Часть 12

Я пил. Пил потому что всё это стало слишком реальным. Не идеологическим, не политическим, не закулисным, а именно — мясным, вонючим, пропитанным кровью и гниющим человеческим страхом. Когда я сказал, что поведу отряд в бой — это звучало величественно. Это было эффектно, драматично, будто я вышел из эпопеи, а не стоял по горло в навозе войны. Люди хлопали, плакали от эмоций, шиноби смотрели на меня, как на героя. Но это были их эмоции. Не мои. Мои — пришли позже. Когда нас накрыл удар Камня. Когда в соседнюю траншею попала огненная техника вместе с взрывной печатью, и мясо шиноби разбрызгалось по внутренней стороне моей мантии. Когда мальчишка, которому я пожал руку перед выдвижением, уверовавший в мою речь, сгорел у меня на глазах, и последние его слова были: «Я не боюсь, я... за деревню...» ...а потом только хрип и пар из расплавленного горла. Я не герой, я попаданец, мать его. Я не должен был здесь быть. Я должен был сидеть за монитором, хихикать, зная, что Хирузен выживет, что всё будет по канону, что я — умнее всех. Но теперь, находясь на передовой, я понял: Никакой "канон" не спасёт, когда тебя поливают смертоносными техниками, когда всё нутро сжимается от паники, когда руки дрожат, а сердце лупит, как бешеный барабан на чужой свадьбе. Я выжил. Выжил, потому что это тело знало, как выживать. Потому что мышечная память Сарутоби работала лучше, чем я сам. Я бросался в нужную сторону, ставил защитные дзюцу, пригибался, резал — не думая. А потом просто стоял в луже крови и смотрел на обугленные лица. И я рад был. Рад, как последняя тварь. Не за деревню. Не за "волю огня". За себя. Я был жив И теперь… я пил. В шатре. Один. Сжав горло бутылки, как будто оно — это Данзо, советники, Орочимару, Минато, все они те кто внимательно следили за мной и видели свой образ. Нет. Я боялся. Я ошибся. Сделал шаг слишком смелый, сыграл роль слишком ярко. Теперь отступить — нельзя. Если я скажу, что больше не пойду на передовую — меня разорвут, как лгуна, как труса. А я не герой. Я человек. Человек, который вцепился в шапку Хокагэ мёртвой хваткой, и теперь эта чёртова шапка жжёт мне череп, как раскалённый металл. И хуже всего… Где-то глубоко внутри, в этом гниющем, дрожащем, страшно живом "я" Я знал: следующий бой — может быть последним. Я пил. Тихо. Осторожно. Маленькими глотками, пока никто не видит. Имидж Хокагэ, мать его, — это не роскошь, это узда, петля, цепь, в которую ты сам влез, сам защёлкнул, а теперь боишься пошевелиться, чтобы не задохнуться. А передо мной — карта. Метки, символы, флажки. Я смотрю на неё уже третий час, и, чёрт побери, она не начинает говорить со мной. Я не полководец. Я не Шикаку Нара, чтоб понимать на глазок: откуда придёт удар, где прорвет, где подкрепление, где заслон. Я сидел и делал вид, что всё понимаю, и даже начертал пару маршрутов — чисто по интуиции, чтобы выглядело солидно. Но правда? Я не капитан. Я — пассажир, который внезапно оказался у штурвала корабля, плывущего в бурю. И я начинаю понимать, насколько глубоко мы в дерьме. Тук-тук. Весточка. От кого бы вы думали? Орочимару. Стильный свиток, с печатью, всё чинно. Читаю... и кровь стынет. "Подозрительная активность Корня. Независимые перемещения, которые не были согласованы ни со мной, ни с вашей администрацией. Повышенное потребление ресурсов, странные запросы к складам. Прошу разрешения начать внутреннее наблюдение." Я прикусил губу. Корень начал шевелиться. И — даже активнее, чем до войны. Что ты там, змея, чувствуешь? Ты, как всегда, нюхаешь за километр, а теперь даже ты просишь разрешения? Да это ж значит — всё серьёзнее, чем я думал. А теперь вот советники Всё больше времени проводят в отдельной палатке, куда никого не пускают, даже охрану просят не мешать. Вот ирония. Теперь и я, и Данзо, смотрим на них с одинаковым подозрением. Я, который видел в них тормоз и балласт. Он — который думал, что сможет дергать их за ниточки. Теперь они шепчутся. Теперь они обсуждают нас. Меня. Данзо. Орочимару. Всех. Теперь у них, возможно, свой план. И я думаю… Может… Подтолкнуть их? Подтолкнуть — на действия против Данзо. Мягко. Ненавязчиво. Дать им намёк: «Какой Данзо? Какое доверие? Вы же помните, как он играет в тени? Вот он, уже вонзает когти…» И если они клюнут — я смогу и их контролировать. Если же Данзо сожрёт их — ну… кто-то ведь должен быть первым блюдом. Я отставил бутылку. Посмотрел снова на карту. Скоро новая атака. Я не полководец. Но, чёрт возьми, я Хокагэ. А значит, буду играть, пока все остальные думают, что я веду эту иг ру. И, может, хоть кто-то поверит в это сильнее, чем я сам.

***

Данзо сидел в своём шатре, в полумраке, сжимая зубы до боли в челюсти. Он смотрел на карту, усыпанную флажками и метками, которые сам же час назад передвинул — по-своему. Потому что выполнять эти безумные приказы маразматичной обезьяны он не собирался. Он не понимал. Нет — он отказывался понимать. Как? Как можно быть таким идиотом?! "Ты ведёшь нас на убой, Хирузен... Ты, сраный театральный актер, а не командир…" Потери только росли. Каждый день. Каждая атака по его “плану” — катастрофа. Позиции сдаются, отряды отрезают, логистика рушится, мораль на нуле. И мало того… Эта сгнившая, седая тварь всё же вытащила и его — Данзо, одного из самых влиятельных людей Конохи — на передовую. "Хочешь сдохнуть — так сдохни сам, старая сука!" — зло думал он, сжимая перо так, что оно треснуло. Ему не дали даже сделать вид, что согласовывали. Не спросили мнения. Не было приказа, не было обсуждения. Просто: «Мы с тобой выдвигаемся в первых рядах. Лично поведём штурмовые группы. Пусть деревня знает, что мы — не трусы.» Мы?! "Ты, грёбаная макака, потащил меня с собой — чтобы я сдох рядом с тобой?!" Он не кричал. Данзо не кричит. Он молчит, дышит через нос и строит планы. Он уже всё рассчитал. Уже договорился с "независимыми" шиноби, разведчиками. Он разрешил себе слабость — фантазию. Что где-то во время боя, где-то в пыли и хаосе, одна техника —случайная, ошибочная, неконтролируемая — влетит Хирузену в спину. Хотя бы поранит. Хотя бы выведет из строя. Хотя бы даст почву для «временного замещения». Но… Нет. Этот мудак… Этот старый хер носился по полю боя, как дёрганая, бешеная муха. Тратил чакру, прыгал, крутился, использовал техники, кричал свои пафосные лозунги про "волю огня" — и, чёрт бы его побрал, его не могли зацепить! “ПОПАДИ ТЫ УЖЕ ПОД ТЕХНИКУ, САРУТОБИ!!” — думал Данзо, едва не выкрикивая это вслух, когда в очередной раз видел, как очередной огненный шар в десяти сантиметрах от седой головы уходит в землю. Его трясло. Не от страха. От ярости. Хирузен, старый шизик, всё ещё жил. Всё ещё бегал, махал своей палкой, и всё ещё был Хокагэ. А Данзо… Данзо стоял рядом. И ничего не мог сделать. Убить — нельзя. Уйти — нельзя. Подчиняться — невозможно. Жить в этом фарсе — невыносимо. Он поднялся, прошёлся по шатру. Кулаки дрожали. Мозг перерабатывал, моделировал, перебирал новые варианты. Если не техника — то предательство. Если не фронт — то дворцовый переворот. Если не сила — то яд, влияние, слухи, страх. Но он убьёт его. Он обещал себе это. Старик не доживёт до конца этой войны. И шапка будет на его голове. На голове того, кто по-настоящему знает, что такое сила. Данзо ходил из угла в угол. Ткань шатра скрипела от его резких шагов. На лице — неприкрытая ярость, в глазах — остекленелое бешенство, в кулаке — смятый доклад разведки, который так и не дали дочитать. "Извините, но это от Орочимару-самы... лично Хокаге-саме..." Хокаге-саме. Это слово звучало как пощёчина. Хирузен всё ещё Хокаге. А эта змеиная тварь, его "любимый ученик", носит его имя, подписывает его приказы, руководит деревней. И лезет в то, что ему не принадлежит. Данзо видел, чувствовал, знал — его агенты исчезают. Один за другим. Те, кого он незаметно внедрил в штаб, на склад с припасами, даже в отряды связи — исчезают. Их либо убрали, либо нейтрализовали, либо... перетащили на другую сторону. Он не верил в совпадения. Он не верил в «случайности». Это не случайность. Это — работа. Работа Орочимару. Тонкая, тихая, мерзкая. Как яд, что медленно капает в сосуд, пока не убьёт. — "Он действует по указке Хирузена. Я в этом не просто уверен — я это чувствую. Это их план. Их игра." — Данзо сжал кулак, так что ногти вонзились в ладонь. Он вспоминал, как один из его людей пытался пройти к Хирузену под предлогом передать донесение. Охранник, шиноби из АНБУ, взял свиток, вошёл внутрь шатра, а когда Данзо попытался узнать содержание — его послали. Послали его. Его! Старейшину деревни. Члена совета. Главу Корня. "Мы не можем раскрыть содержание приказа — он от Орочимару-самы. Лично для Хокаге-самы." Сука. Старая, дряхлая макака всё ещё держала всё под контролем. И теперь эта змея — его продолжение. Его тень. Его язык. Его когти. А Данзо? Данзо отодвинули. Ограничили. Изолировали. Он не знал, что именно пообещал Хирузен своему «любимому ученику». Не знал, какую морковку подвесил перед мордой этой змеиной твари, чтобы заставить его лезть туда, где Данзо строил свои шахматные ходы годами. Но знал одно — Орочимару влез. И он играет. Против него. "Как же я хочу всего лишь на один день вернуться в Коноху..." — думал Данзо, не отрывая взгляда от шатра Хирузена, где уже полчаса горел свет. "Вернуться... войти в кабинет... закрыть за собой дверь..." "И раздавить этого слизняка, этого бесхребетного ублюдка, этого ебучего змеиного гада... голыми руками. Без техник. Без слов. Просто — удавить." Данзо вдохнул. Глубоко. Сдержанно. Он не мог сейчас. Он не должен срываться. Пока — нет. Но шепот в его голове уже складывался в план. Новый. Холодный. Безэмоциональный. Как всегда. — "Хорошо. Вы играете. Значит, и я — начну играть по-настоящему."