Глава 9 — Новая клетка

      Новая клетка оказалась хуже, чем я успела себе представить.       В первую же ночь прибытия вместо комнаты меня отвели в подвал. Чем ниже мы спускались, тем тяжелее становился воздух. Пахло сыростью, холодным металлом и старой проклятой энергией — не свежей, острой, как возле живого мага, а въевшейся в камень за долгие годы.       Голова заболела еще на лестнице. Возможно, от усталости, возможно, от тусклых ламп, висевших под потолком через слишком большие промежутки. Их света едва хватало, чтобы коридор не исчезал полностью.       Яга шел впереди и ни разу не обернулся.       Печати на запястьях налились тупым жаром, когда мы миновали первый барьер. За ним был второй, потом третий. Бумажные талисманы покрывали стены неровными рядами: новые поверх старых, яркие черные знаки рядом с выцветшими до бурого. Некоторые края отклеились, приветствуя меня злорадным трепетом.       Наконец Яга остановился у тяжелой двери.       За ней оказалась узкая комната с кроватью, столом и стулом, прикрученными к полу, в углу стояло металлическое ведро с крышкой, высоко под потолком темнело окно размером с ладонь, но вместо улицы за ним была земля.       Комнатой это назвать не получалось, зато «клетка» подходило прекрасно.       Над дверью висела табличка:

      Для особо опасных объектов.

      Я задержала на ней взгляд.       Вот кем я была для них — объект, еще и особо опасный. Впрочем, ничего нового, только формулировка стала официальнее. — Будешь ждать решения верхушки здесь, — сказал Яга, опуская мою сумку возле кровати. — Не слишком ли глубокий подвал, чтобы ждать решения «верхушки»?       Яга не улыбнулся, я и не рассчитывала.       Он проверил печати на двери, затем посмотрел на мои руки. Темные линии вокруг запястий казались почти черными при этом свете.       Дверь закрылась, металл ударился о металл, повернулся замок. Затем ожили печати — одна за другой, с тихим шелестом, словно по стене пробежала стая насекомых.       Я дождалась, пока шаги Яги исчезнут в коридоре, и села на кровать, под тонким одеялом прощупывались пружины. Несколько часов назад у меня была своя комната: кровать, окно, шкаф, даже кондиционер. Кто бы мог подумать, что это роскошь.       Я уперлась локтями в колени и опустила голову в ладони. Пальцы сами собой забрались в волосы, беспомощно сжавшись у корней.       Внутри не было ни страха, ни ярости, только тупая тягучая боль где-то под ребрами. Не острая, не требующая немедленного выхода. Такая могла сочиться долго, не мешая дышать, ходить и выполнять приказы. Наверное, именно поэтому люди к ней быстро привыкают. Она разъедала все внутри, оставляя после себя лишь обугленную пустоту. Я посмотрела на сумку.       Можно было проверить, что мне собрали, убедиться, оставили ли расческу, запасную одежду… Но я не стала. Это средства для того чтобы жить, но в этих стенах нет жизни и симулировать ее ни к чему.       Из того же положения я легла поверх одеяла и закрыла глаза, больше здесь все равно было нечего делать.              Проснулась я от голоса Яги.       Он говорил с кем-то за дверью, и низкие слова гулко ходили по коридору, теряясь среди труб и камня, затем щелкнул замок, печати на двери погасли одна за другой. Однако вместо сколько-нибудь светского решения вопроса о моем освобождении меня ждали расспросы — бесконечные, деловые и снабженные периодическим подкармливанием едой средней руки.       Яга приходил примерно в одно и то же время, хотя часов у меня не было и проверить это я не могла. Открывал дверь, ставил на стол поднос, садился напротив и раскладывал бумаги с тем сосредоточенным видом, с каким люди обычно приступают к работе, которую не любят, но намерены выполнить хорошо, а потом начиналось…       «Кто отдавал мне приказы, что именно я обязана делать по требованию Суны, могу ли отказаться?» — порция глупых бюрократических вопросов от которых хотелось закатывать глаза. Но потом наступала очередь других, узких, прицельных, точно щипцами достающих из меня что-то живое: сколько времени требуется, чтобы изменить воспоминание, что произойдет, если снять печати?       Я чувствовала, что ответы прижимают меня к этой камере, как булавка мотылька к некрасивой ткани. В любом случае у них были придуманы свои ответы и я не знала, понравится ли им моя правда.       Яга не задавал вопросы списком, возвращался к ним, будто невзначай, менял порядок, формулировки и обстоятельства, подсовывал старые ответы в середину новых разговоров, словно надеялся, что рано или поздно я забуду собственную ложь и наступлю на нее.       От этой однообразной настойчивости стены начинали давить сильнее. Я отвечала, потому что ничего другого мне не оставалось: иногда правду, иногда полуправду, иногда такую аккуратную недосказанность, что даже мой слух не счел бы ее обманом.       Яга слушал внимательно. Его недоверие пахло сухой бумагой, древесным дымом и железом, которое слишком долго держали в ладони. Не страхом — страх я бы узнала сразу.       Он меня опасался, но не боялся, и это раздражало сильнее.       Однажды я все-таки не выдержала: — Вы спрашивали все это в прошлый раз.       Но Яга не поднял головы от записей. — Ты могла соврать. — Сегодня тоже могу.       Уголок его рта едва заметно дернулся, хотя до улыбки этому движению было очень далеко. — Поэтому я буду возвращаться к вопросу, пока твои ответы не перестанут меняться. — Они не меняются, — устало выдохнула я, опершись о стену, — но вам по-прежнему не нравятся.       Теперь он посмотрел на меня.       Лицо у него оставалось строгим, однако раздражение на мгновение уступило место чему-то более тяжелому. Не жалости — от жалости обычно тянуло сладковатой сыростью, и ее я ненавидела. Скорее усталому пониманию, которое он тут же спрятал. — Не обязательно, чтобы мне нравилась твоя правда.       Время постепенно утратило форму. Я считала дни по его приходам и пустым контейнерам из-под еды, спала слишком много, ходила от стены к стене и рассматривала печати на запястьях, пока темные линии не начинали казаться частью кожи. Иногда мне чудилось, что дом Суны был только сном, хотя я еще помнила, как скрипела доска возле моей комнаты. У воспоминаний был неприятный обычай приходить именно тогда, когда их не звали.       Яга однажды застал меня сидящей на полу возле кровати. Поднос с завтраком оставался нетронутым, а я пыталась вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как слышала голос Кацу. — Ты не ешь, — заметил он, но мне нечего было ответить. — И вчера тоже почти не ела.       Я подняла на него раздраженный взгляд: — Вкус еды отлично сочетается с условиями содержания.       Он посмотрел на поднос, затем снова на меня, на лице его мелькнуло слабое недовольство, но направленное оно было не совсем мне. Как бы там ни было — на следующий день рис оказался горячим, а вместо слишком соленой рыбы принесли вполне съедобный суп. Я ничего не сказала и Яга тоже.       Во время следующего разговора он снова вернулся к печатям. — Если их снять, что именно ты сможешь сделать?       На этот раз была моя очередь адресовывать укоризненные взгляды за бескомпромиссно идиотские вопросы: — А мне откуда с какой целью вы их накладывали?       Он отложил ручку и долго испытывающе на меня смотрел, будто проверяя, дерзость это или я просто наконец устала бояться. В конце концов он вздохнул, и закрыл папку с тихим хлопком. Этот звук оказался удивительно живым. — Нам сообщили, что при прикосновении ты способна лишить мага проклятой энергии, присвоить его технику и обратить ее против него. Что после этого можешь воздействовать на сознание любого человека поблизости. — Может еще и души дьяволу продаю для полноты картины? — выдохнула я раздраженно. Брови Яги изумленно дрогнули. — То есть меня здесь заперли и пытают вот этим всем из-за каких-то… — слово на японском нашлось не сразу, пришлось перебрать несколько иностранных, —…недоумков, перечитавших вульгарной ерунды?       Я вскочила с кровати, чувствуя как горячая волна возмущения поднималась внутри. Ноги сами носили меня по комнате, точно запертого в клетке дикого зверя. От горечи осознания вырвался болезненный смешок: — Ни за что не поверю, что для вас мое существование свежая новость. Вздор! Но хуже того — вы поверили…в это? — Я не мог позволить себе не проверить.       Он сказал это спокойно, но взгляд на мгновение скользнул по стенам камеры. Будто только сейчас услышал, как именно звучит собственный ответ в окружении десятков печатей.       Меня же это не успокоило, я лишь цыкнула, бессильно уронив руки, не зная, куда деться от этого абсурда. Яга не пугался моих движений по камере, но запах напряжения острый и резкий начал просачиваться по углам. — Поэтому тебя изолировали до выяснения обстоятельств. — Спасибо, «изолировали» звучит намного лучше!       Челюсть Яги напряглась. — Что из этого правда?       Я крутанулась на пятках и стала напротив, глядя ему в лицо с нескрываемым презрением. Как день стало ясно, что от моих ответов, поведения, вообще ни от чего не зависит буду ли я вообще когда-нибудь свободна или нет. — А какая разница?! Если вы уже все решили, если ответы уже записаны с мелким шрифтом на полях, какая разница что я скажу? — голос срезался до глухого глубокого шепота. — Это неправда, бред, чушь. Ну, что дальше? Вы дружно передо мной извинитесь и отпустите домой?       На последнем слове Яга нахмурился, но взгляд выдержал. Он не согласился и не опроверг и, наверное, это было и не нужно. Я лишь бессильно выдохнула и опустилась на кровать. Силы покинули меня, как и воля к существованию. — Как вы проверите правда ли это? Поверите мне? Человеку, запертому в подвале, где из удобств нары и ведро с крышкой? — я безнадежно кивнула в угол, чувствуя, как к горлу подступает ком, а голос срывается. — Вы не проверяете, опасна ли я, а ждете, когда я наконец стану такой, как написано в вашей папке. , «изолировали», «проверяем», «меры безопасности»… Записывайте что хотите, вас для всего есть хорошее слово, даже для ведра в углу.       Я упала на подушку поверх одеяла и отвернулась к стене. Разговор был окончен, как и все последующие.              Закрываю глаза и слышу, как стул отодвигается, щелкает замок, как удаляются шаги. После того разговора ничего не изменилось, по крайней мере, не сразу.       Я все так же просыпалась под землей, ела с металлического подноса и слышала, как по ту сторону двери меняются дежурные. Свет гасили в одно и то же время, хотя в комнате без окон это имело скорее воспитательное значение. Яга не приходил, а вместо него появился незнакомый маг, поставил поднос на пол и задал несколько вопросов, уже знакомых почти дословно.       Я не ответила, лишь глянула исподлобья достаточно выразительно, чтобы он пометил это себе на полях.       Он повторил один из вопросов громче, и долго стоял у двери, ожидая, что тишина начнет меня тяготить сильнее, чем его. Идиоту, наверное, не сказали, что я сижу в этой тишине уже несколько дней.       На следующмий день вопросов не было: дверь открыли и велели выйти. Я решила, что меня переводят в другую камеру или, наконец, на эшафот. Вместо этого меня отвели в душевую. Маг остался ждать снаружи, предварительно осмотрев помещение так тщательно, будто я могла разобрать водопровод и покинуть территорию по трубам.       Вода была горячей. Я простояла под ней дольше, чем требовалось, но никто не стучал и не торопил. После мне выдали чистую одежду и отвели не в подвал.       Новая комната находилась в дальнем конце административного корпуса. Маленькая, почти пустая: кровать, стол, шкаф, окно с решеткой, а в углу не было ведра. Дверь по-прежнему запирали снаружи, печати с рук не сняли, а на подоконнике белела полоска свежей бумаги с защитными знаками.       Никто не объяснил, что произошло, не сказал, что прежние условия сочли избыточными, не признал, что несколько дней в подвале не дали им ничего, кроме одних и тех же ответов и моего постепенно портящегося характера. Яга просто перестал приходить с папкой, потом исчезли ночные проверки. Еду начали приносить в обычное время, а дверь днем оставляли незапертой, хоть за ней всегда находилась одна из сторожевых кукол Яги.       Сначала мне разрешили доходить только до ванной и обратно, потом к маршруту добавился короткий коридор с окном в конце. Потом маленькая пустая комната, где на полках стояли старые книги и пахло пылью. Правила объявляли по одному, как будто выдавали не свободу, а уточняли длину цепи.       Ни одно из них не имело ничего общего с человеческим достоинством, но этим понятием никто из моих хозяев никогда особенно не интересовался. Аргумент у всех был примерно один и тот же, различались только формулировки: достоинство полагается людям, а с моей принадлежностью к этому виду еще предстояло разобраться.       Мне разрешили покидать нижний этаж и проводить часть дня во внутреннем дворе. Я не имела права первой заговаривать с магами, быть ближе чем на несколько шагов и тем более касаться. Они, впрочем, не горели желанием отяготить мне соблюдение этих правил.       Колледж летом был почти пуст. Несколько сотрудников появлялись и исчезали, изредка возвращались маги с заданий, но большую часть времени вокруг стояли тишина и жара. В помещениях пахло пылью, деревом и солнцем, нагревшим закрытые окна. Учебные классы дожидались учеников, парты стояли ровными рядами, на досках оставались выцарапанные записи, а пустое общежитие напоминало дом, из которого все жильцы вышли одновременно и почему-то не вернулись.       Я ходила между комнатами неупокоенным призраком и представляла жизнь, которой у меня никогда не было и, вероятно, уже не будет.       Иногда я пыталась представить, каково это — опоздать на урок, забыть домашнее задание или возненавидеть преподавателя за слишком строгую оценку. Не за то, что он может тебя продать, ударить или приказать исчезнуть, а просто за красные пометки на бумаге.       Воображения не хватало.       В библиотеке отдаленным эхом отзывались уроки Евы. Она считала своим гражданским долгом научить меня всему, что знала сама, и, как мне теперь казалось, именно этим в конце концов себе навредила. Зачем Суне платить кому-то за перевод чужих разговоров, если рядом растет бесплатный инструмент, который можно научить нескольким языкам, усадить в углу и велеть слушать?       Никаких посредников, ничего личного, лишь еще один удобный способ меня использовать и контролировать. Еву уволили несколько лет назад и она исчезла из моей жизни так основательно, будто ее никогда и не было. Мне же оставалось только гадать, возненавидела ли она меня за то что ее знания сделали меня слишком полезной.       И как бы я не старалась убедить себя, что моей вины не было — не получалось, и, хуже того, я ясно чувствовала ответ — да, она ненавидела.       От этих мыслей во рту становилось горько, и я торопилась покинуть библиотеку, пока плохие воспоминания, как саранча, не обглодали все хорошие.       Однажды в библиотеке я встретила Ягу, сидя в дальнем углу, зажатая между окном и стеллажом с иностранной литературой. Он, видимо, был занят подготовкой помещения к наплыву студентов: на столе стояла коробка с карточками, несколько книг лежали раскрытыми корешками вверх, а на полу громоздилась стопка старых журналов.       Судя по полудевственному состоянию большей части фонда, наплыв ожидался скорее теоретический.       Яга заметил меня не сразу. — Не ожидал увидеть тебя здесь. — Не ожидали, что я умею читать что-то, кроме чужих мыслей? — хмыкнула я, закрывая книгу пальцем, чтобы не потерять страницу. Он посмотрел на меня дольше обычного. Прежде после подобных реплик он либо прекращал разговор, либо задавал следующий вопрос тем особенно ровным голосом, которым люди стараются не показать раздражения. На этот раз Яга лишь перевел взгляд на обложку. — На каком языке? — На русском. — Понимаешь? — даже под стеклами очков я заметила искорку удивления. Впрочем раздражения от очередного идиотского вопроса это не умалило. — Нет, любуюсь буквами.       К моему удивлению он негромко хмыкнул, что даже не звучало раздраженно. — И много языков ты знаешь?       Подмывало и дальше язвить, но что-то в его тоне заставило остановиться. Это не звучало как допрос, как бюрократическая расстановка фигур, скорее вежливое любопытство. Я прищурилась. — Больше пяти, но меньше десяти.       Брови Яги заметно поднялись. Изумление было достаточно сдержанным, но все равно лестным. Я благоразумно подавила желание нахохлиться и горделиво подобраться. — И сколько это заняло?       Я пожала плечами, открывая книгу: — Все детство. — Занятое детство, полагаю.       Я снова подняла на него глаза, проверяя не ядовитая ли это шутка, но лицо его было скорее участливым, чем серьезным. — Не особенно, — сказала я наконец. — Я тогда считала это развлечением.       После этого что-то едва заметно изменилось.       Не настолько, чтобы я начала ему доверять, а он перестал следить за моими руками. Просто между допросами появились короткие разговоры, не имевшие никакого отношения к Суне, приказам или украденной энергии.       Я могла задержаться у двери его кабинета, чтобы спросить, почему в душевой нет чистых полотенец, а он сдержанно замечал, что они не появляются там сами. В другой раз мы несколько минут спорили, можно ли считать холодный рис завтраком, если его принесли утром.       Не прошло и недели, как эти бессмысленные обмены стали почти привычными.       Яга по-прежнему не снимал печатей и не оставлял меня рядом с другими магами без надзора. Я по-прежнему ждала от него очередного приказа и ненавидела один только звук его шагов в коридоре. Но теперь я знала, что он предпочитает крепкий чай, забывает поесть, если занят бумагами, и терпеть не может, когда книги возвращают корешком внутрь. Он, вероятно, узнал обо мне не меньше: что я не ем вареные яйца, читаю газету с конца и иногда ругаюсь на языке, которого он не понимает, что его, как и подавляющее большинство, раздражало.       Это еще не было близостью, скорее перемирием между двумя людьми, которым слишком долго приходилось находиться в одном здании.       Именно поэтому однажды я все-таки пришла к его кабинету без выдуманного вопроса. Яга поднял голову от бумаг почти сразу. Его взгляд привычно скользнул к моим рукам, задержался на печатях и только потом вернулся к лицу. — Что нужно?       Я промолчала, уже успев пожалеть, что пришла. Можно было развернуться, придумать, что ошиблась дверью, вернуться в комнату и еще несколько дней делать вид, будто мне никто не нужен.       Переносить боль было проще. У боли имелись границы: дождаться, пока закончится, не дергаться, правильно дышать. Просьба была хуже. Она оставляла тебя перед другим человеком с пустыми руками и позволяла ему решить, достоин ли ты получить хоть что-нибудь.              Имя Кацу за все время в колледже я не произнесла ни разу. Здесь, среди папок, печатей и аккуратно сложенных обвинений, оно казалось слишком личным. — Мой телефон у вас? — спросила я наконец. Голос прозвучал ровно, только пальцы предательски сжались.       Яга посмотрел поверх очков. — Зачем? — Вы должны были забрать его и проверить. — Допустим, забрали. Что ты хочешь?       Каждый вопрос вытягивал из меня ответ по жиле. Возможно, он делал это не намеренно, но легче от этого не было. — Позвонить одному человеку. Номер сохранен.       За окном монотонно надрывались цикады. Я почувствовала, как печати отозвались тупым теплом, и разжала пальцы прежде, чем Яга успел это заметить. — Кацухиро, — добавила я. — Он приближенный Суны.       Настороженность вернулась на его лицо мгновенно. Не ярко, но воздух между нами снова стал холоднее.       А потом он понял…       Понял, что я пришла не за связным и не за возможностью передать приказ, а что просто хочу услышать человека, который, возможно, уже решил, что обо мне лучше забыть.              От этого стало почти невыносимо. — В моем присутствии, — сказал Яга. — И с моего телефона.       Я коротко усмехнулась, хотя смешного не было. — У вас редкий дар брать маленькие унижения и возводить их в абсолют.       Но мужчина на провокацию не повелся, даже бровью не повел. — Это условие.       Спорить было бесполезно — Кацу стоил и этого.       Яга набрал номер сам и положил телефон на стол, включив громкую связь. Раздалось несколько коротких гудков, затем тишину прорезал знакомый недовольный голос: — Слушаю.       Дыхание перехватило.       Я закрыла глаза. Сердце ударило сильнее, будто только теперь вспомнило, что все это время должно было работать. Из груди вырвался тихий, неловкий выдох, и губы сами растянулись в улыбке.       Он ответил. — Ты либо говори, либо я кладу трубку, — раздраженно добавил Кацу. — Привет, придурок, — говорю я негромко на русском и в тот же миг в трубке стало тихо.       Я открыла глаза и встретилась взглядом с Ягой. Он по-прежнему сидел, откинувшись на спинку кресла, и наблюдал за мной с тем же непроницаемым выражением. Только теперь это раздражало меньше. — Так ты не сдохла? — наконец спросил Кацу, и, не долго думая добавил тоже на русском, с ужасным акцентом: — Дура. — Разочарован? — перехожу на японский, чувствуя, как улыбка стала шире. Я отвернулась к окну, чтобы Яга ее не видел.       Кацу фыркнул. Следом я услышала короткий выдох, который он, наверное, предпочел бы выдать за помехи связи. — Ты как таракан — хрен тебя убьешь. — А ты всегда умел поддержать. — Где ты? — Веселье в его голосе исчезло так быстро, будто его и не было.       Я осторожно посмотрела на Ягу. — Среди не особенно гостеприимных людей. — Они рядом? — Один. — Большой?       Я окинула Ягу взглядом. Даже сидя, он занимал неприлично много пространства. — Достаточно.       Голос Кацу поднял откуда-то изнутри давно затихшую волю к жизни. Только теперь я заметила, насколько туго все это время была стянута грудь. Будто несколько дней я дышала украдкой, опасаясь, что и за это придется объясняться.       Яга поднял тяжелый взгляд. — Это сейчас обязательно?       Я прикрыла телефон ладонью. — Мне запрещено лгать близким. — Тебе вообще запрещено лгать.       Он произнес это с таким укоризненным терпением, будто речь шла о плохой привычке, а не о моем заключении. Я закатила глаза и убрала руку.       Кацу услышал чужой голос. Его тон сразу изменился — стал жестче, суше, почти деловым. Так он говорил на работе, когда хотел напомнить окружающим, что за дорогой рубашкой и кривым галстуком не слишком тщательно скрывается человек, способный сломать кому-нибудь нос. — Что они с тобой делали?       Я поджала губы. Нужно было ответить честно, но не настолько, чтобы он приехал сюда с битой и совершенно бессмысленным намерением объявить войну магам. — Допрашивали. — Мидж.       Я и забыла, как давно не слышала своего имени. — Я цела.              Это было правдой. В трубке снова повисла тишина. — Я могу приехать? — спросил он.       Я только посмотрела на Ягу. Он медленно выдохнул, протянул руку и забрал телефон. Громкую связь отключил, но голос Кацу все равно оставался достаточно громким, чтобы я различала слова. — Яга Масамити. — Кацухиро. Фамилия вам не нужна. — Мне известно, кто вы.       Яга смотрел прямо на меня.       Внутри неприятно свернулось знакомое чувство. Они знали все: имена, связи, адреса — все то, что я еще надеялась сохранить своим. Но Кацу это, кажется, нисколько не смутило. На резкость он всегда отвечал резкостью, даже когда разумнее было промолчать. — Поздравляю. Значит, объяснять долго не придется — я хочу ее увидеть. — Сейчас это невозможно. — Я не спрашивал, удобно ли вам. — Тогда вы неправильно понимаете ситуацию.       Кацу замолчал.       Он был дерзким, грубым и временами совершенно невыносимым, но не глупым. Умел понять, когда дверь не вышибить лбом, и начать искать окно. — Хорошо, — сказал он наконец. — Что нужно сделать, чтобы стало возможно?       Масамити помолчал, глядя на меня с оценивающим прищуром, что-то в нем выдавало колебание. Помедлив, он все же озвучил условия и от тупой эффемерной радости все внутри оборвалось.

***

      На следующий день Кацу приехал в колледж один.       До его появления я сидела на веранде с раскрытой книгой и уже в который раз перечитывала одну и ту же страницу. Смысл текста давно распался на отдельные слова. Признаться самой себе, что я жду Кацу, оказалось почти так же неприятно, как просить о встрече.              Я еще не решила, что буду делать, если он не приедет.       Можно было предположить, что Суна не разрешила, что его задержали, что Яга передумал, что машина сломалась, дорогу перекрыли или указания навигатора оскорбил его мужское достоинство.       Вариант, при котором он не захотел меня видеть, я старательно не рассматривала. Когда на дороге показалась знакомая темная «Акура», я поднялась так резко, что книга соскользнула с колен и ударилась о пол. Пришлось наклониться за ней, чтобы никто не заметил моего первого движения, но к тому моменту, когда я снова выпрямилась, скрывать нетерпение было уже поздно.       Кацу не привез с собой ни людей, ни второй машины, ни оружия напоказ. Он достаточно хорошо понимал, что на территории магов все привычные способы давления не значат почти ничего, а потому явился один, без бессмысленного сопровождения и попытки изобразить из себя высокопоставленного гангстера.       Пока ворота медленно открывались, он барабанил пальцами по рулю и с таким выражением изучал внутренний двор, будто заранее нашел недостатки в моральных качествах всех находившихся здесь людей.       Даже через лобовое стекло было видно, что он приехал прямо от Суны: рукава белой рубашки небрежно закатаны до локтей оголяя загорелые руки, а галстук ослаблен и завязан так криво, что, кажется, он делал это из принципа одной рукой за рулем автомобиля. То с каким упорством и мужеством противился этому простому ритуалу вызывало неподдельное уважение.       Он заглушил двигатель, выбрался наружу и позволил себя обыскать, хотя всем своим видом показывал, что считает происходящее унизительной тратой времени. Человек Яги проверил карманы, забрал складной нож и долго изучал портсигар.       Кацу молчал, но желваки на его скулах двигались все заметнее.       Яга стоял рядом, сложив руки на груди. — Руками ничего не трогать, за обозначенную линию не заходить, к другим магам не приближаться. Голос не повышать.       Кацу поставил привезенную спортивную сумку на капот и оглядел нарисованную на земле линию. — Гостеприимное место.       Он цыкнул и сплюнул в сторону, достаточно далеко от разметки, чтобы формально ничего не нарушить. Яга смерил его тяжелым взглядом, но комментировать не стал и отступил на несколько шагов — не настолько далеко, чтобы перестать контролировать встречу, но хотя бы создавая видимость, что мы не разговариваем у него на ладони.       Только после этого Кацу начал искать меня взглядом.       Когда наши глаза встретились, он выпрямился. На одно короткое мгновение его лицо стало совершенно серьезным, почти злым, а пальцы сильнее сжали отобранный назад портсигар. Потом он привычно испортил момент, вытащив сигарету и зажав ее в зубах.       Я подошла к линии.       Он оглядел меня с головы до ног, задержался на печатях, на слишком свободной чужой одежде и на лице, которое за последние дни наверняка стало еще бледнее обычного. — Ужасно выглядишь, — заключил он.       Лжи не было, и от этого стало почему-то легче. Я кисло улыбнулась, зацепившись взглядом за его галстук. — Ты тоже. — У меня такой стиль. — У меня, видимо, теперь тоже.       Кацу щелкнул зажигалкой. Пламя несколько раз сорвалось от ветра, и он раздраженно прикрыл его ладонью. Обычно он не курил рядом со мной — не из вежливости, а потому что однажды я вылила ему в кофе пепельницу и сообщила, что следующий окурок окажется там же вместе с его пальцами. Сейчас он все-таки закурил, то ли от нервов, то ли потому, что за время моего отсутствия успел слишком часто пользоваться этим способом не сорваться на окружающих.       Между нами повисла неловкая тишина. Нам обоим явно хотелось сказать что-нибудь другое, но Яга стоял слишком близко, а слова, которые не предназначались для постороннего человека, отказывались выходить наружу. Я видела, что Кацу это бесит. Он затягивался, щурился от дыма и бросал на директора короткие неприязненные взгляды, словно всерьез рассчитывал, что тот устанет первым и уйдет.       Не дождался.       Тогда Кацу сделал то, что всегда делал, когда становилось слишком серьезно: цыкнул, смахнул всю важность происходящего одним движением и потянулся к моей голове, явно намереваясь превратить аккуратно расчесанные волосы в стихийное бедствие.       Ожидая чего-то подобного, я ударила его по запястью раньше, чем он успел коснуться. — Не трогай. — Значит, точно пока не сдохнешь, — удовлетворенно заметил он, убирая руку. —              Дерьмовый характер еще при тебе. — А ты сомневался? — Я всякое про магов слышал. Вдруг они тут людей перевоспитывают.       Я недовольно поджала губы, покосившись на Ягу: — Не без этого… Но тебе бы не помогло. — Н-да, — протянул он, — меня поздно.       Он снова затянулся, после чего, словно вспомнив, зачем приехал, снял с капота сумку и протянул ее мне. — Ладно, я тебе по мелочи привез. Что успел уцепить, пока никто не увидел.       Искорка радости вспыхнула быстрее, чем я успела ее спрятать. Я перехватила ручки сумки, на мгновение задев пальцами его руку.       Кацу не отшатнулся и даже не посмотрел вниз.              Он прекрасно знал, что я могла сделать при прикосновении, и за годы рядом со мной научился отличать случайное касание от намеренного. Не потому, что обладал какой-то особенной проницательностью. Просто он долго и старательно лез туда, куда не просили, пока не выучил границы на собственных ошибках.       Мысли Кацу принадлежали ему, пока он сам не решал высказать их мне — обычно громко, грубо и с большим количеством ненужных подробностей.       Я присела у сумки и сразу полезла внутрь.       Там лежали мои сарафаны, брюки, несколько рубашек, белье, домашняя одежда, удобные туфли, расческа, две резинки для волос, несколько книг и целый пакет еды, большую часть которой Кацу, судя по выбору, покупал в круглосуточном магазине по дороге. Обычные вещи. Мои.       Не безликий комплект одежды, который выдали человеку на временное содержание, а домашняя кофта, пахнущая квартирой Кацу и стиральным порошком, которым он всегда сыпал в машинку раза в три больше необходимого. Впервые с момента приезда в колледж возникло ощущение, что часть моей жизни не исчезла, а просто лежит передо мной, плохо сложенная и вперемешку с дешевой лапшой. — Это все ее? — спросил Яга за моей спиной.       Кацу коротко мне подмигнул и, повернувшись к нему, сунул руки в карманы. — Нет, половину я украл. — Синей рубашки нет, — выдохнула я потрясенно, добравшись до дна сумки, — почему ты ее не взял? — Потому что она страшная.       Я медленно подняла голову. — Idiot, — бросила я и Кацу даже не задумался. — Dummkopf.       Произнес он это чудовищно, но язык определил правильно. За годы наших ссор Кацу не выучил ни одного иностранного языка, зато освоил по одному варианту слова «дура» на каждом, которым я пыталась от него отгородиться.       Я презрительно поморщилась. — Ударение неправильное. — А смысл дошел, — хмыкнул он осклабившись с сигаретой в зубах и выглядел чрезвычайно довольным собой. За спиной негромко выдохнул Яга. Я не была уверена, подавил ли он вздох или что-то похожее на смешок, но Кацу заметил и посмотрел на него с видом человека, которому удалось совершить маленькое преступление прямо под носом у полиции.       Я снова опустила глаза в сумку, перебирая вещи уже медленнее. Самый важный вопрос все это время лежал под языком, тяжелый и неприятный, и я знала, что Кацу тоже ждет его, потому что слишком внимательно курит и слишком старательно делает вид, будто рассматривает крыши корпусов. — Суна не спрашивала про меня?       Я постаралась произнести это деловито, будто речь шла о следующем поручении или расписании встреч, однако голос прозвучал тише, чем я рассчитывала.       Кацу перестал следить за Ягой и посмотрел на меня.       На несколько секунд в его глазах появилась непривычная растерянность. Не жалость — он бы скорее позволил отрезать себе палец, чем посмотрел на меня с жалостью, — а настороженное непонимание. — Нет, — протянул он без прежней развязности. — Не спрашивала.       Это не было ложью.       В животе медленно затянулся неприятный узел. Суна могла неделями не интересоваться моим состоянием, если знала, где я нахожусь и чем занята. Но сейчас меня забрали маги, заперли в подвале, допрашивали, и она не попыталась ни вернуть меня, ни передать приказ, ни хотя бы уточнить, в каком состоянии находится принадлежащий ей инструмент.       Кацу бросил короткий взгляд на Ягу, потом наклонился ко мне, понизив голос настолько, что слова едва пересиливали стрекот цикад: — Там вообще хрен поймешь что творится, — добавил он уже тише. — Насколько? — Не здесь.       Спрашивать дальше при надзирателях было бессмысленно. Кацу не сказал бы ничего, что могло навредить мне или людям в поместье, а попытка надавить только заставила бы его упрямиться. Я слишком хорошо его знала. — Время, — напомнил Яга.

***

      Уже в комнате я обнаружила, что оставила книгу на веранде. Можно было забрать ее позже, однако после встречи с Кацу внутри еще оставалось слишком много живого, беспокойного движения, чтобы сидеть на кровати. Я вышла обратно, стараясь не торопиться, и уже у поворота галереи услышала голоса.       Кацу все еще стоял у машины, опираясь бедром о капот. Руки он держал в карманах, сигарета снова дымилась в углу рта. Яга находился напротив него, сохраняя достаточное расстояние, чтобы разговор не выглядел угрозой.              Кацу, впрочем, не тушевался. Только щурился от дыма и смотрел на директора снизу вверх с плохо скрываемым раздражением.       Я остановилась за деревянной колонной, услышав свое имя раньше, чем успела сделать шаг. — Вы позволили ей коснуться себя, — сказал Яга.       Кацу вынул сигарету изо рта и посмотрел на него исподлобья, словно ожидал серьезного вопроса, а получил нечто до обидного очевидное. — И? — Вы знаете, что при прикосновении она способна читать мысли?       Уголок рта Кацу дернулся. Улыбка вышла кривой и неприятной, больше похожей на короткий оскал. — Получше вашего.       Яга пропустил выпад мимо. — И вас это не беспокоит?       Кацу медленно выдохнул дым в сторону, подальше от собеседника, хотя по лицу было видно: исключительно потому, что не собирался давать магу повод придраться. Пепел он стряхнул резким щелчком, едва не сломав сигарету между пальцами. — Вы правда думаете, что я столько лет рядом с ней кручусь и до сих пор не понял, когда надо дергаться?       Раздражение звякнуло в голосе металлом. Яга не отвел взгляда, и это, кажется, разозлило Кацу еще сильнее. — Нам сообщили и о других способностях.       Кацу замер на половине затяжки. Потом медленно опустил сигарету и с недоверчивым презрением оглядел Ягу с головы до ног, будто только теперь окончательно убедился, что перед ним не шутят. — Мне много чего сообщали про магов. Половина звучит как бред, а вторая — как тот же бред, только вы им еще и гордитесь. — Это не ответ. — А я не на допросе. — Кацу швырнул окурок в урну слишком резко; тот ударился о край, осыпал его искрами. — Но раз вам так свербит: если бы она полезла ко мне в башку без спроса, я бы об этом знал. Или уже не стоял бы тут и не слушал эту херню.       Яга чуть сузил глаза. — Тогда вы понимаете необходимость мер предосторожности. — Понимаю, зачем они вам. — Кацу перекатился с пятки на носок и посмотрел в сторону корпуса. — Вы не знаете, что у нее в голове, поэтому связали руки и заперли подальше, а если что-то случится, всегда можно сказать, что это для безопасности.       Голос Яги стал холоднее: — Мне необязательно одобрение преступника.       Кацу даже голову не повернул, лишь бросил короткий косой взгляд: — А мне труса.       Он произнес это почти лениво, однако плечи чуть подались вперед. В нем не было ни силы мага, ни громкой фамилии, ни права указывать людям вроде Яги. Только старая уличная привычка вставать поперек дороги, если за спиной оказался кто-то свой.       Несколько секунд они смотрели друг на друга, и Кацу первым отвернулся — не уступая, а просто решив, что разговор себя исчерпал. Он подошел к машине, провел ладонью по крыше и уже потянулся к двери, когда бросил через плечо: — Суна все равно ее заберет. — Она не вещь, которую можно забрать обратно.       Рука мужчины застыла на дверной ручке.       Он обернулся уже без усмешки и посмотрел на Ягу внимательно, будто впервые заметил в нем что-то, кроме очередного мага, уверенного в своем праве распоряжаться чужой жизнью. Казалось, он узнал в нем что-то почти знакомое, почти свое. — Хорошо бы вы это помнили, — сказал он наконец, — не только пока я здесь.       Я прижалась плечом к деревянной колонне.       Слова Яги задели, как тонкая заноза, попавшая слишком глубоко под кожу.       Никто прежде не говорил обо мне в таком ключе. Даже Кацу, который готов был разбить лицо любому, кто называл меня собственностью слишком развязно, спорил не с самим правом Суны забрать меня обратно, а только с тем, как со мной обращались до этого момента. Для нас обоих принадлежность была не мнением и не оскорблением, а устройством мира — таким же неизбежным, как налоги и невозможность научить Кацу завязывать галстук.       Яга же произнес это так, словно существовал другой вариант.       Я тихо отступила от колонны, пока они не заметили меня, и вернулась в комнату без книги.

***

             После отъезда Кацу стало легче дышать и намного труднее сидеть на месте. Его приезд не изменил моего положения: болезненные печати по-прежнему темнели на запястьях, ворота оставались закрытыми, а каждый мой маршрут заканчивался там, где кто-то другой заранее решил провести черту. Но теперь за территорией колледжа снова существовал человек, который помнил меня не по отчетам и этого оказалось достаточно, чтобы часть прежнего упрямства вернулась вместе с моими вещами.       Я снова носила собственную одежду, перестала просыпаться от каждого шага в коридоре и уже не ждала, что очередное открытие двери обязательно закончится допросом. Временное спокойствие не делало меня доверчивее, но хотя бы возвращало ощущение, что моя жизнь не целиком уместилась в папке на столе Яги.       Слова, услышанные у машины, мешали сильнее. «Она не вещь, которую можно забрать обратно».       Фраза вспоминалась не вовремя: когда дверь запирали на ночь, когда человек у выхода проверял, на месте ли печати, когда мне напоминали, в какую часть здания заходить нельзя. Яга говорил одно, а все вокруг продолжало доказывать обратное.       Очень удобно не считать меня вещью, пока я стою на их полке.       И все-таки постепенно я стала замечать, что его отношение меняется, хотя сам он никак этого не обозначал.       Яга не снял ограничений и не извинился за подвал, не стал вести себя так, будто после одной разрешенной встречи между нами возникло взаимопонимание. Но он перестал использовать каждую уступку как повод напомнить, кому я ею обязана.       Имя Кацу больше появлялось в вопросах. Яга не пытался выяснить через меня устройство организации, не предлагал новые встречи в обмен на ответы и не угрожал их отменить, когда я отказывалась говорить о чем-то, не связанном с моей безопасностью. Разрешение увидеться не превратилось в тугой ошейник, хотя могло бы.       Допросы становились короче и происходили реже. Некоторые вопросы исчезли совсем — вероятно, Яга наконец установил, что повторение одной и той же формулировки не заставляет правду измениться из уважения к его настойчивости. Он больше не приносил папку на каждую встречу и не записывал каждое неудачно выбранное слово так, словно оно могло оказаться признанием. Это не делало его добрее, скорее он переставал делать то, что уже не считал необходимым.       Я соблюдала правила. Не из благодарности и не потому, что признала их справедливыми. Нарушение ничего бы мне не дало, кроме новых печатей и возвращения в подвал, а сопротивление только ради сопротивления казалось занятием для людей с избытком свободного времени.       Яга, по-видимому, понимал разницу между покорностью и расчетом. Во всяком случае, не пытался выдать первое за собственную заслугу.       Ненавидеть его становилось еще более неудобно.       Он оставался человеком, который приехал за мной ночью, связал мне руки и несколько дней держал под землей. Никакое позднее благоразумие не отменяло этого. Но он не пытался заставить меня забыть прежнее обращение только потому, что теперь оно стало менее жестким.       Правила могли меняться не только в худшую сторону и эта мысль была настолько непривычной, что я долго относилась к ней как к очередной форме ловушки.       Лето тем временем приближалось к концу.       Колледж начинал оживать еще до официального начала занятий. В пустых корпусах все чаще раздавались голоса, хлопали двери, по лестницам проходили группы магов, оставляя за собой тяжелый след проклятой энергии.       До меня они пока доходили главным образом звуками.       Смех со двора, крики с тренировочной площадки, чей-то спор в коридоре, оборвавшийся, когда человек замечал меня в конце галереи. Чужая жизнь постепенно заполняла пространство, где я успела привыкнуть к тишине. Но это не раздражало, скоорее резонировало с внутренней тревогой и звонкой мелко дрожащей энергией.       Мне снова напомнили о расстоянии, перчатках и необходимости уходить из помещения, если там становилось слишком много магов. Яга изложил это без угроз и без привычного перечня последствий. От этого правила не стали менее унизительными, но теперь звучали скорее как попытка удержать ситуацию под контролем, чем как объявление преступлением один только факт моего существования.       Я не собиралась выяснять, кого именно он пытался защитить.       Иногда среди приезжавших я видела молодого мага, который той ночью неловко рванул помочь мне с сумкой. Он не подходил и не заговаривал, послушно сохраняя положенное расстояние, однако, встретившись со мной взглядом, не отводил его так поспешно, как остальные.       Этот не делало его ближе, но позволяло запомнить не как одного из магов, приехавших забрать меня, а как конкретного человека — молодого, не слишком уверенного и, по-видимому, еще способного чувствовать себя неловко.       Поэтому, когда несколько дней спустя я увидела, как он, вернувшись с задания, прошел мимо лечебного корпуса и направился к открытым воротам, я заметила это не как угрозу. В тот день я сидела на веранде, подперев подбородок коленом, и следила, как колледж понемногу перестает быть пустым, держась под крышей, достаточно далеко от прохода, чтобы никому не пришлось напоминать мне о правилах, и лениво водила глазами за чужими перемещениями.       Он шел один, заметно прихрамывая, хотя старался ставить ноги ровно. Одежда была испачкана дорожной пылью, один рукав порван у локтя, а правую ладонь он прижимал к боку так небрежно, словно у него кололо бок от быстрого бега.       К нему почти сразу подошли двое. Один что-то спросил, второй потянулся к его плечу, но молодой маг уклонился и продолжил идти. — У меня дела, — донеслось через двор и ложь прошла по слуху резко, почти болезненно.       Не обычная мелкая неправда, которой люди прикрывают усталость или нежелание разговаривать, а что-то плотное, натянутое, будто струна под самым основанием черепа. — Все нормально, — добавил он.       Еще одна.       Я медленно подняла голову с колена.       Маги еще некоторое время шли рядом, задавали вопросы, пытались развернуть его в сторону лечебного корпуса. Он отмахивался, обещал, что справится, и каждый новый ответ царапал сильнее предыдущего.       В конце концов один из них выругался и убежал куда-то за помощью. Второй задержался, но молодой маг сказал ему что-то уже тише, после чего тот тоже отступил, явно не поверив.       Я осталась смотреть.       Молодой маг пересек двор, миновал лестницу и вместо лечебного корпуса направился к главным воротам. Ковылял он уверенно, почти целеустремленно. Только несколько раз задел плечом изгородь, а возле каменного столба остановился и навалился на него всем весом.       Голова опустилась и несколько секунд он стоял неподвижно, тяжело дыша, затем снова оттолкнулся и пошел дальше.       Я чуть склонила голову.       Что-то в его движениях было неправильным, не только ранение. Люди, которым больно, обычно берегут себя хотя бы бессознательно: выбирают более короткий путь, замедляются перед ступенями, переставляют ноги осторожнее. Этот шел так, будто мозг и тело не договорились о том, куда ему надо идти.       Ветер сменился и вместе с запахом нагретой земли ко мне потянуло чем-то чужим — кислым, прелым, с металлической горечью на языке. Запах не принадлежал его крови, он сидел глубже, в самой проклятой энергии, облепившей одежду и кожу тонкой липкой пленкой — остаток чужого воздействия.       Маг дошел до ворот.       Они оставались открытыми: через них только что въехала машина с оборудованием, а человек у барьера отвлекся на разгрузку. Молодой маг прошел мимо него, не повернув головы.       Я оглянулась на двор.       Тот, кто должен был вернуться с помощью, еще не появился. Яга находился в другом корпусе. Позвать кого-нибудь означало первой обратиться к магу, что мне отдельно и недвусмысленно запретили. Можно было, конечно, нарушить правило, а потом несколько часов объяснять, почему именно сегодня я решила, что запреты имеют исключения.       Молодой маг уже пересек барьер.       Я еще немного посидела, следя за его удаляющейся спиной. Потом медленно опустила ногу, надела оставленную рядом обувь и поднялась. — Да что же вы все такие трудные, — пробормотала я на случайно подобранном языке, но никто не ответил.       Я пошла следом. Не торопясь и держась достаточно далеко, чтобы он не услышал шагов. В любой момент можно было вернуться, сесть на прежнее место и честно сообщить, что я не имела права вмешиваться. Это даже не было бы ложью.       За воротами дорога уходила вниз, между деревьями. Молодой маг миновал первый поворот, снова пошатнулся и ухватился за дорожный знак. Отсюда стало заметно, что ладонь, которую он прижимал к боку, давно промокла от крови. Темное пятно расползлось по одежде и уже спускалось к поясу.       Я остановилась.       Рана оказалась значительно серьезнее, чем выглядела со двора.       Маг оттолкнулся от знака и двинулся дальше, волоча одну ногу. Проклятый след тянул его вперед с упрямством крючка, засевшего где-то под ребрами.       Я прошла еще несколько метров.       Он услышал меня только тогда, когда мы оказались далеко за пределами барьера. Резко обернулся, едва не потеряв равновесие, и несколько секунд смотрел так, будто не мог совместить мое присутствие с тем, что ему было известно.       Лицо его напряглось. — Стой.       Я остановилась. Объяснять, зачем вышла, не стала, в его состоянии слова едва доходили до сознания, а все, что не совпадало с уже сложившимся страхом, он все равно счел бы ложью.       Молодой маг шагнул ко мне. — Назад, — потребовал он. — Вернись за барьер. — Вы тоже.       Он словно не услышал. Подошел ближе и схватил меня за запястье, но я освободилась раньше, чем он успел сжать пальцы.       Достаточно было повернуть кисть, податься ему навстречу и выскользнуть через слабое место захвата. Молодой маг качнулся, пытаясь удержаться за меня, но я уже сделала шаг в сторону. — Не трогайте меня, — сказала я, скорее раздраженно, чем испуганно.       Он посмотрел на пустую ладонь, будто не понял, куда я исчезла, потом снова повернулся к дороге.       Теперь стало ясно, насколько плохо он держится — не соперник, даже не настоящая угроза.       Он сделал шаг, но второй уже не получился.       Молодой маг упал на колено, попытался опереться рукой о землю и завалился набок. Из раны хлынула кровь, уже не скрываемая темной тканью. Он зажал бок, стиснул зубы и через несколько секунд начал подниматься снова.       Я посмотрела на открытые ворота.       Барьер остался за спиной, всего в нескольких десятках метров. За ним находился колледж, Яга, печати, правила и люди, которые решали, когда мне позволено пользоваться телефоном.       Впереди была дорога.       Дальше — лес, станция, город и Кацу, который мог спрятать меня хотя бы на первое время. Никто не стоял между мной и свободой.       Я повернулась к лежащему спиной и пошла.       Сначала медленно, прислушиваясь к собственным шагам, а потом быстрее. Дорога за поворотом исчезала среди деревьев, и от одной мысли, что через несколько минут колледж перестанет быть виден, в груди стало неожиданно просторно.       За спиной зашуршал гравий, послышалось тяжелое дыхание, скрежет подошвы по земле, потом короткий глухой звук. Молодой маг снова пытался двигаться. Не в сторону барьера — дальше по дороге, туда, куда его тянуло проклятие.       Я замерла, несколько секунд стояла, глядя вперед. Свобода никуда не делась, она оставалась настоящей и до оскорбительного близкой.       Сзади снова заскребли камни.       Я закрыла глаза. — Чтоб вас всех порвало, — выдохнула я по-русски, не уточняя, кого именно имею в виду и развернулась.       Маг успел проползти не больше метра. Он лежал на животе, одной рукой цепляясь за землю, и с тупым упрямством подтягивал за собой тело, которое давно перестало ему подчиняться.       Я опустилась перед ним на корточки. — Хватит.       Он поднял мутный взгляд. — Мне нужно…       Ложь дрогнула, слабая и болезненная. Он уже сам не знал, что именно ему нужно. Зов проклятия смешался с собственными мыслями настолько плотно, что отделить одно от другого он не мог.       Я сняла перчатку, пальцы на мгновение замерли над открытым участком кожи у его шеи. Достаточно было одного прикосновения. Я могла шагнуть глубже, проследить зов до источника, увидеть задание, устройство барьера, расположение постов, разговоры с Ягой. Узнать, где меня будут искать первой и какие дороги останутся свободными. Он был слишком слаб, чтобы закрыться, и слишком дезориентирован, чтобы даже понять, что у него отняли. Возможность лежала передо мной, легкая и беззащитная.       Я опустила руку, почти коснулась его кожи — и остановилась.       Молодой маг тяжело моргнул. На виске у него выступил холодный пот. Пальцы продолжали скрести землю, хотя сил сдвинуться уже не осталось.       Я слишком хорошо знала, как просто брать у человека то, что он не способен защитить.       Никакого особенного умения для этого не требовалось.       Я чуть отвела ладонь и коснулась только для того, чтобы найти его проклятую энергию. Она ощущалась горячей, рваной, взбаламученной болью и чужим воздействием. Я сознательно зацепила самый тонкий поток и потянула его к себе, ровно столько, сколько было необходимо. Печати на запястьях сразу отозвались жаром. — Не двигайтесь, — сказала я тихо и приказ вошел вместе с его собственной силой.       Тело молодого мага обмякло. Не отключилось и не стало моим — просто перестало исполнять навязанное желание двигаться вперед: пальцы разжались, локоть соскользнул с гравия.       А затем сработали печати.       Сначала показалось, что вокруг запястий затянули раскаленную проволоку. Через мгновение боль рванула вверх по рукам, свела пальцы и вонзилась в суставы так глубоко, что зрение потемнело.       Я отдернула ладонь.       Темные линии на коже вспыхнули, вспоролись по краям и начали стягиваться дальше, словно пытались переломить кости, через которые прошла проклятая энергия. Кровь проступила сразу — тонкими полосами, затем потекла к ладоням.       От неожиданности я потеряла равновесие и рухнула на землю.       Пальцы свело и прижало к ладоням; ногти впивались в кожу, но разжать руки я уже не могла. Холодный пот стекал по вискам и собирался под воротником, хотя воздух оставался душным и теплым. Я прижала руки к животу, пытаясь удержать их неподвижно, но от каждого удара сердца боль простреливала до плеч и дальше, под лопатки.       Дышать приходилось через стиснутые зубы.       Ноздри раздувались от усилия, челюсть сводило, перед глазами то темнело, то вспыхивало белым. Где-то совсем рядом лежал молодой маг. Я слышала его дыхание и цеплялась за этот звук, потому что он хотя бы не менялся. Зов проклятия все еще ощущался на нем, однако приказ удерживал тело на месте.       Я подтянула колени и уткнулась в них лбом, стараясь не сжимать пальцы. От движения становилось хуже.       Дорога оставалась свободной. Если бы я поднялась сейчас, возможно, еще смогла бы уйти. Печати чудовищно болели, но ноги были целы. За первым поворотом меня уже не увидели бы от ворот. Но я осталась сидеть.       Время стало вязким.       Я не знала, сколько прошло — несколько минут или значительно больше. Слышала только дыхание мага, назойливых цикад и собственный пульс, отдававшийся в запястьях.              Потом со стороны ворот донеслись быстрые шаги.       Яга приближался без окликов. По тому, как изменилась тяжесть воздуха, стало понятно: он вышел готовым к нападению. Наверняка барьер сообщил ему, что я покинула территорию вместе с раненым магом, а дальше воображение справилось без посторонней помощи.       Он остановился в нескольких шагах, посмотрел на меня, потом на лежащего рядом человека, на открытую дорогу за моей спиной, на кровь, стекающую с пальцев.       Я следила за его действиями из-под полуприкрытых век. Яга подошел к молодому магу, проверил дыхание, рану, реакцию зрачков. Тот находился на грани сознания, но оставался жив. — Что ты сделала? — спросил он тяжело, точно на меня обрушился палаш. Я с трудом подняла голову. Движение отозвалось новым приступом тошноты. — Остановила его. — Голос вышел глухим и чужим. — Как? — Силой, — выдохнула я безнадежно тяжело и лоб снова уткнулся в колени.       Больше я ничего не могла ему дать — даже если бы слова нашлись, сил протолкнуть их наружу уже не осталось.       Яга несколько секунд молчал.       Потом рядом зашуршала одежда. Он приблизился, не касаясь меня, и прижал к одной из печатей полоску бумаги. Я не разобрала произнесенных слов, только почувствовала, как давление на запястьях на мгновение усилилось.       Из горла вырвался короткий сдавленный звук. Не крик — воздуха для него не хватило.       Печати дернулись и ослабли.       Боль никуда не исчезла, но перестала расти. Я смогла вдохнуть чуть глубже, хотя от этого сразу закружилась голова. — В комнату, — сказал Яга. — До выяснения.       Я поднялась со второй попытки. Земля качнулась, но устояла под ногами. — Сама дойдешь? — Да.       Это оказалось почти правдой.       До корпуса я добралась, держась подальше от стен, чтобы никто не заметил, насколько хотелось на них опереться. В комнате легла поверх покрывала, не снимая одежды и не пытаясь смыть кровь. Руки ныли от кончиков пальцев до плеч, однако после пережитой боли это казалось почти комфортным.       Я уснула быстрее, чем успела решить, отправят ли меня обратно в подвал.       Разбудил стук.       За окном уже стемнело. Несколько секунд я лежала, не понимая, где нахожусь, потом села и посмотрела на руки. Кровь высохла темными дорожками, отваливаясь кое-где корочками, края печатей воспалились и опухли. — Войдите.       Яга пришел не один — рядом с ним стояла та же женщина, которая накладывала печати в поместье. Она принесла небольшой футляр, чистую ткань и чашу с водой. Ни один из них не объяснил, зачем пришел.       Женщина села напротив и протянула руку. — Запястья.       Я положила ладони на стол.       Она осмотрела повреждения, провела пальцами над темными линиями, не касаясь кожи, и коротко посмотрела на Ягу.       Он кивнул. — Снимайте.       Я подняла глаза.       Яга не отвел взгляда, но ничего не добавил.       Женщина начала с правой руки. Знаки отделялись медленно, будто их вытягивали из-под кожи тонкой нитью. Боль возвращалась короткими вспышками, зато вслед за каждой темная линия бледнела. Когда последняя исчезла, она обработала раны проклятой энергией; края порезов стянулись, кровотечение остановилось, оставив только красные следы вокруг запястья.       Потом то же самое произошло со второй рукой.       Я несколько раз согнула пальцы. Они слушались плохо, но свободно. — Перчатки носить постоянно, — сказал Яга. — Рядом с магами не снимать.       Ни благодарности, ни извинения, ни объяснения. Женщина собрала инструменты. Яга задержался у двери на секунду, посмотрел на мои освобожденные руки и вышел вслед за ней.       Замок не щелкнул.

***

      Через несколько дней Кацу снова приехал в колледж.       На этот раз без сумки и заранее оговоренного часа. Его пропустили через ворота почти сразу, а человек у барьера лишь коротко проверил документы и указал в сторону административного корпуса. Кацу даже не спросил дорогу — сунул руки в карманы, недовольно оглядел пустеющий двор и направился прямо к кабинету Яги.              Я наблюдала за ним из галереи.       В прошлый раз каждое его движение сопровождали объяснениями и запретами, будто на территорию колледжа впустили особенно невоспитанную собаку. Теперь же Яга ждал его у входа, кивнул вместо приветствия и сразу повел внутрь. Кацу ответил так же коротко. Они не выглядели людьми, которые нравятся друг другу, но и незнакомцами больше не были.       Это оказалось неожиданно неприятным наблюдением.       Я подождала, пока за ними закроется дверь, затем еще немного посидела на месте, стараясь убедить себя, что их разговор меня не касается, но получалось слабо. Оба явно знали что-то, чего не знала я — это было по меньшей мере кощунственно. В конце концов любопытство победило достоинство.       Я дошла до административного корпуса, поднялась по лестнице и остановилась у кабинета Яги. Дверь была закрыта неплотно, но голоса за ней оставались приглушенными.       Пришлось наклониться ближе, почти коснувшись ухом дерева. — …требует вернуть ее, — произнес Яга.       Ответ Кацу оказался тише, я разобрала только несколько слов: — …таков был договор.       Потом снова заговорил Яга: — Соглашение предусматривало, что Суна сможет и дальше использовать ее способности. Не то, что…       Остальное потонуло в скрипе половиц.       В груди сразу стало легче, словно все последние недели я ждала именно этого подтверждения, хотя ни разу не призналась бы в подобном даже себе. Хозяйка не отказалась от меня, не решила, что магам можно оставить слишком неудобный инструмент, не вычеркнула мое имя из расписания вместе с отмененными поручениями.       Радость продержалась несколько секунд, а потом услышанные слова легли на нее сверху: «вернуть», «использовать», «договор».       Я медленно выпрямилась, но не отошла от двери. Во рту появился знакомый горький привкус, а между ребрами стянулся тугой узел. Ничего нового в разговоре не было — я всегда знала, зачем нужна Суне, и никогда не требовала, чтобы эту необходимость называли иначе. Однако после нескольких недель прежние слова внезапно стали звучать грубее. — Чем это ты занята?       Голос раздался совсем рядом.       Я вздрогнул всем телом и резко обернулась.       В нескольких шагах стоял незнакомый молодой маг с белыми волосами и темными очками. Он был слишком высоким для подростка и держался с той особенной расслабленностью, которая обычно появляется либо у людей, совершенно уверенных в собственной безопасности, либо у идиотов. Судя по плотности проклятой энергии вокруг него, первое было вероятнее.       Он посмотрел на меня, затем на дверь, к которой я только что прижималась ухом.       Светлые брови медленно поднялись над очками. — Ты подслушиваешь!       Я молча смотрела на него. — Прямо под дверью директора, — продолжил он уже громче, явно наслаждаясь открытием. — Серьезно?! — Говори тише… — прошипела я недовольно, приложив палец к губам. — А почему это я должен…       Но дверь распахнулась раньше. Кацу вышел первым, на ходу застегивая пиджак. Он быстро оценил мою близость к двери и беловолосого мага, после чего скривился так, будто ситуация раздражала его сразу со всех сторон. — Чего разорался, Белый?       Маг повернул к нему голову и чуть не подавился возмущением: — Я вообще-то… — Давай, чеши куда собирался, — отстегнул его мужчина, пошарив в кармане пиджака в поисках портсигара. Маг только сильнее нахмурился. — Я тебе не… — Уроки иди учи. Полезно, — отрезал он снова почти безразлично, но с нажимом в голосе, который, видимо, парень, слышать не привык.       Кацу отодвинулся от двери, освобождая мне проход, и коротко мотнул головой в сторону кабинета.       «Белый» открыл рот, собираясь возразить, но Кацу уже закрыл перед ним дверь.       Яга стоял у стола. Перед ним лежала раскрытая папка, рядом — несколько листов с печатями руководства колледжа. Его взгляд задержался на мне ровно настолько, чтобы стало ясно: подслушивание он заметил, но обсуждать не собирался. — Суна требует, чтобы ты вернулась к работе, — сказал он.       Я прислонилась плечом к двери, стараясь сохранить невозмутимый вид и слушая так, будто вся информация для меня свежайшая новость. Яга закрыл папку. — По прежнему соглашению она сохраняет право вызывать тебя и использовать твои способности. Руководство колледжа готово пересмотреть эти условия.       Слова прозвучали сухо, почти официально, но в них не было приказа. Именно это сбило меня сильнее всего. — Вы спрашиваете, хочу ли я ехать? — осторожно проговорила я, будто неловко брошенное слово могло обжечь язык. Вопрос был странный, почти настораживающий, и еще более неожиданно в ответ было услышать короткое «да».       Я несколько секунд смотрела на него, пытаясь понять, где спрятана остальная часть предложения, где укрылась та самая ниточка лжи. — Вы предлагаете мне защиту? — Это сложно назвать защитой, — Яга медленно втянул носом воздух, будто слова имели для него не меньший вес, чем для меня. Разница была лишь в том, что мы были разными чашами весов. — Это скорее обмен — ты остаешься под контролем колледжа и сотрудничаешь с нами, взамен приказы Суны больше не имеют над тобой силы.       Я нахмурилась. Ощущение складывалось такое, что сказанные слова имеют смысл по отдельности, но предложение внезапно становится бессвязным. — А если она не согласится? — Это станет нашей проблемой.       Он говорил правду. Не всю — вокруг подобных обещаний всегда существовали условия, решения руководства и люди, способные передумать, — но в самой сути не лгал. Яга действительно предлагал мне возможность не возвращаться.       Я отвела взгляд к окну.       За стеклом Кацу стоял у машины, прикуривая сигарету. Беловолосый маг все еще находился рядом и что-то ему говорил, активно размахивая руками. Кацу отвечал лениво, почти не поворачивая головы.       Там, за воротами, были знакомые маршруты, поручения и люди, которые знали, зачем я существую. Здесь я оставалась существом без понятного места, полезность которого еще предстояло определить.       Предложение Яги звучало почти как свобода, если бы не одно но: оно требовало обменять одну систему подчинения на другую, пока еще неизвестную.       Суна хотя бы помнила обо мне. Мысль была жалкой, но я все равно за нее ухватилась. — Я хочу поехать.       Слово «хочу» далось неприятно, потому что было лишь частью правды. Я хотела увидеть Кацу, хотела вернуться к понятной работе и убедиться, что мое место все еще существует, остальное предпочитала не рассматривать.       Яга коротко кивнул. Недовольство он не выразил ни голосом, ни взглядом. Просто убрал документы в папку чуть аккуратнее, чем требовалось, и отодвинул ее в сторону, словно решение уже стало фактом, с которым предстояло работать.       Я взялась за дверную ручку. — Как руки?       Вопрос остановил меня. Я посмотрела на запястья — после снятия печатей на коже остались красноватые кольца, чувствительность в пальцах восстановилась не полностью, но боль уже не мешала держать вещи. — Нормально.       Яга задержал взгляд на моей правой руке, принимая ответ без дальнейших расспросов. Я уже снова повернулась к выходу, когда он произнес: — Во время допроса ты назвала поместье домом. — Пальцы замерли на ручке. — Ты действительно так считаешь?       В другой день я бы ушла от ответа или превратила вопрос в шутку. Сейчас для этого не осталось подходящего настроения. — Я умею жить по их правилам, — сказала я. — А сравнивать мне больше не с чем. — И открыла дверь.       Кацу по-прежнему ждал у машины, привалившись к водительской двери и докуривая сигарету. Беловолосого мага поблизости уже не было. Когда я подошла, он бросил окурок под подошву и посмотрел на меня прищуренно, будто пытался заранее прочесть ответ по лицу. — Ну? — Я поеду.       Ни ухмылки, ни ехидного замечания, ни даже привычного цыканья. Я слишком хорошо его знала, чтобы принять это за равнодушие. Кацу редко оставлял чувства при себе, особенно рядом со мной: радость у него обычно лезла наружу через зубоскальство, злость — через ругань. — И что Яга? — Ему не понравилось. — Переживет, — отмахнулся он небрежно и открыл заднюю дверь автомобиля.       В руках у него оказался длинный чехол с одеждой. Держал он его осторожно, не позволяя ткани касаться земли. За чем угодно Кацу мог ухаживать спустя рукава — за машиной, квартирой, собственной жизнью, — но рабочие костюмы и рубашки всегда хранил так, будто от складок на ткани зависела честь всей Японии. — Завтра вечером, — сказал он, протягивая чехол. — Будь готова.       Я приняла вешалку. — Знал, что я соглашусь? — прищурилась я с легкой ехидной улыбкой, но он только повел плечом будто невзначай. — Ты принимаешь только тупые решения.       Я закатила глаза и взгляд наткнулся на его галстук, завязанный криво, где один конец заметно короче другого. — Ты никогда не научишься?       Кацу ухмыльнулся впервые по-настоящему: — Зачем? Ты же вернулась.       Я ухватила узел и резко дернула вверх, затянув галстук у самого горла, заставив его отшатнуться и раздраженно шлепнуть меня по рукам. — Больная? Ослабляй давай!       На этот раз ухмылялась я, гаденько передразнив: — Сам давай.       Я забрала чехол и пошла к корпусу, слушая, как он ругается мне вслед.       На следующий вечер я долго стояла перед зеркалом.       Кацу привез все до мелочей: черное платье с высоким воротом, тонкие чулки, туфли на каблуке, перчатки, даже привычные шпильки для волос. Одежда была безупречно чистой и выглаженной, словно последние недели не существовали и я просто готовилась к очередному поручению.       Платье сидело слишком хорошо.       Плотная черная ткань собирала тело в строгий, неудобный силуэт и не позволяла забыть о собственной осанке. Каблуки заставляли ставить ноги аккуратнее и ходить медленнее. Волосы пришлось стянуть и заколоть на затылке.       Я ненавидела эту черную формальную одежду, в которой нельзя было нормально сесть, побежать или поднять руки, ненавидела каблуки, превращавшие каждый неровный камень в личное препятствие, ненавидела собранные волосы.       И все равно, когда последний замок встал на место, внутри появилось почти забытое облегчение.       Форма вернула мне контур. В ней я снова знала, как стоять, куда смотреть и зачем выхожу из комнаты. Она была тяжелой, неудобной и знакомой, как доспех, надетый не для защиты, а чтобы окружающие понимали, кому ты принадлежишь.       Отражение в зеркале выглядело прежним: бледное лицо, темные волосы, строгая черная одежда. Девушка, которая умеет сидеть молча в углу комнаты, слушать чужие разговоры и отвечать только тогда, когда ее спрашивают.       Но что-то все-таки изменилось. Возможно, дело было в руках, на которых больше не было печатей или в том тихом, но назойливом напоминании: я могла отказаться. Это знание ничего не исправляло, но мешало форме сомкнуться вокруг меня до конца.       И все же под раздражением жила другая, куда более постыдная эмоция — тупая, раболепная радость от того, что я снова понадобилась. Не просто существовала в комнате под наблюдением, а была вызвана, одета и поставлена перед задачей.       Меня ждали.       Я поймала себя на этой мысли и с отвращением отвела глаза от зеркала.       В коридоре стало тише, когда я вышла.       Раньше люди воспринимали меня как неясное пятно на периферии: бледную женщину в чужой одежде, которая сидит одна, держится подальше и исчезает при появлении магов.       Теперь взгляды задерживались дольше.       Черная одежда сделала то, чего не смогли слухи: превратила призрака в фигуру с четким контуром. В ней угадывалась система, которой я принадлежала, хотя большинство магов не знало ее названия. Они видели форму, собранные волосы, перчатки и понимали, что я не просто содержусь в колледже — за мной кто-то стоит, кто-то требует моего возвращения.       У лестницы расположились трое студентов.       Блондина я узнала сразу. Рядом с ним стоял темноволосый парень с собранными волосами, а чуть в стороне — девушка с усталым выражением лица, словно давно успевшая пожалеть о знакомстве с обоими.       Белый заметил меня первым и немедленно оживился. — Это она, — сообщил он остальным с такой громкостью, будто меня рядом не было. — Та девка, которая под дверью директора стояла.       Темноволосый проследил за его взглядом и с изумлением вскинул брови. — Подслушивала? — Шпионила!       Девушка лениво посмотрела на меня, затем на него. — А ты, конечно, просто мимо проходил. — Так и было!       Я задержала взгляд на беловолосом ровно настолько, чтобы он понял, насколько высоко ценю его версию событий, но он только прищурился сильнее, явно не желая отступать.       Машина Кацу уже стояла у ворот. Он сидел за рулем и курил в открытое окно. Я открыла заднюю дверь и остановилась.       На сиденье уже находился молодой маг, которого несколько дней назад пришлось собирать с дороги. Сейчас он выглядел значительно лучше, хоть цвет лица и оставался нездоровым, а под рубашкой угадывалась тугая повязка, мешая как следует двигаться. При моем появлении он выпрямился слишком резко, тут же едва заметно поморщился и сдвинулся к противоположной двери, освобождая мне место.       Взгляд на секунду задержался на моих перчатках.       Он узнал их назначение, возможно, вспомнил и собственную руку у меня на запястье, и то, в каком состоянии потом обнаружил себя в больничном крыле. Почти сразу он отвел глаза, сделав вид, что изучает переднее сиденье.       Я медленно посмотрела на него, потом перевела взгляд на Кацу. — Это что еще за глупости?       Кацу высунул руку в открытое окно и стряхнул пепел, даже не обернувшись. — Подарок от Яги. — Я сопровождающий, — возразил молодой маг.       Произнес он это с поспешной твердостью, словно заранее придумал формулировку и теперь намеревался держаться за нее до конца. Правда, прозвучало все равно не особенно убедительно.       Кацу скептически покосился на него в зеркало. — Надзиратель.       Маг поджал губы и повторил чуть менее уверенно: — Сопровождающий. — Сопровождающий, — согласилась я, захлопнув его дверь и садясь на переднее сиденье, — сидите тихо, и разницы никто не заметит.       Он перевел взгляд с меня на Кацу, вероятно надеясь обнаружить хотя бы в одном из нас человека, способного отнестись к его полномочиям серьезно. Кацу снова затягивался сигаретой, я занималась платьем, аккуратно расправляя плотную ткань на коленях и надежда его быстро угасла.       Молодой маг вздохнул, сцепил руки перед собой и, собравшись с духом, повернулся ко мне. — Вообще-то меня зовут… — Не надо, — взмахнула рукой я.       Он осекся на первом слоге имени. Рот еще несколько мгновений оставался приоткрытым, после чего медленно откинулся на спинку сиденья, явно не понимая, было ли это оскорблением или странным местным правилом.       Кацу кивнул, поворачивая ключ в замке зажигания: — Ага, не надо. — Почему? — В его голосе не осталось прежней официальной жесткости, вопрос прозвучал почти искренне.       Я разглаживала ткань перчатки между пальцами. — Потому что вы здесь ненадолго.       Он чуть нахмурился, и я поняла, что сказала резче, чем собиралась. Но это было правдой, просто я напомнила, что мы заранее отвели ему место у двери и не собираемся впускать дальше.       Я смягчила тон, хотя смысл оставила прежним: — Вы посмотрите, как все проходит, довезете нас обратно и вернетесь в колледж. Имя ничего не изменит.       Маг бросил быстрый взгляд на Кацу, будто тот мог подтвердить, что именно так и устроена предстоящая поездка. Кацу включил передачу и пожал плечом: — Не обижайся. Там, куда едем, лучше вообще поменьше о себе рассказывать — целее будешь. — Я не обиделся, — слишком быстро ответил молодой маг и ложь оказалась мелкой, почти беззубой.       Я обернулась к нему с лукавой, почти снисходительной улыбкой. Он явно не понимал ни с кем имеет дело, ни чем ему предстоит заниматься.       Поймав мой взгляд, маг слегка стушевался, словно я его щелкнула по носу, и поспешно отвел глаза. — Это не связано с обидой, — добавил он уже осторожнее, снова покосившись на меня, будто проверяя сам себя. — Я должен понимать, с кем работаю.       Кацу фыркнул. — Обойдешься.       Маг подался вперед, словно собирался возразить, однако наткнулся в зеркале на равнодушный взгляд Кацу и снова откинулся назад. Я наблюдала за ним краем глаза. Он старался не показать растерянности, держал спину прямо. В нем хватало чувства долга, чтобы сесть в эту машину после недавнего ранения, но не хватало уверенности, чтобы занять место, которое ему поручили.       Он не казался трусом, просто, как и многие маги, привык, что достаточно назвать свою роль — и окружающие признают ее. Кацу ролей не признавал в принципе, если за ними не стояло чего-то более весомого, а я слишком долго жила среди людей, где ни одна дополнительная пара глаз не сулила ничего хорошего.       Машина тронулась и я повернулась к окну.       Ворота колледжа медленно расходились перед нами. Я выезжала в собственной одежде, по делу, которое ждало именно меня и никто не пытался меня остановить. Пусть рядом сидел маг, обязанный следить за каждым движением, пусть Кацу вез меня не на прогулку, а обратно туда, где мои способности собирались использовать, — в груди все равно легко дрогнуло почти забытое чувство.       Свобода была условной, короткой и окруженной чужими решениями, но воздух за воротами оказался другим. Я опустила стекло на несколько сантиметров и позволила ветру коснуться лица и впервые за долгое время мне казалось, что хотя бы направление движения совпало с тем, которое выбрала я сама.