4

Нона умела мастерски справляться со своим плохим настроением. Исключением бывали разве что моменты, когда на схваченной морозом улице стоял жуткий гололёд. Мостовая холодно застыла в блестящую корку, покрытую сероватыми разводами и белёсой снежной пылью. Положение усугублял яростными порывами набрасывающийся ветер, хлыстом отбивая лодыжки. Воздух выедал глаза до слёз, пробивая их воспалённой болью. Удержаться прямо давалось с безбожным трудом, и, как бы отчаянно Нона ни старалась сосредоточиться, её мысли неуловимо утекали в отвратительную бессильную злобу, хотя на лице это отражалось лишь большей упрямой мрачностью. Женщина энергично переставляла ноги по дороге, осторожно нащупывая каблуками сапог цепкие трещинки во льду. Внезапно над её макушкой хищно склонилась рябая желтоватая тень, и Нона вопросительно подняла голову. Дорогу ей преградили двое замученных погодой констеблей в чёрной липко вымокшей форме, один из них держал в руках маленькую чёрно- белую фотокарточку. Шмыгнув красным, искусанным морозом, носом, тот, что с маленькими усиками, показал медсестре фотографию и выверенно дежурным, чуть гнусноватым тоном спросил: — Извините, вы не видели эту девчонку? снимку. Оттуда искоса смотрела прямо в камеру девочка лет двенадцати, худая, неопрятная, вся в веснушках и с волосами, собранными в высокий хвост. Она не выглядела печальной или напуганной, её совсем непроницаемые, грязно-хрустальные глаза выражали тупую злобу и гадкую усталость, словно она уже давно осознала всю эту погибающую перед её глазами жизнь. — А кто это? — излишне безучастно поинтересовалась Нона, только потом заметив, что девочка стоит перед ростомерной раз- меткой стены, а на серой помятой рубашке выжжен номер 327. Её нагруженная, как сотней наковален, голова раздражённо витала где-то далеко, в больнице, куда врач ужасно опаздывала, но теперь неожиданно ясная догадка дала о себе знать взволнованной внутренней дрожью, словно перед искушённым и пугливым мотыльком включили огромную горячую лампу. Неужели это та самая?.. Глупости какие, Даглас же даже не сказал, как она выглядит. — Малолетняя преступница, недавно сбежала из областной колонии, — быстро ответил второй, черноволосый и напоминающий лицом хмурого орла. — Не-а, не видела. Мало ли, сколько детей сбегает из подростковых тюрем, но в таком случае вряд ли правоохранители сосредоточились бы только на одной девочке. Значит, это нервное внутреннее чувство не соврало, Даглас приютил в своей печке именно этого маленького озябшего демонёнка. Нона знала, что печник не стал бы спасать бессовестного убийцу, а уж если человека казнят за случайность… здесь невоз- можно проявить такое безжалостное хладнокровие, особенно Пан- неверу. Он точно не палач, а уж она — тем более. И женщина соврала, со всем омерзением к смерти и напускной добродушностью. Какие наглые, тут дама в беде, как корова на льду, а они ей даже на хорошую твёрдую дорогу перейти не помогут… Поделом. — Спасибо, мэм, хорошего дня, — как мутное обязательство торопливо бросил констебль с усами и вместе с напарником пошёл дальше. Нона уже собиралась продолжать злиться, но тут её руку ласково сжали тёплые сухие пальцы. Женщина в вопящем недоумении подняла голову и встретилась глазами со святым отцом. Так они и стояли — она, невысокая, пухленькая, в берете и спускающейся до щиколоток юбке, прикрытой не менее длинным чёрным пальто, и он, долговязый и худой, как фонарный столб с горящими неживым серым блеском глазами, бездушными и до отвращения цепкими, словно у утопленника. — Прошу вас, — отец Йонес учтиво поцеловал руку Ноне и беспрепятственно, как бы вальсируя воздуху, провёл её на тротуар, пятясь и даже не заглядывая за спину. Отца безропотно уважал весь мир, его ангельская красота при солидном возрасте в полвека, непринуждённые манеры и величественные слова захватывали голову каждого человека без остатка, сладко просачиваясь в мозг божественным образом. Когда он выходил на проповедь в белом балахоне, расшитым золотом, всё исчезало и оставался только он один посреди этого беспросветно кошмарного и грешного. Нону он нисколько не впечатлял. Она не поддерживала убийственные идеи местной церкви, хотя бы потому, что бесстыдно «якшалась с дьяволом». С тем, кто эти «честные и беззаветно святые» поучения испытал на себе сполна. К этому прелестному во всех отношениях человеку она испытывала лишь такое гневное презрение, что могла бы смертоносно разорваться, как наполненный ядовитым пламенем вулкан, но снаружи её лицо выражало невозмутимость бетонной стены. Отец Йонес шёл рядом с Ноной, подстраиваясь под её сбитый бегущий шаг, словно их связали за ноги. Простуженно бледное солнце падало на его белоснежные волосы, заплетённые в длинный низкий хвост, черты лица казались ледяными и безупречно мягкими, растекающимися плавленым серебром под лучами. Веки томно прикрыты, губы постоянно ухмыляются, словно выбитые в мраморе на года. Божественно спокойное выражение, воцаряющее в сметенных душах долгожданный покой… Глазами Ноны же он выглядел, как штырь с козлиной бородкой клинышком, который шёл за ней по пятам на верёвочке, даром что не блеял. — У меня есть к вам разговор, мисс Тайджер. Надеюсь, я могу занять пару минут вашего времени? — святой учтиво наклонился ближе, и его лунный лик дрожащей вспышкой проскользнул перед очерствевшим взглядом женщины, как прозрачный ветер. Она тут же неприязненно потупила глаза в землю, дабы не встречаться с ним зрачками, а то мало ли, на что корыстное и зловещее способен напыщенный сектант. — Только быстро, я опаздываю… — перечить такому высокопо- ставленному человеку себе дороже, тем более среди восхищённой толпы, замершей в бесхребетном оцепенении перед явившимся на улицу чудом. И, хотя так и подмывало демонстративно уйти и оскорбительно плюнуть церковнику под ноги, Нона вежливо доба- вила, соглашаясь и опуская опасно раздражённый тон: –… святой отец. Йонес виртуозно ощутил растерянные переживания Ноны, которые та уверенно скрывала за равнодушным выражением, и, с привычной лаской взяв её за плечо, вкрадчиво успокоил: — Не переживайте. Храм совсем рядом с лазаретом. Мы побе- седуем, вы согреетесь, и я вас отпущу. Будто одолжение сделал. Медсестра глубоко вздохнула носом, чтоб хоть немного успокоить впавшие в грозное бесчинство нервы. Что же ему понадобилось? Небось, опять станет допрашивать, мол, крепка ли вера больных в Бога и выздоровление их… через молитвы… и куда делись Святые Законы в каждой палате… До церкви шли молча, если не считать подбегающих людей, встревоженно и благоговейно спрашивающих что- то или благодарящих отца Йонеса. От бодрого гула хрупких, рассыпающихся в слёзы и смех голосов, улица словно разом ушла под откос и начала вращаться и бежать вместе с людьми, снег вихрился маленькими пышными бурями под их ногами. Появились исполинская белая стена с голубыми изразцовыми наличниками окошек, три строгих кирпичных башни, увенчанные серебристыми мозаичными куполами и тяжёлая двухстворчатая дверь, обитая железными полосами. В колокольне над головой хищно щёлкнули огромные шестерни, передвигая позолоченные часовые стрелки и запуская хитрый громоздкий механизм, лениво качающий колокола. Долгий звон с усилием расколол холодный воздух и, панически дрожа, спланировал над городом, хрипотцой отзываясь в голубых трещинах мороза и застревая грохотом в смурных серых облаках. Нона покорно шла за отцом Йонесом по коридору храма в его кабинет. Высокие сводчатые стены, врастающие в узорную потолочную роспись, будто с раненным стоном рушились с двух сторон и уродливо давили, как бы просторно ни было. Сердце сжало в жутких склизких тисках что-то неведомое и одинокое, такого противного въедливого чувства от прихода в святую обитель женщина ещё никогда не ощущала. Рябь из колонн, запотевших размытой серостью окон и зеркального мраморного паркета закончилась мягкой, невесомо лизнувшей глаза вспышкой огненного света. Тяжёлые синие шторы на окнах кабинета душно задёрнуты, на тёмном большом столе стоит всего один маленький бронзовый канделябр, и три оплывших свечи, пугливо подёргиваясь, нападают сизыми искорками на темноту, поднимая от пола таинственный и неожиданно тревожный зеленоватый отсвет. Золотые обезображенные блики прыгают по стёклам длинного книжного шкафа и полкам картотеки. Мрачные в гадкой и влажной, как в подземелье, обстановке вещи приобретали вид враждебных монстров, тихо спящих до тех пор, пока им не дадут приказ разорвать. Святой отец разулся, бережно повесил длинную зимнюю накидку на крючок сбоку от двери и прошёл по густому истёртому ковру до стула, степенно опустился и поставил локти на столешницу, переплетя пальцы в снисходительном ожидании. Нона поступила его примеру, сбросила туфли, сняла пальто, кинула его на вешалку и, неуютно поёрзывая, плюхнулась напротив Йонеса на сиденье. — До меня дошёл слух, что вы уже давно от нас кое-что скры- ваете, мисс Тайджер, — мужчина в настойчивом принуждении наклонил голову, сухо наблюдая за действиями Ноны. Он пытался бесчувственно сломать её взглядом пополам, вытаскивая призна- ние, притаившееся с суровой осторожностью глубоко внутри. Врач всё очевидно поняла без слов и прогибаться, а уж тем более ломаться под власть имущим не собиралась. Если он думает, что она послушно хрустнет в его пальцах, как тоненькая лучинка, то стальную рельсу он уж вряд ли может скрутить в бесполезный мямлющий мусор. Отстаивать своё Нона умела как никто другой. А ещё лучше у неё выходило молчать и держать лицо бетоном. — Мне от вас нечего таить, святой отец. Заметив уверенно и сердито нарастающую защиту от претензий вокруг Ноны, Йонес невозмутимо приступил к фактам, хотя через его туманную прозрачную кожу струились синие набухшие раздражением жилы, а нервы оскаленно потрясывали сведённые болью плечи. — Недавно в архиве при разборе военной хроники попалось случайное письмо одного из солдат, вшитое в документ как прило- жение. Во время Громогласной Войны Ленс Уордек лежал в вашем лазарете, и описанное им в тексте меня… мягко говоря… удиви- ло, — святой отец недовольно откашлялся в кулак, в очередной раз с заведённостью помешанного бегая глазами по строчкам на листе и продолжая хитро и миролюбиво улыбаться, словно других эмоций выражать не умел, из принципа или нерв зажало. — Здесь сказано, что вы, мисс, работали в паре с дьяволом. С печником. Потрудитесь объяснить. Голос Йонеса неумолимо дрогнул в конце торжественно и одновременно ненормально угрюмо обличающей фразы. Произносить слово «дъявол» давалось с кощунственным отвращением, будто в рот силой заливали кровавую болотную грязь и шантажом заставляли глотать. Как такая непорочная с виду женщина могла так позорно пасть на самое дно этой огненной змеиной ямы? Нона в тяжёлом недоумении подвинулась ближе. Что-то упало у неё внутри, словно вниз швырнули чертовски страшную бурю, грудную клетку сжало в мерзкий клокочущий комок, сминающий сердце в безвольную размякшую груду, трясущуюся от панического ужаса. Она хмуро присмотрелась к письму, которое мужчина услужливо развернул к ней. Не может быть, чтобы эта несчастная церковная секта узнала об этом сейчас, прошли годы, и одна глупая роковая случайность… «Дорогая моя Клара! Я боюсь писать об этом, у меня дрожат руки. Я не знаю, взаправду ли это, или я совсем потерял голову на этой чёртовой войне. За мной и другими сослуживцами в лазарете ухаживает очень милая девушка, право слово, я чувствую, что с её руки начал идти на поправку. Если я не ошибаюсь, её зовут Нона Тайджер. Но дело даже не в ней, а в её помощнике… Я совсем рехнулся, меня колотит ночами лихорадка, но клянусь, что своими глазами видел у этого парня печь в брюхе. Мне вряд ли поверят, если я доложу командованию, демонов перебили много лет назад… Один остался? Медсестра ходит с ним по палатам, и они помогают раненым. Я уверен, что эта тварь питается человеческими трупами, Клара, я не верю, что он способен на сострадание. Может, это плод моего воображения, но, когда из лазарета начнут пропадать живые люди, я подниму тревогу. Демон только прикидывается добрым среди нас. А Тайджер ему потакает. Потакает этому чудовищу. Если бы я не был прикован к постели давно бы убил их обоих… Очень переживаю за тебя. Надеюсь, всё будет хорошо. Жду ответного письма, люблю, Твой Ленс.» Нона хорошо помнила Ленса. Он мучительно умер от лихорадки через несколько дней после того, как написал письмо жене. Где-то они допустили оплошность, и больной заметил печку Дагласа, но ещё тогда они договорились, как медсестра будет отвечать, если её неожиданно спросят. — Это мой брат, — не выразив ничего, кроме печального без- различия, заученно и сухо ответила Нона, будто этот вопрос жадно сдавил ей тоскливыми воспоминаниями горло. — Сводный от дру- гой матери. Он погиб в той войне, и я сама хоронила его в братской могиле. Если вы верите словам, написанным больным лихорадкой человеком при смерти, то мне вас жаль. Она не решилась с оскорблённым превосходством смотреть на пристыженного такими резкими словами отца Йонеса, но вздёрнула бровь, словно сомневаясь в том, что он выдвинул против неё. От такой наглости мужчина уязвлённо отпрянул и до хруста стиснул зубы, но, чтоб не терять наглухо привязавшийся образ благодатного святого, быстро улыбнулся и охладил беспокойный потерянный взгляд до мертвецки цепкого. Основания не верить Ноне под рукой не оказалось. Ведь при лихорадке может показаться столько адского ужаса, что демон с печкой под рёбрами становится не удивительным видением в воспалённом мысленном хаосе. — Я раньше не слышал о вашем брате, даже во время войны, — попытался подловить женщину Йонес, но та с завидным спокой- ствием ответила, скептически опустив веки: — Вы думаете, аристократ с громкой фамилией стал бы рас- пространяться о детях со стороны? Вы плохо знаете моего отца. Убеждённый наконец в словах мисс Тайджер, отец Йонес примирительно протянул руку, не спуская своей наигранной душевной улыбки. Нона без благоговейного восторга коснулась его внезапно сухих и прохладных, как у ящерицы, пальцев и сжала их, прощаясь. Женщина оделась и вышла из храма. Несмотря на то, что она так легко отделалась ложью, она всё ещё жутко переживала за Дагласа, её слегка потряхивало от мучительного чувства ужаса, вросшего в сердце, питающего его парализующим ядом, от которого мутнело сознание. Что если святой отец не поверил ей, а только прикинулся дураком? Она не знает всей правды, но время покажет, кто останется в выигрыше. *** Когти продолжали раздвигать двери, сминая металл, как сырую глину. Настороженный Даглас проворно вскочил и принял боевую стойку — расставил ноги, развёл руки в стороны и наклонил голову, словно разъярённый атакующий бык. Его сердце разогналось от уродливо въевшегося в мозг волнения, поршни начали пыхтеть, наливая тело горячей клокочущей кровью, он застыл, как связанный цепями. Казалось, от единого случайного движения его разорвёт пламенем в прах. Что это, оно враждебно? Если Лойс пострадает он себя не простит. — Даг, что это? — девушка вжалась в угол вагона, испуганно наблюдая за борьбой когтей с дверью. Ей казалось, что она беспро- будно увязла во мраке, бесовские вспышки маниакально метались у неё перед глазами, грохот колёс и голос печника отзывались в ушах бессмысленным рёвом. Она боялась. Что если её убьют? Или она останется совсем одна?.. Это страшнее смерти… — Ну, это точно не ветер. Сиди тут, — Даглас мужественно выдохнул рвущиеся из горла клубы чёрного бархатного дыма и медленно подошёл ближе к двери. В сию же секунду створки, рявкнув металлом, разъехались в стороны, и внутрь через щель втиснулось существо, напоминающее облако разбитого тумана, с размытыми чертами и десятком тёмных кошачьих лап, но постепенно оно начало принимать форму человека, скручиваясь и стягиваясь в плоть. Мужчина, нечто с совершенно белой, словно вылепленной из невесомого снежного отблеска кожей, серыми длинными волосами, волочащимися понизу хвостом, и десятком чёрных когтистых и костлявых рук с каждой стороны. Под светлым балахоном скрывались ноги, похожие на птичьи, их когти тихо царапали выстланный досками пол. Бескровное узкое лицо с двумя мутными тёмными колодцами вместо глаз, губы содраны и челюсти выставлены наголо, обнажая острые, как у щуки, зубы. С локонов, одежды, рук и из дыр глазниц текла непонятно откуда вода, чистая до стеклянной прозрачности, невидимая и неслышимая, но коварно подбирающаяся к ногам неосознанным живым видением. Существо сделало пару уверенных шагов к Дагласу. — Ох, какие мы злые. Голос, будто журчащий из ведра, наполненной умирающими плещущимися рыбами. На удивление для самого себя Даглас был спокоен внешне и пришиб все свои бесполезные эмоции, в то время как пламя металось в жутком терзающем хаосе, голодное и кровавое. — А с тобой по-доброму убьёшься, — мужчина щёлкнул спи- ной, слегка наклонившись в сторону. Что-то ритмично зазвенело в его нутре, с азартным треском билось о стены, шипели в тугом напряжении поршни. На секунду воздух опал на пол под мутным запахом гари и холодного дождя, и тут же существо выпрямилось, бесшумно раскрыло зубастую пасть, и все его десять рук, растягиваясь и завертевшись в рваный жгут, кинулись на Дагласа. Печника с впечатляющим треском швырнуло к стене за плечи, но он вовремя согнул ноги, оперся ступнями о металлическую грохочущую поверхность и, оттолкнувшись, кувырком вывернулся из лап монстра. Битва окоченело завораживала и одновременно до потери рассудка пугала Лойс. Она не моргая наблюдала за Дагласом, пухом летающим над полом, и не понимала, как такое тяжёлое металлическое создание вообще способно резко и ловко передвигаться. Но дело даже не в этом… Они знают друг друга?.. Кто это?.. — Я тебя долго искал, где ты прятался, а? — пришелец угрю- мо свёл белёсые брови и мерзким пауком промчался по потолку, кривыми когтями пальцев легко пробивая сталь. Казалось, под ним покорно проминается всё пространство, и он способен свалить одним жалким ударом гору, если сильно постарается, но демон ему не уступал, бегло уворачиваясь от липких мокрых рук, жадно ползущих к его пламени. Потолок опасно завибрировал, как кожа на барабане, с него внезапно ударила вниз пенистым стонущим каскадом вода, скверная, чёрная и вязкая, словно машинное масло. Согнувшись, надёжно прикрывая печь руками и одеждой, подставляя спину под гневную атаку плотоядного склизкого дождя, Даглас скрылся за ящиками. Тварь ползала по вагону, бессмысленно раздирая внутреннюю обшивку и оскорблённо рыча, как раненный волк в капкане. Как только пламя скрылось под пальто и влажной завесой, всё резко упало в беспокойную, идущую кувырком, тьму. Печник ощутил тревожное слабое прикосновение к его руке, обёрнутой перчаткой. Лойс настороженно, инстинктивно схватила его за плечо, подползая ближе, как последнюю догорающую среди оглушительного ада соломинку, мокрая в пух и прах и с глазами, бездонными от добившего голову ужаса, будто сожравшими весь свет потерянной шириной зрачков. — Кто это? — шёпотом прохрипела девушка, пытаясь в темноте разобрать хоть одно скачущее очертание монстра. — Душехват, это призывной дух, демон, который веками с нами на одной земле воюет, — отвлечённо пояснил Даглас, бы- стро на мучительном разгоне пульса думая, как выбраться из такой неудобной ситуации. Он не хотел применять своё последнее безрассудное решение, но ему пришлось. — Выходи. Тебе терять нечего, все твои померли двадцать лет назад. Знаешь, как меня злит, что на земле до сих пор ползает одна недобитая печная блоха? — душехват, наконец, остановился, с хлюпаньем втянув носом воздух, и с потолка спустился на пол, продолжая бесшумно ползать на четвереньках, как уродливый дракон в луже застоявшейся воды. В его словах плавало столько ядовитой злости, что она словно выжигала гадким смрадом всё вокруг, окрашивая дождь в уродливые багровые цвета. — Одна?.. — собственный голос поздно толкнул в разворочен- ной голове Лойс безумное осознание всего происходящего бреда. Даглас… соврал? Точнее… он не сказал, что он единственный демон в мире! Нашла защитника на свою голову… Да ему самому помощь нужна! Она не знала, как описать это беспокойное саднящее чувство. Обида или злость… дичайшая ярость, пробивающая на слёзы от такого бесчеловечного предательства её эмоций и того умиротворения, которое только начало понемногу крепнуть в её сердце. С каким дьяволом она, дура, связалась? Нет, нет… они все одинаковые… В крушащем череп потоке стонущих болью мыслей Лойс не заметила, как Даглас бесшумно вышел из укрытия. Она растерянно высунула голову из-за ящиков и прищурилась, пытаясь отчаянно разглядеть, что происходит в колотяще мокрой, погрязшей в белёсом дыму, темноте. Всё мгновенно стихло, словно после меткого выстрела в небо, когда все птицы в страхе умчались, и над болотом взвился прогнивший запах смерти. Только вода с булькающим звоном разбивалась о пол, стекая с мерным раскатистым журчанием с потолка. Два хищных зверя выжидают удобного момента для нападения, стараясь не попадаться друг другу на глаза. Даглас стоял к девушке спиной, но та с коротким приступом замешательства заметила, как он напряжён, до припадочной тряски. Что-то тихо щёлкнуло и, ошарашенный неожиданно грохнувшим в тиши звуком, печник заглянул назад, широко раскрыв латунные глаза, сверкающие двумя золотыми монетами в удушливой суетливой темноте, словно у кота в чулане. За распоротой дверью нервным скачком мелькнул луч светофора, окунув в кислотно-зелёный кошмарную фигуру демона, сгорбленную, с длинными винтовыми рогами, с хрустом прорастающими через череп. Когти вылезли сквозь перчатки прозрачными скрюченными иглами, а по полу бросился ёрзать и бить тонкий хвост. Слабый глаз человека не смог уловить махом проскочившее движение двух монстров — одна туша зловеще упала сверху на другую, в то время как та кинулась ей навстречу громоздким мощным ядром и сбила с ног. Душехват, отвратительно шипя и беспомощно плюясь водой, пытался вывернуться из стальной механической хватки Дагласа, но тот оказался быстрее, вдавил его грудь коленом в пол, локтем прижимая шею так, что на ней вздулись и затрепетали синие вены. Десяток рук призрачным ветром кинулись к печнику, пытаясь ненасытно пробраться к его нутру… … но внезапно раздался дьявольский рёв, тряхнувший вагон так жестоко, что рельсы заискрились под колёсами. Весь Даглас пропал нескончаемо распадающимся в алый пепел кошмаром в огне, выедающем глаза до кровавых слёз, его рот разорвало в огромную кипящую рябым жаром пасть, челюсти выдвинулись вперёд, и тонкими стальными клыками печник с хлябаньем впился в грудь душехвата, с голодной яростью прогрыз его рёбра и дрожащей в адском мёртвом пламени рукой вырвал изнутри испуганно мерцающее мокрое сердце. Дух рассыпался в жидкий туман, молча, без остатка сожранный огнём и поверженный. Дождь тут же прекратился, вода хлестала под ногами грязными лужами, утекая вон из вагона. Даглас не ожидал от себя такого глупого поступка. Что он безрассудно пожертвует своим телом и разумом ради защиты крохотной бессильной Лойс и уязвимой печи, но выбора у него не оставалось. Девочка теперь напугана вусмерть, и он, бесчувственный садист, виноват в её разочаровании… Сознание демона начало пропадать, гаснуть, беспокойно цепляться за покой и погибать в яростном плотоядном огне, лёгкие наполнились рвущим внутренности в кровь и гарь дымом, воздух застревал в горле, дыхание остановилось. Нагретое до измученного раскалённого шипения сердце натруженно трещало по швам, какой-то из поршней, хрипя, вышел из строя, забившись сажей… Даглас опасно пошатнулся, перед глазами резко встала красная пульсирующая тьма, в ушах грязно билась оглушительным визгом кровь, ноги устало подкашивались, словно отрубленные и сгнившие до костей. Он выпустил из расплавленного металлического горла сдавленный стон измождённой боли, плохо похожий на человеческий, крик раненного отощавшего зверя. Он не мог вернуться в бывший облик, агония сдавливала его тело, ломала кости и опускала нервы в склизкий безумный холод. Нельзя так оставаться, нельзя, нельзя… Девушка, всё это время незаметно сидящая у ящиков, насильно приняла опрометчивую и разрушительную мысль, что потеряет печника, если ничего не сделает. Привести кровожадное чудовище в чувства не легко, ведь никогда не знаешь, что ожидать от полумёртвого дьявола… Где-то в деревянном от критического шока подсознании беглянка понимала, как беспощадно Даглас должен ненавидеть людей. Они не просто принесли непоправимый вред его народу — они извели его с лица земли. Горе не пережить, мёртвых оплакивать вечно, пока душа не сгниёт в слезах… Вечность одинокий обессиленный зверь из терзающего больного отчаяния и ярости кидается на всё неестественно враждебное, не находя покоя и утешения, но, может, стоит довериться тому, кто ни разу не обнажил на неё клыки?.. Лойс расторопно схватила первое, что попало ей под руку — что-то увесистое, металлическое, вроде как длинный бидон — дабы огреть обезумевшего от припадка Дагласа в корпус, и со всего едва ли богатырского размаха, на орущем благими намерениями адреналине подняв тяжёлый баллон, с чувством треснула им прямо мужчине под рёбра. Взрыв в страшном потоке грома всколыхнул половину леса и грубо качнул вагон так, что он едва встал обратно на рельсы, оглушённо переваливаясь и подгибая колёса. Мощный столб дурного дымного пламени насыщенного чёрного цвета рванулся изо всех щелей сжирающими кожу и глазницы искрами, выбивая заклёпки и гвозди с убойной силой выстрела пороховой ракеты. Мрачный смог сбитой сизой гурьбой вывалился через расщелину двери, неуловимо царапая остывшим пламенем пол. Даглас шумно, чуть ли не вывернув утомительно саднящую трахею наизнанку, откашлялся от дыма. Из его рта и носа отвратно зловонными ручьями хлынула кровь, смешанная с вязкой чёрной сажей. Надрывно кашляя и булькая, мужчина тяжко сел у покрывшейся мглистыми радужными разводами стены и, постарался восстановить ритм сердца. Дышать глубоко и медленно распаренной отекающей от температуры глоткой и смятыми лёгкими, поражёнными внезапным взрывом, давалось ужасно. Лойс бодро встряхнулась, сбивая с одежды и волос кислый запах и грязные следы гари. Она не ожидала такого потрясающего эффекта от своего слабоватого удара, но ещё страшнее за больного, впавшего в паническую лихорадку Дагласа, хотя она уже в который раз напоминала себе, что она на него обижена, даром что уже избегать нечего. — Как это… — безуспешно стараясь прояснить себе случив- шееся, начала девушка, но не придумала, как закончить, впав в дрожащий ступор от такого искромсавшего череп нападения событий. — Это пропан, Лойс. Пропан. Он взрывается, — на удивление невозмутимо пояснил мужчина, наконец ощутив, что его раненное, опавшее трупными кусками, сердце забилось хрипло, но спокой- но, и внутреннее пламя перестало необузданно жечь тело. Даглас слишком устал для бурных эмоций, да и нагло злиться на девуш- ку за то, что она пыталась помочь, казалось ему глупым. Разве ребёнок, всю жизнь закрытый в четырёх стенах, мог знать, как выглядит баллон с пропаном? — Извини… — Лойс искренне и саморазрушающе пожалела, что ей в голову ударилась настолько глупая мысль. В груди словно что-то сжалось во влажный холодный комок и потерянно трепета- ло оттуда, льдом проходясь по коже. Ничему её жизнь не учит, ну почему?!.. — Ничего, тебе и правда стоило это сделать, — Даглас вытер кровь рукавом, окончательно добив белую шерсть бурыми липки- ми пятнами. Если бы его так не швырнуло изнутри взорвавшимся газом, он бы не смог убрать этот назойливый пламенный шум из головы, безжалостно мешавший ему вернуться. Когда мозг внезап- но отвлекается от адской боли легче всего сосредоточиться. Девушка села рядом с ним у стены. С обоих неслышно капала вода, мерно отсчитывая бесполезно потраченные секунды и беспечно булькая в лужах мазутными пузырями. Она решилась задать этот вопрос. — Ты… совсем один? Даглас не хотел говорить. Зашить себе рот или отрубить голову, но только не подло выбрасывать эту кошмарную тайну прямо девушке в лицо. Но она с таким разочарованным рвением пронизывала взглядом его отвёрнутый седой висок, что он не выдержал, чуя, как невыносимо раскаляется от дурацкого стыда. — Я не хотел тебе говорить. — Лжец! — яростно до беспамятства гавкнула на печника Лойс, вскочив с места дёрганым рывком, словно рядом с ней сидел голодный лев. Может, она в тайне надеялась, невозмутимо питаясь незнанием, что на земле вечно был мир за стенами её серого обита- лища и заключения, но мимо неё прошла трагическая гибель цело- го народа, и теперь страшная война продолжается, но уже только с одним демоном… Ей его… жаль? Сквозь сердитое непонимание, почему он так просто взял её с собой и подверг такой опасности, предназначенной только ему, прорывалось томительное желание узнать истинные намерения мужчины. Если бы он сказал ей об этом с самого начала… что он совершенно один, и на него ведут кровавую охоту, как на хищного подбитого зверя… выбор Лойс бы ничуть не изменился. Ей некуда идти. И она готова спрятаться под ласковым крылом того, кто готов дать ей защиту ценой собственной безопасности. Ведь Даглас не собирался забрать её жизнь, он спасает её, но она, как всегда, превращает всех вокруг себя во врагов… Ведь таких добрых людей не бывает. Тем более демонов. А ему просто… не всё равно. Он безвозмездно заботится о ней в то время, как люди перебили его семью, как полевую саранчу ядом… в то время как она ведёт себя просто отвратительно из-за страха и недоверия… — Нет-нет… — Даглас приподнялся, сгибаясь пополам от тяж- кой, шумно пульсирующей боли под рёбрами в криво выгнутой ды- мом диафрагме. Зря он откровенно молчал и врал, пытаясь дать ей то умиротворённое чувство безопасности, которое сам не ощущал никогда. Может, ей трудно осознать, зачем он так глупо жертвует собой. Он и сам понятия не имел. Теперь она обижена на него, он снова облажался… Когда пытаешься сделать лучше всегда выходит так. — Двадцать лет назад всё погибло… весь мой народ был уничтожен. Я каждый день смотрел на главную башню часовни, где постоянно сокращалось «число исчадий ада на святой земле», пока оно не дошло до нуля. Я остался жив благодаря случайности, о моём существовании не знает ни один человек, как и о том, что я пережил. Прости меня. Печник говорил медленно и сквозь зубы, чтоб не выпускать из полумёртвого спокойствия срывающиеся тонкие отголоски давно застывших слёз. Даглас опустился обратно на пол и подогнул одно колено к груди, устало положив на него лоб и впав в разрушительное уныние, схватившее хребет бурным колючим холодом, словно разросшимся розовым кустом. — Я просто хотел, чтобы ты ничего не боялась. Чтоб в твоей голове не было всего того кровавого мусора, который вбит в мой же мозг по самые корни… Ты уже слишком много перетерпела для такого. Я хотел… во что бы то ни стало сделать так, чтоб мою судь- бу не повторил ни один живой человек. Ему не удалось прижать чёрствое чувство сострадания и противно отекающей по телу печали, и последние слова прозвучали, дрожа через гортань, хрипло и на выдохе, будто в истеричном протесте цепляясь за губы. — Не может быть. Лойс угрюмо отшатнулась. Он так же беспросветно одинок, как она. Ненавистный людьми уродливый демон, сломанный изнутри, как мутно застывший в прошлом, облитый кровью часовой механизм. Но готовый обогреть ещё одно такое же несчастное существо. Дать ей то, что сам никогда не имел. Теперь она всё поняла. И великодушие мужчины сжало ей сознание в панически трясущуюся частицу, готовую взорваться на обрывки из прошлых глухих убеждений. Чтобы родилось что-то новое. — В это трудно поверить. Я сам до сих пор не могу, — Даглас силой вытолкнул из дурно звенящей головы кровавое месиво жут- ких воспоминаний. Она теперь ещё больше испугалась… он монстр в её глазах, паук на железных ногах, который украл её и затащил в кошмар… — Мне… мне жаль. Внезапно едва слышный голос Лойс отвлёк печника от бешеного пустого самокопания. Он поднял меркнущий взгляд. Бледное осунувшееся лицо расстроенной девушки вымокло в слезах. Она так долго не плакала. Первый раз она выпустила из себя всю грязную ярость, тупой страх и… благодарность. Находя невидимые причины для осточертевшей злобы, Лойс не учла, что ей не желали зла. — Ох, Лойс… Даглас в растерянном, чутком порыве испуганной вины и сострадания, почти буквально терзающем в осколки его рёбра, бережно прижал к себе Лойс, маленькую, бесконечно печальную, с дрожащими губами и текущими блестящей рябью слёз глазами. Ещё много времени утечёт, прежде чем она полностью доверится ему и перестанет клеймить дьяволом. Он так же глупо терялся, его жестоко бросало из крайности в крайность, как корабль без руля, но всё проходит. Сейчас она спокойна, стыдливо прильнула к его жёсткой груди и тихо, подрагивая от нехотя уходящих слёз, слушает, как прерывистым лязгом бьётся его металлическое сердце.