Часть 10

Пыль оседала на окровавленные повязки, сухая глина трескалась под сапогами, и в воздухе витал запах металла, пота и едва уловимого ужаса. Фронт не прощал слабости. Здесь не было времени на размышления, только на выживание — шаг за шагом, бой за боем. Сакумо Хатаке стоял на краю склона, откуда открывался вид на дымящиеся равнины. Его глаза были усталыми, но в них не угасал тот самый огонь — огонь, что зажгли в нём слова Хокагэ. Он слышал речь. Кто-то из деревни — возможно, раненный связной — приволок её сюда, передавая из уст в уста. Она была искажённой, местами вырванной из контекста, но сердце Сакумо уловило главное. «Я — тот, кто встанет первым и падёт последним!» «Коноха выстоит, потому что мы — носители Воли Огня!» «Если придётся умереть, я умру, но не предам её!» Сакумо тогда не смог уснуть всю ночь. Он сидел у костра, держа в руках свой меч, как паломник держит реликвию. Он вспоминал, как был готов наложить на себя руки после той миссии. Как все отвернулись. Но он выжил. Он встал. И теперь — снова сражался. — Хокагэ... — прошептал он тогда. — Он не бросил. Он увидел. Когда до него дошло известие, что Орочимару назначен временным Хокагэ — это вызвало непонимание. В первые секунды — даже сомнение. Орочимару? Тот самый? Человек, в глазах которого живёт что-то... тёмное? Но он сразу отогнал эту мысль. Нет. Если Сарутоби-сама доверил ему шапку — наверное, так надо. Наверное, он видит больше, чем все остальные. Если Хокагэ верит — значит, и он должен верить. Сакумо не позволил себе усомниться. Он не имел права. Не теперь. Не после того, как ему подарили второй шанс — не смерть, а войну. Не могилу, а место в рядах тех, кто несёт волю огня вперёд. Он снова затянул повязку на запястье, поправил защиту на плече, и шагнул обратно к своим людям. — Передай дальше, — сказал он молодому чунину рядом. — Хокагэ встал на фронт. А мы? Мы сзади остаться должны? Мы Коноха. Мы огонь, который не гаснет. Чуунин молча кивнул, глаза его сверкнули. Речь пошла дальше по фронту. Огонь шёл по цепи.

****

Пламя костра потрескивало на фоне начинающейся зари. Вдалеке выли волки — или это были тени войны, принявшие голос зверей. Сакумо стоял перед своими бойцами — усталыми, измождёнными, но с огнём в сердцах, с выпрямленными спинами. Они ждали слов. Ждали того, что укрепит их дух, придаст смысл боли, что переполняла их до краёв. Он сделал шаг вперёд. Его голос не был громким — но в нём звенела сталь. — Я слышал… — начал он. — Слышал то, что сказал Хокагэ. И я скажу вам — я верю ему. Он обвёл взглядом шиноби. Молча. Затем медленно, твёрдо: — Я был на грани. Я стоял у самой кромки бездны. Когда все молчали, когда Коноха казалась глухой… Он пришёл. Он вытащил меня. Не словами. Решением. Своим доверием. Пауза. — Сейчас кто-то скажет: «Он слабеет. Он отдал шапку змее». Кто-то скажет — страх им движет. Но я видел страх. Я знал его, как никто. И теперь скажу вам: — Это не страх. Это — вера. Это — последний рывок человека, который готов умереть за нас. За деревню. За волю огня. Его голос набрал силу, грудь вздымалась. — Он пошёл на фронт не ради славы. А ради нас! Ради тех, кто в грязи и крови, кто сжимает кунай, когда руки уже не слушаются! Ради тех, кто плачет по ночам от усталости, но всё равно идёт на пост! Он сделал шаг ближе. — Если он встанет — я тоже встану. Если он падёт — я пойду первым в пекло, чтобы вынести его обратно. Потому что Коноха — это не деревня. Это мы. Это наши руки. Наши глаза. Наши сердца. Он вскинул руку: — Мы — ВОЛЯ ОГНЯ! — ВОЛЯ ОГНЯ! — раздалось в ответ, сначала тихо, затем всё громче, волной. Как грохот обвала. — Мы не умрём в страхе. Мы будем жить в битве! И если Райкагэ думает, что мы дрогнем — пусть попробует встать на нашем пути. Он усмехнулся, глаза его горели: — Я — Сакумо Хатаке. И я встречу его первым. Бойцы ревели, оружие поднялось вверх, кулаки сжимались — не от ярости, а от решимости. Огонь не просто горел. Он полыхал. ______________________________________ На третий день после речи Хокагэ и объявления о его личном участии в боевых действиях, по пыльной дороге, пересекающей центральную линию фронта, прибыли они — советники. Те, чьи имена редко звучали на улицах Конохи, но всегда были рядом с шапкой Хокагэ. Они приехали в сопровождении отряда анбу и нескольких членов корня. Первым сошёл с коня старик Хомура, за ним ковыляла Кохару, прижимая к груди свиток и с важностью поправляя плащ. Последним вышел Данзо. Он не смотрел по сторонам. Его единственный глаз был спокоен, холоден, пронизывающе остёр. На лбу чуть дрожала вена — не от усталости, а от кипящего под маской гнева. Но снаружи — всё та же ледяная маска. На передовой их встретил капитан передовой дивизии, поклонился сдержанно, без рвения. Среди высшего командования враждебности не было, но и восторга — тоже. Это был приказ Хокагэ, а значит, они здесь. Но кланы смотрели на советников с прищуром, особенно на Кохару и Хомуру — те имели вес только по инерции, и без Сарутоби за спиной были бы просто двумя стариками с громкими именами. Солдаты, простые шиноби, наоборот, встречали их с любопытством. Особенно Данзо. Он шёл впереди, спина прямая, шаг уверенный. Его молчание звучало громче слов. Те, кто читал сводки и слышал о его "чистых операциях", уважали его. Он был не герой, он был резец, вырезающий слабость. В народе его сравнивали с "тенью Конохи", которая держит на себе свет. Волна пропаганды делала своё. Люди с передовой шептались: — Это Данзо Шимура… Он остановил вражеский отряд в Траве, не потеряв ни одного человека. — Он — правая рука Хокагэ. — Он один знает, как выиграть войну. Но всё это было зыбко. Уважение — да. Страх — да. Но любовь? Привязанность? Доверие? Нет. В отличие от Хокагэ, люди не видели в Данзо отца. Они видели оружие. Полезное, но холодное.

****

Данзо же всё это чувствовал. Поглощал взгляды, слышал шёпот, оценивал. Он понимал: его фигура растёт. Но этого было мало. Мало! «Старый ублюдок пошёл ва-банк… Назначил змею, чтоб обойти меня… А теперь и сам на фронт… Да ты совсем охренел, Хирузен…» — думал он, глядя на потрёпанную палатку штаба, где готовились к следующему броску вглубь вражеской территории. Он медленно перевёл взгляд на джонинов из клана Абураме. Те кивнули вежливо, но не более. Ни подчинения, ни почтения. «Пока он не ошибётся — я не сдвину его. Но он ошибётся. Обязательно. А я буду рядом. И тогда, когда рухнет его “воля огня”… я подниму знамя из пепла».

****

Кланы же были раздвоены. Учиха — молчаливы, настороженны. Для них Орочимару был слишком странным, а Данзо — слишком… знакомым. Они помнили его предложения "по наведению порядка". Но и Сарутоби не был для них светочем. Нара, Акимичи и Яманака — осторожный оптимизм. Слишком сильны узы со старым Хокагэ. Но они ждали. Ждали, в какую сторону качнётся маятник. Хьюга — холодная поддержка. Они презирали Орочимару, побаивались Данзо, но пока сохраняли лояльность деревне. Однако если случится срыв — они будут первыми, кто сдвинется. Сейчас — всё зависело от того, выдержит ли Хирузен фронт. Он держал шапку над головой — но ветер перемен усиливался с каждой ночью. ______________________________________ Данзо сидел в полутемной палатке, уставившись в едва тлеющий свет лампы. Дым от трубки расползался по воздуху, как ядовитый туман, и каждый клуб дыма, казалось, принимал форму лица Хирузена. Старого, морщинистого, с этой своей вечно добродушной полуулыбкой, которой он прикрывал тысячи отвратительных поступков. — Старый хер, — процедил Данзо сквозь зубы, — гнида с театральным даром. Он стиснул кулак, кожа натянулась на костяшках. Как он не увидел? Как он — Данзо Шимура, тень Конохи, тот, кто знал всех, кто копал под каждого — проглядел? Орочимару. Эта скользкая, бледная змея. Он знал, что ученик Сарутоби — не подарок. Знал, что он готов на многое. Но он считал, что Хирузен никогда не доверит ему шапку. Даже временно. А вот тебе, Шимура. Получай. Хирузен подложил деревне змеиную подстилку. Данзо стиснул зубы так сильно, что скрипнули. Нет, не Орочимару его раздражал до дрожи. Нет. Сам факт. Сам поступок. Это — пощёчина. А потом, добив всё, старик ещё и отправил его сюда. На фронт. Вместе с Хомура и Кохару. — Эти два трупа… — буркнул Данзо, глядя в сторону, где в соседней палатке ныл Хомура, жалуясь, что у него от сырости болят суставы. Он слишком хорошо знал их. Этих вечных придворных шавок. С виду верные. За спиной — крысы. Данзо знал, что, если завтра враг прорвёт линию обороны, если начнётся паника — они будут первыми, кто побежит обратно в деревню. Но не просто побегут. Нет. Они притворятся героями, выставят всё так, будто он, Данзо, — злой манипулятор, угрожавший им, заставлявший идти против Хирузена. "Мы никогда не сомневались в Хокагэ, мы были с ним сердцем, а Данзо обманул нас!" — он уже слышал их визгливые оправдания в голове. Уже видел, как Хирузен снова встречает их с открытыми объятиями, как будто ничего не было. А он? Он снова окажется "подозрительным", "резким", "слишком радикальным". — Я, блядь, ради деревни всю жизнь глотаю говно, — прошипел он, — а эта обезьяна раздаёт шапки, как сладости." Он вскочил, отбросив стул, и несколько шагов нервно прошёл по палатке. Весь его план — рушился. Сарутоби не только не ослаб, он укрепил позиции. Он взял народ за живое. Он вдохновил солдат. И, черт возьми, даже Орочимару начал играть по правилам. Он не дерзит. Не выпячивает свою мерзость. Он слушается. Улыбается. И шиноби начинают ему верить. Данзо остановился и сжал ладонь до боли. "Эта сука-змея… Он реально собирается стать Хокагэ. И хуже — у него может получиться." Он поднял взгляд, как будто видя сквозь полотно палатки небо, далёкое и чёрное. "Я ещё не проиграл. Но теперь я знаю: игра окончательно перешла в открытую фазу." "И если я хочу шапку — я должен быть готов придушить любого. Даже тех, кто носит её временно." ______________________________________ Орочимару сидел в кресле Хокагэ — не копии, не бутафории, а настоящем, скрипучем, древнем троне, пропитанном властью и ожиданиями поколений. Его изящные, тонкие пальцы медленно провели по подлокотнику, словно по сокровищу, которое он всегда жаждал, но не смел по-настоящему потребовать. Вот она. Шапка. Та самая. ЖЕЛАННАЯ. Вожделенная. Недосягаемая. Теперь она была на его голове. Пусть и временно — но вес её чувствовался совсем по-другому. Не как шутка судьбы, не как очередной эксперимент. А как исполнение мечты. Он опустил веки, вдыхая запах дерева, чернил, старых свитков и ответственности. И впервые за долгие годы внутри Орочимару вспыхнул огонёк чего-то почти забытого. Маленький мальчик, когда-то стоявший перед храмом со взглядом, полным надежды. Мальчик, которому Хирузен однажды положил руку на плечо и сказал: «У тебя великое будущее» — Он ожил. Пусть на секунду, но ожил. Орочимару усмехнулся, не злобно, не ядовито — почти по-человечески. Он вспомнил, как Джирайя, вечно глупый, добрый, самоуверенный, смеялся, когда говорил: «Орочимару, да ты точно не станешь Хокагэ, тебя дети испугаются!» А теперь... Теперь дети преклонялись перед ним. А взрослые — склоняли головы. Он, Орочимару, носил Шапку. — Ну что, Джирайя, — прошептал он, глядя в окно на далекие улицы Конохи, — видел? Видел? Я теперь Хокагэ. А не ты. Пусть и временно. Пусть с подписью «исполняющий обязанности». Но эта деревня уже смотрит на него иначе. Голоса шиноби — ровнее и уважительнее. Даже те, кто всегда сторонился его, теперь искали взгляда, искали благословения. И Орочимару чувствовал, как это льстит. О, как это приятно. Но самым неожиданным было другое. Он чувствовал... благодарность. К учителю. К тому, кого он считал лжецом, лицемером, старым пустозвоном. — Хокагэ-сама… — пробормотал Орочимару, словно пробуя вкус этих слов. Он прикрыл глаза. В груди затрепетало. Впервые за долгие годы он ощутил себя не просто исследователем, не просто наблюдателем. Он стал частью чего-то великого. И эта мысль его пугала. И обнадёживала. Потому что в его душе, среди бесконечной тьмы знаний и опытов, вдруг засветился огонёк, тёплый и почти чистый. Учитель… неужели ты действительно веришь в меня?..