Часть 1

Сознание всплыло к реальности, как грязный пузырь на поверхности гнилого пруда. Я задыхался. Мир вокруг был липким, удушливым. Кажется, я умирал. Но нет. Я уже умер. — Хокаге-сама… — Голос. Тихий, почтительный. За ним другой, тревожный. — С вами всё в порядке? Я открыл глаза и понял, что передо мной склоняются шиноби в масках. АНБУ. Память накатила, как ржавое лезвие по горлу: Сарутоби Хирузен. Я — Сарутоби Хирузен. Я чувствовал этот дряхлый, изношенный организм. Вены, как старые канаты, сердце, бьющееся с перебоями. Мне было мерзко. Я был стариком, правителем, лицемерным символом добродетели, прикрывающим гниль деревни. Я понял: это — ад. Я стоял перед зеркалом. Тусклые глаза, изборождённое морщинами лицо. Это был он. Сарутоби Хирузен. Бог Шиноби. Символ мудрости. Старый лицемер, позволивший Данзо резать деревню по кускам ради фантомного блага. — Хокаге-сама, совет ждёт вас. Совет. Эти серые крысы, жующие ложь, которой кормил их я же. Я посмотрел на отражение и усмехнулся. Деревня скрытого листа? Скорее, деревня скрытого дерьма. Критика? Я прожёвывал её, прожигал горлом, и она выходила вонючей дымкой изо рта. Всё здесь было прогнившим компромиссом. Клановая грызня, бесполезные воины, поклонение трупам прошлого. Наруто? Инструмент, а не ребёнок. Учиха? Пороховая бочка. Мой друг Данзо? Он бы в другом мире стал Гитлером. Я шагнул в кабинет. Встречайте, я — ваш новый Хокаге. Я вошёл в кабинет Хокаге и сразу почувствовал запах. Гнилостный. Не в буквальном смысле—всё здесь выглядело ухоженным, чистым. Но это была только маска. Как и всё в этом месте. Советники уже сидели на своих местах: Хомура, Кохару, Данзо. Старые морды, застывшие в выражении вечной важности. Какой же мерзостью они меня наполняли. — Хокаге-сама, — начал Хомура, сложив руки на столе. — Мы должны обсудить распределение ресурсов. После последней миссии отрядов АНБУ… Я не слушал. Я знал их игру. Политика в Конохе была проста: сделать так, чтобы все грызли друг друга, пока ты пожираешь деревню. Все это делали — я, они, даже покойный Тобирама, который всё ещё держал деревню за горло своей мертвой рукой. Я лениво бросил взгляд на Данзо. Как же мне хотелось ткнуть ему в лицо правдой. Сказать, что я помню всё. Я помню, как он с блеском в глазах одобрял эксперименты на детях. Как отправлял парней из "Корня" на верную смерть, с улыбкой философа, рассуждающего о жертвах ради блага. — Данзо, — я произнёс его имя и смотрел, как он поднял глаза. Холодные, пустые, змеиные. — Хокаге-сама? — Ты доволен деревней? Вопрос вызвал напряжение. Он, конечно, был. В его понимании Коноха — это шахматная доска, а он гроссмейстер, двигающий фигуры. Только вот он забывал, что у фигур тоже есть кровь. — Мы могли бы добиться большего, если бы не ваша мягкость, — произнёс он, сдержанно, но я чувствовал, как в его голосе скребутся ненависть и осуждение. Ах ты тварь. Я усмехнулся, позволив лёгкой тени презрения лечь на моё лицо. — Да, мягкость… И именно поэтому ты жив, Данзо. Он замер. Советники тоже. Я чувствовал, как воздух стал плотнее. Они не знали, что я собираюсь сделать. Я и сам не знал. Но одно я знал точно: я больше не тот, кем был Хирузен. И это был только первый шаг. Я улыбнулся. Это была та самая улыбка, которая делала Хирузена "добрым дедушкой". Она была выверена годами, отполирована до совершенства. Тёплая, спокойная. Именно её я и натянул, глядя в глаза Данзо. — Ты всегда был… практичным человеком, — сказал я. — Но у власти есть нюансы. Жесткость не всегда приводит к стабильности. Иногда требуется гибкость. Он сдержал ухмылку. Ему казалось, что он выиграл. Пусть. Я продолжу играть роль. — Вернемся к нашим вопросам, — подал голос Хомура, откашлявшись. — Проблема с Учиха становится всё серьезнее… О, конечно же. Учиха. Я слушал, как советники монотонно обсуждали клан, который для них был не больше чем помехой. В их словах звучала та же старая песня: "Они могут предать деревню. Их нужно контролировать". Я кивнул, поддакивая, сохраняя образ мудрого, но осторожного лидера. Но внутри меня… Меня тошнило. Я знал, что всё, о чём они говорят, приведёт к резне. Что из-за их страхов, их ненависти и моей трусливой пассивности весь клан сгинет в крови. Я мог бы что-то изменить? Теоретически — да. Практически… Если я слишком резко изменю поведение, это вызовет подозрения. Данзо начнет плести свои сети ещё активнее. А остальные? Они привыкли к Хирузену таким, какой он есть: мягким, добрым, нерешительным. Хорошо. Пусть так. Я буду играть в их игру. Я дам им то, что они хотят. Но по своим правилам. — Учиха… да, ситуация требует осторожности, — сказал я, взвешивая слова. — Мы будем наблюдать. Усилим контроль, но без резких движений. Советники переглянулись, но спорить не стали. Отлично. Всё остаётся, как есть. На первый взгляд. Но однажды… однажды я покажу им, каким может быть настоящий Хокаге. ______________________________________ Мне было всё равно. Коноха могла гореть к чертям. Учиха могли устроить революцию. АНБУ могли резать друг друга в переулках. Хотите войны? Пожалуйста. Хотите мира? Ради бога. Мне было наплевать. Я не был Хирузеном. Я не был этим дряхлым куском лицемерия, которому не хватало духа прикончить Данзо, но хватало терпения смотреть, как тот превращает деревню в застенок. Я просто оказался в его теле. Я играл его роль, потому что так проще. Потому что если я сорву маску, придётся что-то делать. А мне лень. Я сидел в кабинете, слушая очередной доклад о границах с Кумой. Дежурные "возможно, война", "мы должны быть готовы", "враждебные передвижения". — Угу, — сказал я, не поднимая глаз. Больше от меня не требовалось. Они и так всё решат. Я посмотрел в окно. Коноха. Якобы великий оплот мира. Всё ещё стояла. Всё ещё работала. Дети бегали по улицам. Кто-то тренировался. Кто-то мечтал стать Хокаге. Боже, как же это глупо. Всё это — иллюзия. Великая воля огня? Её не было. Была только власть, подлая и грязная. Мне было наплевать. Но пока я сидел в этом кресле, я хотя бы мог наблюдать, как всё это постепенно рушится. — Хирузен-сама, у вас есть время? Голос Минато был мягким, вежливым, как всегда. Я поднял глаза. Он стоял в дверях моего кабинета, светловолосый, с лёгкой улыбкой — воплощение идеального шиноби, героического и чистого. Какой же бред. Я кивнул, жестом пригласил его войти. — Я хотел поговорить о ситуации с Учиха, — начал он. — Я думаю, мы могли бы найти способ… Я не слушал. Минато был наивным. Он верил, что можно договориться, что можно найти решение, которое устроит всех. Я смотрел на него и думал: ты не спасёшь их. Никого. Ты умрёшь, твоя жена умрёт, твой сын вырастет в одиночестве, а через несколько лет деревня разрежет Учиха, как мясники режут скот. И самое забавное? Мне было плевать. Но я улыбнулся, кивнул, сказал что-то ободряющее. Минато ушёл с надеждой в глазах. Бедняга.