Камне, как высокий гость, заканчивая Троешлюшием, опасающимся вторжения Дейгона, ведь сейчас у них, благодаря действиям раненного Корлиса, достаточно серьёзная проблема в виде потрёпанного флота, который восполнить они смогут чуть более, чем за два месяца. На самом деле, Деймон, будь на месте Троешлюшия, тоже попытался бы избавиться если не от самого командующего армией, то от его близких родственников, а также внести разлад в правящую династию, чтобы лишить командующего возможной поддержки. Ведь, насколько знает Деймон, сын обладает на данный момент десятью тысячами мечей, учитывая недавно присоединившихся Холлардов и Челстедов, а также первых отрядов Дарри, Талли и Мутонов. Где-то через месяц к Сумеречному Долу подойдут ещё Болтоны, Ройсы, Сандерленды, Блэквуды и Тарли, что увеличит армию Дейгона на четыре с половиной тысячи мечей. В общем, юный принц будет иметь достаточно грозную силу, способную выбить Триархию со Ступеней и удерживать их весьма длительное время.       «А, когда Визерис умрёт, эта армия, если ещё будет существовать, станет одним из тяжелейших препятствий на пути к коронации Рейниры, — принц всё-таки наливает золочённый кубок этой янтарной мочи, но не подносит его ко рту, вместо этого разглядывая свои покои, что размерами лишь чуть меньше, чем у наследной принцессы. Здесь есть и большая кровать, чья рама сделана из чардрева и покрыта тонким слоем позолоты, ничуть не портящей древесный рисунок, левее виднеется приземистый комод, на котором стоит изящное и тонкое серебристое блюдо с фруктами столь спелыми, что их запах тонким покрывалом наполняет комнату, правее кровати находится прочный, обитый медью и железом сундук с замком, хранящий все важные вещи, которые Деймон не может доверить большому и длинному шкафу, стоящему вдоль правой чёрной стены. — Я всё ещё надеюсь, что Ступени займут его надолго, лишив возможности помочь щенку Хайтауэров. Но отчего-то мне кажется, что я глубоко просчитался.»       Совершенно внезапно Деймона посещают другие мысли, более радостные, но в коих есть значительная примесь грусти, ведь то, о чём он думает, не осуществится никогда. А вспоминает он те дни, когда Рея была жива, а их семья состояла лишь из него, Дейгона, и, собственно, самой Ройс. Его сын тогда был ещё ребёнком и охотно проводил время с Рейнирой, часто обещая, что возьмёт её в жёны. Рея тогда была совсем не против этого, свято веря, что Дей сможет стать достойным принцем-консортом и защитником для Отрады Королевства, которую она любила всем своим сердцем, постоянно помогая ей постигать искусство правления. Деймон тогда был уверен, что возможный брак лишь укрепит Дом Дракона, сделает его сильнее, а также надеялся, что этот союз позволит ему избавиться от своего влечения к цветущей племяннице. Возможно, если бы тогда Визерис дал согласие на брак Дейгона и Рейниры, то всё сейчас было бы совсем иначе: Рейнире не пришлось бы отстаивать свои права на престол, готовясь к возможной войне с остальными Таргариенами и пожинать плоды своих интриг с Харвином Стронгом. Но уже ничего не изменить. Тонкие красные линии раскола постепенно становятся толстыми кровавыми полосами, которые скоро станут настолько широкими, что никто не сможет их перешагнуть, чтобы восстановить разрушенное. Даже Визерис.       «Особенно Визерис, — Деймон всё-таки отпивает пару глотков пентошийского вина, бросая взгляд на небольшое, но крайне содержательное письмо, в котором сообщается, что Дейгон теперь лишён титула принца и изгоняется из Королевской Гавани. — Своим указом он только сильнее обозлил мальчишку против себя и, конечно, Рейниры. Вот же дурак. Да, Рейнира добилась ослабления Эйгона, но стоило ли оно того? Дей ни за что не простит её и Визериса. Она не понимает, что сделала этим только хуже себе. Я просил её не писать, просил смягчить произошедшее, но она поступила так, ей советовали её великие советники, а не я, её будущий муж.»       Конечно, Деймон обдумывал и другие возможные варианты того, что его сын может совершить, но каждый раз неизменно приходил к одному выводу — лорд Рунного Камня крепко запомнит это и вернёт ей долг сторицей. И совершенно неважно, что прямого вреда Рейнире может и не быть, важно лишь то, что ответ от Дейгона будет весьма ощутимым и, можно сказать, разрушительным. К сожалению для принцессы, Деймон за эти шестнадцать лет сумел очень хорошо научить сына отвечать на подобные удары. И, конечно, мужчина понимает, что именно ему придётся противостоять своему чаду. Это просто неминуемо.       «Хочу ли я этого? — спрашивает сам у себя Таргариен, фокусируя взгляд на бокале с остатками янтарного пойла, будто надеясь найти в вине ответ на это вопрос. Впрочем, это так, для того, чтобы придать себе решимости произнести то, что и так он знает. — Конечно, нет. Я не хочу с ним сражаться, даже в своих мыслях, но я понимаю, что это мой долг и моя обязанность. Я должен защитить Рейниру и её семью. Я обязан.»       И бокал, в котором плещутся остатки пентошийского, летит в стену. Луна сегодня особенно ярка.