3

Трупы… Сваленные ломаными, разодранными в мерзкие, склизкие и кровавые ошмётки, гнилые, могильно угасшие. Земля с мокрым хлябаньем проваливалась под ногами. Из неё, как из грязной зловонной бездны, торчали измученными оскалами покорёженные останки печей, оторванные руки и ноги, покрытые размазанным слоем пыли и крови, головы с открытыми в истошном предсмертном крике ртами и бледными, высохшими до рыжих трещин, глазами. Тела стелились по земле грудами мяса и железа, словно беспорядочно опавшие золотистые от ржавчины листья. Бешено изуродованные, замершие в посмертном вечном молчании. Худые и синие от сырого дрянного холода ноги в истрёпанных дырявых ботинках осторожно ступали меж хрупких, трухой рассыпающихся перед глазами мертвецов, испуганно поскальзываясь. Ступни нестерпимо саднили, будто в них вбили дюжину гвоздей, выворачивающих мясо наружу при каждом шаге. Нервы воспалённо пульсировали, отдавая лихорадочной темнотой в глаза и сковывая тело душной слабостью. Он так долго шёл, а поле трупов всё не кончалось. Мысли растерянно барахлили, голова заполнилась до одури терпким дымом. Больше ничего, только шероховатый звон в ушах… Мальчик потерянно сел под осколок серой покрытой разводами извести стены, подобрав стёртые в кровавые клоки колени к груди. Лёгкие измотанно гудели, наполненные сырым паром, он нервно вздрагивал, чувствуя, как гадко замерзает его сердце, неслышно пропуская удары и болтаясь в лоне, как мёртвый кусок плоти. Безжалостный весенний мороз словно зверски содрал с него кожу, изломал кости в ледяной прах. Огонь тревожно задыхался, безвольно ползая по дну печи. Бледные растрёпанные отблески впитались мокрую землю, гуляли жёлтыми змеями по стали печей, задушенно погасших в палых обмякших телах, застревали сизыми искрами в траве. Поле беглыми вспышками меркло, словно ныряя в тьму бешеными рывками, застилалось мутной кровавой водой. Слёзы засохли грязными струйками на пепельно-белом осунувшемся лице с равнодушно подёрнутыми слепым туманом глазами. Он уже ничего не чувствовал. Казалось, он потерял сердце где-то там, среди бесправно убитых. Один, покорно обезумевший внутри груды железных костей, гниющего мяса и мерзко сжирающего кожу смрадного дыма. Если бы только он мог умереть, чем видеть всю скорбь мира, истошно отрекаясь от эмоций и неумолимо сходя с ума… Если бы… Всё погибло. А он остался жив. Мальчик измученно спрятал голову в колени. Из хрупкой полудрёмы к нему неслышно протянула руки тень, источающая трепещущий свет, такой незабвенно тёплый и ласковый, что хотелось надрывно рыдать от неистово печального чувства потери. Она что-то далёкое и расплескавшееся тихим эхом говорила безумно родным голосом матери и с предсмертной горькой нежностью гладила его по голове. Отец со своей косой от шрама ободряющей улыбкой гигантской ладонью потрепал его за плечо, пропадая в трясине уставшего сознания. Их полные тяжело скрытой тоски слова, признания, мольбы, сожаления… они то возникали всполохами огненного треска, то медленно уходили, глухо впитываясь в мрак. Неужели это последняя встреча перед концом?.. Их нет, они лежат среди трупов. Он жив и совершенно одинок. Звуки мешались в безобразный шум, в рёв умирающей твари, призраки истерично рябили, рассыпаясь в прах, их лица гадко рвались на кровавые куски, мокрым грохотом падая вниз. Холод беспросветного ужаса дробью ударил мальчику в затылок, непроизвольно брызнули слёзы, неуютно колкие, как шипы репейника, вросшего в его красные глаза. Поле неспешно поплыло, тревожно рухнуло небо, поглощая багровыми каменными тучами, угловатыми и сырыми, томно угасшую землю… — Ау! Торопкий настороженный шёпот вонзился в уши до треска. От неожиданности пламя метнулось назад, беззащитно вжавшись в инистую железную стенку. Мальчик вскинул голову, напрягся, каждая жилка запуганно дрожала, хрупко ломаясь от жуткого бессилия. Ноги не слушались, словно дырявые тряпки, пропитанные ледяной водой, и скиталец подобрал колени ещё ближе, словно стараясь слиться с кирпичами грязным полотном. Сердце ударилось в дребезг, в глазах резко потушили свет серыми разводами, дым мерзкой слизью осел в горле. Перед ним сидела на коленях девочка в белом платье. Перепачканная в земле и крови, будто втоптанный в пыль ландыш, она с мирным сожалением протягивала к нему руку. Совсем маленькая, лет восьми, с пылким румянцем на щеках, широкими серыми глазами, похожими на кроткое зимнее небо, и золотистыми волосами, заплетёнными в длинный хвост чёрной лентой. Среди смрада смерти и ужаса такое невероятно милое лицо выглядело таким богоподобным, что от шока у мальчика чуть не остановилось сердце, устало хрипнув. Что она делает здесь, неужели потерялась?.. Разве она не видит, кто перед ней?.. Почему не бежит прочь с рыданиями, как все человеческие дети?.. — Не бойся, — девочка в пытливой растерянности огляделась и тихо чистосердечно заверила, стараясь поймать взглядом бегающие глаза бедняги: — Здесь никого нет. Я тебя не обижу. А он всё ещё не смел поверить в то, что видел. Мир страшно дёргался от потока слёз, огонь тщетно тянулся синими гиблыми языками до сердца. Может, он всё же сошёл с ума и смерть появилась перед ним в виде девочки в белом платье?.. — Ты ходил долго, да? — догадливо спросила девочка, переве- дя хмурый от печальной задумчивости взгляд на его голые избитые ноги в истончавших подошвах. Она говорила тихо, словно с пичужкой в силках, почти задушенной собственными трепыханиями, но ещё живой. Не убийца, а спаситель. Пришибленный дрянными чувствами страха, тоски, жалости, с белым подолом в крови… Но ещё крепко вцепившийся зубами в мир. Девочка сняла с плеч сумку и начала обеспокоенно там рыться, ища что-то. На свет появилась деревянная расчёска, связка угольных карандашей, гербарий, маленькая потрёпанная и засаленная книжка, щекотно отдающая спиртом. Пахнуло кислым запахом микстуры, пропитавшим дерево. — Держи, — незнакомка слегка пододвинула свои находки руками в сторону голодного замёрзшего бедняги. Она с наивной неловкостью поёжилась, бурно соображая, как заполучить к себе доверие. — Ты же ешь дерево? Мне не жалко. Отзывчивая щедрость девочки заставила парня прийти в себя и расслабить сведённые воспалённой судорогой ужаса плечи. Алая тина с глаз начала уходить, мир прояснился, как под трезвенно ярким прожекторным светом. В разъедающем душу мраке что-то проснулось, ничтожное, но неожиданно сияющее. Он ещё не понимал этого чувства, за- ставлявшего его пламя возбуждённо трепетать, наполнять голову липким жаром. Надежда на лучшее? Существует ли всё ещё такое странное чувство, доводящее до счастливых исступлённых слёз?.. Да. Беглец аккуратно подполз ближе, волоча расплавленные усталостью сбитые ноги. Волнение улеглось, он, наконец, смог ощутить себя в безопасности, воздушное тепло окутало его, и паническая разбитая дрожь нехотя ушла глубоко внутрь. Мальчик отодвинул щеколду на печной дверце и, горстью собрав все «угощения», погрузил их в пламя. Огонь довольно заурчал, давясь углём и треском, взвился рыжим припадочно пляшущим факелом. — Спасибо… — скрипнул надсадным, едва слышным голосом скиталец, выдохнув душистый серый дым в ладони, болезненно почерневшие от заморозков. Сердце наскоро наладило ритм, с ме- таллическим лязгом подгоняя утраченные силы. Он поднял голову на спасительницу, обращая к ней полный восторженной благодарности взгляд почти ослепших от безмерного горя глаз. Девочка не видела подвига в том, что сделала, и отдавать отчёт этому не хотела до брезгливости, всего лишь вдумчиво слушала свои мысли, руководимые определённо чем-то глобально безумным и в то же время невероятно человечным в её голове. Все, кого он любил, необратимо погибли, оставив его совсем одного, без защиты и близкого тепла. Невыносимо видеть, как смерть упорно забирает жизнь маленького несчастного существа, перетерпевшего столько недостойной карающей боли. Нельзя так умирать. — Ты потерялся? — поинтересовалась девочка, сама прекрасно зная ответ. Она слышала со своей улицы безжалостные отзвуки ха- оса, и безрассудное любопытство дёрнуло её в самую гущу падали. Искать в геноциде хотя бы одну маленькую жизнь. — Д… да… — он обнял руками плечи, с жгучей ненавистью, пускающей ядовитые острые корни в самую душу и сминая её в пустоту. Осознание, что остался один… оно вернулось таким всплеском могильно тяжёлого отчаяния, что ландыш перед ним снова скрылся в шершавой шумной темноте… Но его тоскливые гиблые мысли прервала ладонь девочки, уверенно и дружелюбно сунутая ему под нос. — Идём, сейчас дождь начнётся. Он взял её руку своей чёрной когтистой лапкой и медленно встал, пытаясь унять противное головокружение. Куда она его поведёт? Думать не хотелось, мозг трещал гулко и раскалённо, ломая череп на саднящие осколки. Будь что будет, во всяком случае, он доверял ей больше, чем бурно ревущему наступающей грозой адскому небу. Они шли сквозь вязкий прохладный ветер, застревающий в одежде и волосах леденящими комьями. Тропинка через выжженное до пепельно-чёрной рыхлой земли поле кончилась брусчаткой, начали вылезать из земли здания. Когда двух маленьких путников полностью окружили разноцветные строгие стены и укоризненно смотрящие мутные окна, незнакомка обернулась, продолжая тянуть парня за руку, и с неподдельным интересом спросила: — Я Нона, а тебя как зовут? Операция по спасению всё ещё вызывала тревожное недоумение у сироты, но он послушно плёлся за Ноной, вдумчиво смотря на её кудрявый встопорщенный затылок. Утешение понемногу преобладало над метущейся в безвыходной грусти и дремучем страхе душой, и мальчик ответил, слабо, но лучезарно улыбнувшись: — Даглас… *** Даглас вёл Лойс под руку по тропе через перелесок, ползущей к вокзалу. Деревья свисали сверху мокрыми белыми обрывками, покрытыми снегом, словно встопорщенным мехом. Сугробы обхватывали фонари, залезали беспорядочными морозными узорами на их облупившиеся столбы. Дряблый дым и прозрачный, рябящий по воздуху пар медленно застревали в спутанных кронах. Об спину Лойс шмякнулся рыхлый снежок. Девочка возмущённо обернулась и заметила, как нарочито отставший Даглас, посмеиваясь, прячется за стволом берёзы. Дважды просить девушку не нужно, и она, полная азарта попасть печнику прямо в лицо, смяла снег и метко швырнула его в лукаво прищуренные латунные глаза, смотрящие из-за дерева. — Ах ты ж! — демон по-совиному задорно расхохотался, сбра- сывая с лица расплавившиеся водянистые ошмётки. Девочка язвительно высунула язык, за что получила снежком в грудь, в ответ разозлённо схватила в охапку ледышку и кинула в мужчину, но тот увернулся гибко и быстро, как ветер. — Эй! Я в домике! — Даглас сложил руки над головой, изо- бражая крышу, и улыбнулся широко и весело, выявив ямочки на щеках. — Так не честно! — в животном бешенстве гавкнула Лойс, разъярённая своей неудачей до отвращения к себе. — А ты давай, поймай меня, черепашка! Дразнится… думает, она… она Макар, на которого все шишки валятся?.. *** — Э, рыжая манда! Лойс, не оборачиваясь, малодушно стерпела брошенное в затылок оскорбление. Билл Кинг обычно огрызался на неё так по десять раз на дню, если не двадцать, особенно — после того, как ночью измажет её лицо углём. А ещё пастой, навозом, протухшими яйцами… — Да ты глухая или чего?.. Девочку грубо схватили за плечо крупные пальцы. Она всё же нехотя повернула голову, упёршись глазами в жёлтые, обросшие чёрным кариесом зубы задиры. Он обиженно скалился, как крыса, у которой отняли мусор. — Отстань, — Лойс уже научная горьким опытом перекинула косу на грудь, чтобы у парня не появилось соблазна содрать скальп с её головы. — Поднос отдай. Сегодня не хаваешь, — Билли требовательно протянул жирную руку, с гнусным превосходством улыбнувшись. Его наглые глаза навыкате, как у рыбы, высверливали в голове у девочки пару кровавых дыр. — Скройся, фаршированный. Такой непростительной дерзости мальчик не ожидал. В здравом уме никто не смел на него наезжать, даже ребята одной с ним весовой категории, и единственная, кто его рот топтала — эта уродливая тощая свинья. Борзая, потому что бесстрашная?.. От злости Билли заскрежетал зубами, подняв верхнюю губу, свёл брови так, что его маслянистые глаза чуть из орбит не вылезли. — Слышь, — парень сцапал девочку за грудки и дёрнул к себе так бесцеремонно, что её деревянный поднос перевернулся, и порция пресной овсянки с водой плашмя впечаталась ему в льняную рубашку, едва застёгнутую на все пуговицы. — Ты вякай поменьше. Забыла, что вчера было? Лойс плохо забывала причинённую ей боль. Тем более, когда это продолжалось буквально годами. Её холодная строптивость бесила горца-хулигана, привычного к беспрекословному повиновению, и поэтому она всегда одна из первых попадала под удар, даже несмотря на то, что гораздо меньше и слабее. День назад он избил её поленом. До сих пор болят руки, которыми она тогда смиренно прикрывала голову для защиты. Слёзы высохли, а саднящие до судорог синие полосы остались. Но так просто она не даст себя сломать… Если доживёт, конечно, до момента, когда сможет воткнуть вилку этому мерзкому жиробасу в глаз. — Я помню. — Брысь отсюда, дура. Девушка отошла, освобождённая от хватки, и поставила на стол пустой поднос. Её плечи припадочно тряслись от униженного гнева и доведённой до безумия скорби. Но плакать она уже не могла, только яростно дышать, не в силах никак противостоять и ему, и самой себе. Слабая, немощная, глупая… — Ты, черепаха безобразная. Быстрее, твою мать! Когда Лойс уже собиралась уходить из развороченной в хлам шумом и зеваками столовой, Билли остановил её, чуть не сломав в своих толстых пальцах её предплечье. Опустился к её уху, грязно дыша солоноватым смрадом ей в лицо: — Ты думаешь, тебя полюбят и домой заберут?.. Мечтай, шлю- ха тупая. *** Даглас растерянно остановился, увидев, как Лойс бесстрастно замерла с поднятой рукой. В глубоко беспокойных глазах девушки плыли нити белёсых вздрагивающих слёз. Потеряшка неспешно опустила ладонь, будто окунутая в транс мутной ледяной воды, снежок мокрым комком выпал из её пальцев. Она ощущала… пустоту? Ярость и расстроенный азарт сменились на унылую надоедливую мелодию в голове, будто кто- то со всей психованной дури бьёт скрипку о лестничные перила. Почему она подумала так?.. Тем более о нём… Даглас стремглав подошёл и тревожно протянул руку, собираясь добродушно взять девочку за плечо в качестве поддержки, но побоялся её недовольства и передумал, неуверенно одёрнул пальцы. — Извини, если я напортачил. Не хотел. Лойс безжизненно опустила голову, глядя на налипший на сапоги снег, блестящий перламутровыми переливами. — Это я. Я напортачила. Ничего. — Мы оба дурачки с тобой, — несогласно нахмурил брови печ- ник, поджав губы в неловкой улыбке. Девушка ухмыльнулась, уже в чуть более приподнятом настроении. Как-то у мужчины получалось располагать к себе и делиться частью своего тёплого позитива, даже такой ничтожной. И то верно. А кто не дурак в этом чёртовом мире?.. Они продолжили дорогу, уже не решаясь дразнить друг друга снежками. — Куда мы идём? — бодро отбивая обледеневшую дорогу хру- стом шагов, спросила Лойс. — На вокзал, — разомлевший от опьяняющего кислорода, втянув воздух сквозь зубы, ответил Даглас, затем ненавязчиво поинтересовался: — Ездила когда-нибудь паровозом? — Не-а… Лойс озлобленно стеснялась своих постыдно малых знаний о внешнем мире, ибо его для неё за стенами приюта и колонии не существовало, словно за забором в самое небо упиралась чёрная титановая стена. — Я думала это как автомобиль. Только на рельсах. — Почти так, — мужчина мягко улыбнулся, подбадривая по- мрачневшую девушку. В её возрасте он сам поразительно мало знал о простых вещах, но двадцать лет совершенно другой жизни перекроили ему такое жалкое понимание действительности. — Но его не поймаешь, как извозчика. — Тогда на вокзале ждать надо? Даглас сам себя жутко оскорбил мыслью о том, что почти впервые поедет в транспорте, не заплатив. Но собраться в другой город стоило побыстрее, а задерживаться ради того, чтоб перехватить работу в несколько монет — опасно, тогда Лойс будет долго оставаться без присмотра, во враждебном ей мире. — Ага, — заговорщически кивнул в ответ на хмурый застужен- ный вопрос печник. Он нагнулся к уху девочки и шепнул, глотая дым, неловко и в то же время с отзывчивой оживлённостью: — На билеты у нас с тобой денег нет, поэтому мы немножко схитрим. — И как? — ошарашенно уставилась на взрослого серьёзного человека Лойс, не подозревая, как возможно так просто взять и обмануть систему. От лютого интереса у неё словно самое нутро души забилось в нервных конвульсиях. Даглас повёл её по тропе, оборачиваясь и слегка заведя назад руку, чтоб прижать девушку поближе, если она отстанет. Впереди уже просачивались сквозь деревья мёрзлым блеском очертания изогнутого полукольцом в туманном архитектурном хаосе здания с высокими металлическими колоннами — вокзала. Кирпичная серая облицовка углов уходила под крышу, чёрную и черепичную, с гигантскими, предательски убитыми ржавчиной и временем часами с треснутым циферблатом. Стены осели от сырости, ступени, ведущие на перрон, обсыпались, захваченные густым инеем. — Смотри, — Даглас размашисто показал на чёрный ход, отку- да мускулистые парни в серых комбинезонах переносили на руках и тележках груз для перевозки, и заговорщически сощурился. — Время нам с тобой стать ящиком. — Мы что, просто возьмём… и залезем… — Лойс осенило с такой нахальной силой, что она плутовски наморщила нос, по-ху- лигански улыбнувшись. — Ага, — демон галантно взял девочку под локоть и торопли- во повёл слегка в сторону, одновременно тщательно просчитывая план. До заднего двора не далеко, оттуда всего один коридор до склада, и схорониться в один из более-менее больших ящиков не составит труда, главное сделать это незаметно, как проскользнув- шая пыль. Даглас сам откровенно удивился своей способности запоминать такие незначительные детали с первого косого взгляда, а ошивался он на этом вокзале от силы два раза — в поездке и по работе. Будучи кочегаром, мужчина часто захаживал на склад за углём для топки паровоза, но из трудолюбивой честности никогда его не прикарманивал. Ящики из-под горючего достаточно большие, чтобы вместить двух человек, хотя и вплотную. Они зашли за здание, напоминающее сзади жуткую спутанную сеть из толсто покрашенных серым труб и перемотанных кабелей, так нежданно отличающуюся от опрятного внешнего вида спереди. Как раз между двумя вылезающими из земли скобами вжалась в монолитную стену крепко сбитая дверь, запертая на истрёпанную в стружки щеколду. Даглас не решился радикально выносить проход плечом, поэтому тихо наклонился, выпустил изо рта влажный трепещущий жар, хрупкая железная полоска начала расползаться и таять, поражённая рыжеватым раскалённым отсветом. Глубоким прерывистым вздохом охладив скрипящее дурманящим пеклом стальное горло, печник беспрепятственно открыл дверь и пригласительным жестом указал Лойс внутрь. — Так просто? — осмотрительно подняла бровь девушка, про- ходя в широкое помещение с высоким потолком, расчерченным ме- таллическими балками. Красноватый отблеск прозрачной вуалью полз по полу, застревал на стенах и грудах ящиков, мешков. Бетон- ный пол сухо пропах угольной крошкой, вдалеке из открытой двух- створчатой двери выносили груз, посвистывая и гаркая команды, будто вместо рабочих на перроне собралась стая возмущённых ворон. — Не переживай, нам ещё в коробку втискиваться, — шут- ливо ободрил спутницу Даглас, легонько похлопав её по плечу. Её чудовищно злое чувство страха начало понемногу упорно цепляться и за его душу. Нужный пустой ящик нашёлся быстро, хитро затерялся среди десятка огромных коробов, спешно относимых в грузовой вагон. Даглас резво залез внутрь и помог забраться девочке, протянув ей руки. Лойс суетливо вскарабкалась по деревянной стенке и шмякнулась боком о дно, но подкладка пальто смягчила неудачный удар. Мужчина, надрывно треща корпусом, перегнулся через край ящика, подцепил с пола перепачканную углём крышку и, едва слышно кряхтя, натянул её сверху. Печник сел в терпкой пресноватой темноте, неуютно сгорбившись и подогнув колени так плотно к груди, что рёбра чуть не прогнулись, Лойс поступила его примеру, настороженно, словно застигнутая врасплох зверушка, оглядываясь сквозь золотые, узорно вьющиеся по деревянным стенам щели. Вскоре послышались чёткие громоздкие шаги, к ящику, яро дискутируя, подошли двое грузчиков, и один из них попытался грубо толкнуть плечом короб ближе к навороченному шестерёнками подъёмному механизму, продолжая буйно ругаться с напарником о значимости материала поршней. — В рот мне ноги, — гневно выпалил рабочий, недовольно заметив, что с места ящик двигается с трудом. Он попытался упе- реться в стенку двумя руками, и, заметив тщетные попытки колле- ги справиться с раздражающей тяжестью груза, второй всей тушей навалился плечом рядом с ним. — Тяжёлый, зараза! — ящик, наконец, лениво сдвинулся с ме- ста и понемногу заскользил по бетонному полу. Грузчик севшим от утомляющего напряжения голосом изумлённо рявкнул: — Чего они туда набросали? — Небось чугунную ванну с гвоздями! — хохотнув, шутливо съязвил второй, на что Даглас с обиженным возмущением закатил глаза. Небольшой ящик угля и печник весили примерно одина- ково, хотя… один почти целиком металлический человек весом примерно в две с половиной сотни фунтов и девочка впридачу вполне окажутся тяжелее. Но он далеко не чугунная ванна. — Давай на раз-два, — предложил один из грузчиков, целена- правленно продолжая толкать ящик. В ответ поступило короткое, но ёмкое «Угу», и под дно начал ломиться отвратительный лязг. Короб бесцеремонно пихали на подъёмную корзину. — И-и-и… Р-Р-РАЗ! — хлёстко скомандовал мужик, и короб тряхнуло так, что Лойс, не успев притормозить падение ногами, со всего размаху ударилась лбом о грудь Дагласа. — И-и-и… ДВА! — Не больно? — заботливо и едва слышно поинтересовался мужчина, беспокойно пытаясь с прищуром разглядеть лицо девушки в густой, как грязный морок, пыльной полутьме. — Нет, — почти честно ответила Лойс, шумно вздохнув сквозь зубы, чтоб ушибленное гнусное нытьё в висках быстрее сошло. Она не винила спутника за то, что у него от рождения железные кости, но слишком скабрезно злилась на себя. Стоило держаться лучше… Только и горазда что лбом биться. И зачем он спрашивает, больно ли ей? Что ему с этого?.. С бурным щебечущим дребезжанием паровой механизм оторвал ящик от пола и неторопливо, вразвалочку, сдал назад, после чего водрузил его в открытый вагон. Рядом шумно упало ещё с десяток ящиков, створки двери глухо, захрустев инеем, захлопнулись и, наконец, взвинченно визжащий гудок оповестил об отправлении паровоза. Даглас шустро упёрся руками в крышку и резко поднял её, старательно до устрашения огляделся, уверившись, что они далеко унеслись от вокзала, а дверь прочно заперта, и грузно поставил нахлобучку к стене. Волнение угасло, как бесхребетный отблеск молнии в конце безумной бури. Мерно стучали колёса, дробя рельсы и звонко спотыкаясь на стыках. Ничего кроме этого вдумчивого грохота и степенного гула мороза… словно всё вокруг вмёрзло в тишину и впало в беспокойную, но неподвижную спячку. Даглас выбрался из ящика и помог спуститься Лойс, после чего задрал свитер, бережно открыл дверцу печи, и подвальную уныло давящую темноту разогнал дёргающийся в полусонном маньяческом приступе свет пламени. Золото кровавого оттенка, сминаясь и ломаясь в кривые осколки, легло на стены и ящики, каждая невзначай залетевшая внутрь через щель дверей снежинка мерцала мелким угольком и растворялась в воздухе невидимым паром. — Садись, — мужчина стряхнул с себя пальто и заботливо расстелил его в углу. Девушка прислонилась к стене и прикорнула сверху, зябко подогнув к груди колени. Даглас плюхнулся напротив неё и начал готовиться ко сну, положил под голову мешок с песком, а накрылся сухой до крахмальной твёрдости холстиной, до этого покрывающей половину ящиков. Странно, но Лойс ощущала себя так уютно, как никогда раньше за свою убогую жизнь. В хлёстком грохотании колёс, нежном и диком огненном свете, уголке на умильно тёплом пальто виделось что-то невероятное, будто враждебное, но при этом ис- кренно доброе и родное, как-то, чего с ней и быть не могло. Спину пробило короткой дрожью, словно выстрелом, но вместе с этим мучения закончились, отступили в тень злопамятными тварями. Пару минут продолжалось неудобное смутное молчание, но девочка решила из навязчивого интереса добить уже почти уснувшего Дагласа вопросами: — И всё же, разве ты не должен… Ну, жрать людей? Ты же демон. Она всё ещё боялась, не доверяла монстру в человеческой шкуре, но он вёл себя настолько необычно для кровожадного огненного демона, что не спросить до победного казалось охальным. — А зачем? Вы же такие же живые, как я, — без толики сомне- ния пробубнил Даглас, устало приоткрыв один глаз. Истина каза- лась ему настолько очевидной и простой, хотя он, с губительной тоской во всём своём одиноком существе, понимал, что бездна между людьми и печниками настолько непреодолимая, что любая заселённая рьяными сектантами в голову народа мысль о лютых беспощадных монстрах наивно примется за неоспоримую правду. Неужели они так невинно допускают до ума, что чудовище может убить человека потому, что он не один из них?.. — Но… мы же… ну, люди, — девушка не могла уложить в голо- ве то, что монстры, испокон веков считавшие немощного человека пищей, внезапно искренне признают его равным себе. От этой догадки сознание полыхало, расплавленным железом плескалось внутри черепа, разрушая в бесполезный пепел его стены. Все сурово вбитые с детства в мозг устои гибли под ним, и оставалась только безыдейная параноидальная пустота, заменить которую казалось невозможным. — И что же? Вы далеко не все одинаково вкусные, — неловко отшутился мужчина, не найдясь, как ответить на такую наивную по детскому незнанию провокацию. Он не мог объяснить это мягко стесняющее душу чувство, родственное, доброе. Никогда ему не говорили, что люди достойны смерти, нет, они… всего лишь наши миролюбивые, хотя и слегка пугливые соседи. Может, в коротком задумчивом бреду печник хотел иной раз бессердечно отомстить за напрасную смерть своего народа, но кому? В этом всём виновато лишь бесхарактерное меньшинство, легко поддавшееся собствен- ному обману, и ведомое, как козёл за верёвку, слабое и испуганное большинство, не осознающее того, что творит. А ведь среди них всё ещё есть те, кто не состоял ни в одной из сторон. Нона, напри- мер. Лойс не оценила шутку и сурово сощурилась с толикой презрения. Она ненавидела проклятой гневной болью, когда ей указывали, а ещё беспощаднее — лжецов. Может Даглас и заботится о ней из своей искренней доброжелательности и только, но разве он ни разу не убивал?.. Даже потому, что человечество, озверев, столько страданий причиняет ему и его народу?.. Не может быть, чтоб душа не прогнила от одержимой злобы. Пусть даже люди и дышат так же, как чудища, и пульс тоже бесится в их венах, бездумно торопясь к концу пути, обременённого существованием. Даже если Даглас и не ест людей… то почему же он до сих пор так добр к ней?.. «Ты не они…» Исчадие ада со светлыми помыслами казалось иллюзией истрёпанно вздрагивающего воображения, сбитого с толку отвратительным опытом и безумными словами прошлого. Лойс подняла голову от колен и взглянула на мужчину, недоумённо, словно облитая ледяной водой и внезапно рухнувшая в пропасть между смыслом и хаосом. Даглас с взволнованным трепетом осознавал своё шаткое положение. Он — демон, мрачное воплощение смертельной агонии и опасности, тварь, которую учили бояться и ненавидеть, истреблять до последней искры… И при этом за свою жизнь печник не позволял себе причинить кому-то боль, даже тем, кто достоин этого. Он способен на прощение и безвозмездную любовь к людям. Это и отторгало измученную существованием до полусмерти Лойс, которая в этих обычных чувствах видела только коварную гадкую ложь. Потому что ничего другого она и не знала. — Пока мои сверстники ловили и закидывали в топку живых птичек, я мастерил для них скворечники, — хрупкой аллегорией выразился Даглас, медленно выпустив в потолок густую от серой копоти струю дыма изо рта. — Вот и весь ответ. Это ничего не объясняло, да и сам печник едва ли мог понять себя правильно, не занимаясь постыдным и несерьёзным до раздражения самообманом. Просто… никто не достоин таких страданий. Даже самые ужасные, бездушные люди. Они не заслужили. А почему?.. Ответа нет, голова пуста и звенит, как толстый кипящий казан, раздутый и красный от кровавыми всплесками текущего жара… … сквозь створки двери внезапно продрался шипящий скрип, явно непохожий на спокойный стук поездных колёс. Кто-то с буйной яростью продирался внутрь, мощно выламывая руками стальную щель…