Глава 8 — Другая жизнь

      Я смотрела в потолок – серый и тусклый, а пальцы привычно перебирали четки, снятые с руки, бессознательно считая бусины.       Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать…       Всегда теплый, наполненный магией, дышащий жизнью камень. Как я завидую этому камню.       Не понимаю, сколько я лежу так, глядя в потолок и перебирая четки. Сохранять сознание невыносимо тяжело, заснуть еще тяжелее. Я отключаюсь от усталости, но не могу спать. Сознание безвольно путается, пожирает само себя, молит о пощаде и все, что удерживает мысли в узде — гладкие старые бусинки.       Я боюсь закрыть глаза, провалиться в такие живые воспоминания — дикий пробирающий до дрожи в коленках ужас от собственной беспомощности, от страха потери власти над своей жизнью. Боюсь брошенной мне угрозы, боюсь, что это правда. Но хуже всего этого — я боюсь заснуть, боюсь снова увидеть его во сне этой ночью. Каждой ночью.       И как бы не сопротивлялось мое сознание, сон тяжелой гранитной плитой накрывает меня, выдавливая все мысли, чувства, оставляя после себя лишь звенящую цепочку воспоминаний.       Считаю бусины. Тридцать пять, тридцать шесть… Раз, два, три…       Вместо привычного потолка — слишком высокий белый. Такой недостижимый, что кажется: если позвать кого-нибудь, голос все равно не долетит туда и разобьется где-то на полпути. Повсюду люди, чудовищно много людей.       Они проходят мимо быстрыми шагами, говорят друг с другом, открывают двери, смеются, и от всего этого становится неуютно, потому что я не понимаю ни одного слова. Только чужие ноги вижу хорошо — в черных блестящих брюках, колготках, до жути одинаковые. Они все время двигаются рядом, слишком близко, и мне приходится смотреть не вниз, а вверх, чтобы ненароком не попасть кому-нибудь под каблук.       Меня ведут по длинному коридору, потом заводят в комнату, и дверь за спиной закрывается так тихо, будто ничего и не произошло. Но мне от этого почему-то становится еще страшнее. Здесь пахнет по-другому: деревом, чаем, чистотой и духами. Все вокруг чужое, и от этого хочется стоять очень ровно, очень тихо и делать все правильно, чтобы никто не рассердился.       Передо мной две женщины.       Одна сразу улыбается — широко, будто это для нее очень легко. От нее пахнет дорого и когда она улыбается, на нее сразу смотрят все в комнате, как будто ей это положено. Она подходит ближе и опускается передо мной на колени. Я смотрю на нее, но не понимаю, что она говорит. Только ее голос, мягкий и спокойный, шуршит где-то совсем рядом, а потом она снова что-то произносит, уже тише, и мне кажется, что от меня ждут ответа. Я быстро киваю, потому что, наверное, так и надо.       Вторая женщина стоит чуть в стороне. Она не улыбается, но и не выглядит сердитой. Просто смотрит на меня так, будто не до конца уверена, чего от меня ожидать, что думать — я хорошо знаю это выражение. Потом она тоже опускается на колени, и теперь ее лицо оказывается совсем близко. Я не шевелюсь, только крепче сжимаю пальцы и смотрю на нее снизу вверх. Она вроде бы хочет что-то спросить, потом вздыхает и говорит уже медленнее, будто старается, чтобы я поняла. — Как тебя зовут?       Я знаю, что это вопрос, но ответ не приходит. Имя будто ушло куда-то далеко, туда, где остались мама, папа и все, что было раньше. Я открываю рот, пытаюсь что-то сказать, но язык не слушается. Тогда женщина чуть хмурится, совсем немного, не злобно, скорее растерянно, и снова смотрит на меня. — Ты вообще умеешь говорить?       Я не знаю, как на это отвечать, поэтому просто киваю несколько раз. Волосы падают на лицо, я пытаюсь убрать их за уши, но они все равно лезут обратно. Женщина смотрит на меня еще мгновение, а потом как будто принимает какое-то решение. — Меня зовут Ева.       Она произносит это так, словно хочет, чтобы я запомнила и я запоминаю. Имя звучит мягко, естественно, не страшно, и от этого становится немного легче дышать.              Ева оборачивается к другой женщине, что-то ей говорит, та кивает и уходит. Дверь снова закрывается, и теперь мы остаемся вдвоем. Я смотрю на эту дверь, пока не понимаю, что она не откроется просто так. Только потом Ева снова переводит взгляд на меня и, помолчав, говорит: — Госпожа сказала, что тебе нужно новое имя.              Я не отвечаю. Мне кажется, что имя — это что-то очень важное, и если оно новое, значит, старое пропало. От этой мысли внутри вдруг становится пусто и холодно. Не так, как бывает от сквозняка, а намного хуже. Будто кто-то вынул из меня что-то маленькое и живое, а я даже не успела заметить когда.       Глаза начинает щипать, но слез нет, только дышать становится до ужаса больно.       Ева смотрит на меня с осторожностью, а потом чуть улыбается — уже не так, как та женщина, а тише, словно боится меня напугать. — Мне нравится Мириам, — говорит она. — Как тебе?       Я не знаю, как мне, это просто звук, но почему-то именно он заставляет меня осознать, что прежнего имени больше нет. что его уже никто не скажет, что я, наверное, тоже уже не совсем та, кем была раньше.       И тогда что-то внутри меня ломается и становится так пусто, что из глаз сами собой начинают течь слезы.       Я плачу, не понимая почему. Может, потому что больше не помню, как меня звали; может, потому что никто не сказал, что так будет, а может, потому что родители осталось где-то далеко-далеко, а я сама — здесь, в этой комнате, среди чужих людей, с чужим именем на губах Евы и с холодом, который уже тихо подбирается к пальцам.              И от этого холода пальцы перестают слушаться.       Я просыпаюсь не сразу.       Сначала только чувствую, как щемит в груди от какого-то давнего, детского одиночества, потом возвращается холод, такой знакомый и неприятный, что пальцы на мгновение немеют. И только когда они находят четки, я снова забываю, где нахожусь.       Раз, два, три…              Люди, слишком много людей.              Голоса смешиваются в глухой гул, от которого начинает ломить виски. Дорогие костюмы, приглушенный свет, запах крепкого кофе, сигаретного дыма и дорогих духов — все это давно стало привычным, почти домашним и от этого только хуже.       Я не знаю почти никого и одновременно знаю их всех.       Кто-то сегодня соврет десятки раз, кто продаст свою совесть по цене гнилого старого автомобиля, а кто-то улыбнется, уже решив, кого пристрелить завтра.       Они говорят вполголоса, переговариваются за раздвижными дверями, смеются так, будто вокруг обычный офис, а не место, где человеческая жизнь стоит дешевле хороших часов. Все правильно, днем офис, вечером одно из мест наших встреч. — Собачка госпожи пришла. — Смотри не укуси. — Она не кусает — послушная девочка.       Смех… Громкий, дребезжащий, липкий, отвратительный. Все они смеются одинаково, только госпожа смеется иначе.       Я прохожу мимо, не ускоряя шага, каблуки глухо отбивают ритм по плиточному полу. Волосы собраны в высокую прическу, платье сидит идеально, новые кожаные перчатки скрывают руки. Госпожа любит порядок — значит, порядок будет.              Я не смотрю по сторонам — мне не интересно; не отвечаю на их выпады, потому что чувствую за каждым мерзким смешком клыкастый окостеневсий страх. Они хотят напугать меня, унизить, глупая толпа шавок. Но каждый из них знает, что если хоть один волос упадет с моей головы — госпожа этого не потерпит.       Здание огромное, пустое, давно мертвое. В коридорах душно и пахнет старым пластиком, потолки слишком высокие, стены слишком белые, а окна будто не пропускают воздух.       Мои хозяева называют себя наследниками.       Наследниками чего?       Чужой фамилии?       Чужой власти?       Чужой ненависти?       Я никогда не понимала, почему люди так отчаянно цепляются за прошлое. Возможно, потому что настоящего у них нет, только влажные мечты о будущем величии, не имеющие под собой надежной опоры.       Очередная встреча, очередные переговоры, очередной человек, который хочет убедить другого, что говорит правду, бросая украдкий взгляд на меня.       Иногда мне кажется, что я перестала различать собственные мысли среди чужих. В какофонии голосов сознание царапает чужая ложь.       Мне хочется заткнуть уши, хочется, чтобы они все наконец замолчали. Навсегда. — Мириам.              Голос госпожи звучит негромко — она никогда не повышает его, ей это и не нужно.       Я ловлю разбежавшиеся мысли, приходя в себя, оборачиваюсь.       Она улыбается. Не ярко, лишь уголки губ чуть заметно меняют ее черты, делая мягкой, открытой, почти нежной и почему-то эта улыбка вызывает у меня больше страха, чем все угрозы, которые я слышала за последние годы.       Я тоже улыбаюсь. Так надо, так безопаснее.       Глаза сами собой открываются. Без страха, без паники, только с тягучим мерзким чувством, слипившем все внутри в один неправильный ком.       Снова нащупываю на полу выпавшие из рук четки, снова начинаю считать. Теплый камень, волшебный камень. Чужая магия приятно щекочет кожу. Каково это — быть магом?       Я никогда не узнаю.       Мне ничего не остается, кроме как быть паразитом — вором заглядывать в сознание, обращая этот дар против них же, либо пользоваться подарком. Щедрым, слишком щедрым для такой как я. Как иронично.       Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…       Холодный подвал под рестораном пахнет сыростью, сигаретным дымом и дорогим виски.       Запах въедается в волосы, в одежду, в кожу. Сколько ни мойся потом — все равно кажется, будто табак остается где-то внутри легких.       Ненавижу запах сигарет.       Над головой глухо гудит жизнь. Смех, звон стаканов, музыка. За круглыми столами между закусками идет ночная игра в карты. Тихая, доверительная, незаконная. Для нужных людей маленький ресторан ночью превращается в казино.              Но под этим праздником — совсем другой мир.       Я сижу в кресле у стены, сцепив руки в замок. Рядом низкий столик, стакан воды, к которому я так и не притронулась. Напротив мужчина в дорогом костюме и он не затыкается уже минут десять.       Я почти не слушаю, мне не важно, о чем идет речь. Покупают ли они склады, казино, людей или оружие — какая разница? Мне нужен только голос, только его правда или ложь.              Устало закрываю глаза.       Ложь. Еще раз. И еще.       Мужчина говорит все увереннее, сам начинает верить собственным словам.       Как же люди любят врать.       По правую руку, чуть позади, молча стоит Кацу. Мой Кацу… Его галстук опять съехал набок. Наверное, снова затягивал его второпях. Он выглядит единственным живым человеком в этой комнате, старательно прячущим усталость от очередного ночного бдения.       У дальней стены еще пара охранников и…       Госпожа.       Она почти не участвует в разговоре, лишь иногда улыбается спокойно и вежливо, будто принимает гостей у себя дома. Эта неизменная улыбка пугает людей сильнее крика. — Продолжайте, — говорит она.       Мужчина продолжает и снова ложь. — Мириам. — Не вопрос, почти команда. Все верно, я послушная девочка. — Он лжет.       Я даже не слышу собственного голоса, эта фраза настолько приелась, что звучит всегда одинаково, буднично, почти бессмысленно.       Но только не для обвиненного. Он замирает и смотрит на меня, я вижу как он цепенеет, как впивается пальцами в подлокотник, как переводит взгляд на госпожу. Осознание холодными тонкими пальцами пробирается ему под кожу.       Мысленно считаю до трех — ожидая обвинений… — Она ошибается!       Ложь.        — Клянусь...       Ложь.       Он вскакивает так резко, что стул падает на пол и этот звук резким эхом отражается от стен, но в комнате никто не двигается, только чувствую, как Кацу напрягается, ожидая выпада. Запах страха всегда появляется мгновенно. Он был другим, чем запах сигарет. Чистым, едким, почти металлическим. От него мутило сильнее, чем от дыма. — Это было очень глупо с твоей стороны, — мягко произносит госпожа и улыбается ему так доверительно и обезоруживающе, что он сам нервно усмехается, но я слышу, как нервно он хватает носом воздух.       Ее пальцы неторопливо набирают чей-то номер. В вязкой тишине подвала раздается пара гудков и через секунду наверху раздается выстрел, потом второй. Ресторан наполняет женский вскрик и тут же начинается топот, вопли, стрельба.       Я не вздрагиваю, только сильнее сжимаю зубы.       Это не моя работа, не мое дело, я здесь только слушаю. Я послушная и не кусаюсь, действительно не кусаюсь…       Проклятые лже-Дзенины.       Люди, которым не досталось магии, но досталась чужая фамилия. Люди, решившие, что деньги способны заменить силу.       И почему-то у них получилось. По крайней мере пока.       Мы поднимаемя наверх, охранники под руки ведут обманщика и еще до того как дверь открылась я чувствую запах крови. Злоба, смерть, страх, ненависть, слепая ярость, агония. Все это ноты запаха проклятий, которые очень скоро здесь поселятся. Но никто из собравшихся, кроме меня, их не увидит.       Словно дешевая массовка — несколько человек лежат на полу неподвижно. Не узнаю никого из “коллег”. Но те, что выжили меня не любят, косятся, боятся, когда госпожа решит, что их верность нужно проверить. И в тот же миг они будут обязаны послушно склонить передо мной головы, выбирая между моими руками или пулей в затылок.       Они ненавидят меня, но знают простое правило: меня нельзя трогать, я принадлежу Госпоже.       “Собачка госпожи”. Полезная, пока еще полезная.       Обхожу очередного окровавленного актера массовки, чувствую, как из него утекают последние капли проклятой энергии. Маг…       Редкие маги, которых в последнее время становится все больше, нарушают привычный порядок вещей. Они приходят не играть, не договариваться, а смотреть.       И каждый раз, когда я чувствую проклятую энергию, по спине проходит неприятный холод.       Что-то меняется, я не знаю что, но это не мое дело. Слишком много сильных людей вдруг заинтересовались теми, кто всю жизнь прятался в тени. Не хочу знать к чему это.       Я не могу оторвать взгляд от мага, не могу оторваться от оставшейся в воздухе магии, чувствуя ее каждой клеточкой кожи. Она, — колючая и удушливая — рассеивается, а все что мне остается, несмело ловить ее эхо в тени чужой смерти. Вероятно, он заслужил то, что получил.       Но внезапно я чувствую чужой взгляд и медленно подняла голову.              Мужчина из подвала, выталкиваемый на улицу смотрел на меня без прежней спеси. В его лице больше не было ни злости, ни уверенности — только отвращение и животное понимание, что сейчас все пошло не так. И даже не из-за меня — из-за того, что наверху кто-то уже решил, кто платит за ошибку. Его взгляд впечатался мне в память и я не могла развидеть его в каждом хоть сколько-нибудь испуганном моей силой человеке.       От запаха крови и страха я просыпаюсь и опять смотрю в потолок уставшими глазами. Лучше такие сны. Лишь бы не вспоминать Гето, лишь бы не эта испепеляющая все живое надежда, лишь бы не этот холод от выжженой наутро пустоты.       Раз, два, три…       В ночи меня будет тихое свербящее беспокойство. Я лежу, не открывая глаз, и считаю удары сердца. Знакомая комнатка огромного особняка, все залито душным бархатом августовской ночи, но парой этажей ниже слышатся торопливые шаги, короткий обрывок разговора, слишком приглушенный, чтобы разобрать слова.       Слишком много движения для этого часа.       При настоящей опасности люди Суны становятся громкими. Хватают оружие, хлопают дверями, ругаются. Если посреди ночи появляется неотложное дело, то все становятся деловыми, будто отчеканенными, упорядоченными. Но если приходит опасность принадлежащая к сорту, который нельзя застрелить, все начинают говорить вполголоса и неожиданно вспоминают о хороших манерах.       Отодвигаю штору ровно настолько, чтобы увидеть подъездную дорогу.       У главного входа стоят три темные машины: демонстративно небрежно, почти поперек разметки, одна за другой, носами к воротам, будто приехавшие заранее решили, что покидать дом, возможно, придется быстро.       Рядом с первой машиной стоит мужчина.       Высокий, широкий в плечах и очень серьезный. Даже отсюда видно, что он не из нашего мира. Дело было не в одежде или каменном лице — в манерах. Он держится так, словно не замечает, что находится на чужой территории. Для любого наглеца из преступного мира приехать к госпоже ночью без приглашения — непростительная ошибка. Но мужчина не смотрит по сторонам в поисках разрешения, не выказывает почтения дому, не ждет, пока к нему выйдут. Просто стоит посреди подъездной дороги, широко расставив ноги, и разговаривает с двумя охранниками так, будто это они явились к нему без приглашения.       Он либо очень могущественен, либо очень глуп. Сейчас ему должны объяснить нормы приличия.       Но вместо этого на дорожке появляется аккуратная фигура Суны.       На ней светлое домашнее кимоно и тонкая накидка цвета сухих оливковых листьев. Волосы убраны за уши и лежат волосок к волоску, будто ее разбудили не несколько минут назад, а она ждала гостей весь вечер. Рядом с широким мужчиной она кажется особенно хрупкой.       Но нежная миниатюрность Суны всегда производит на людей неверное впечатление.       Они говорят в темноте, я не слышу слов, хотя прижимаюсь лбом к стеклу и задерживаю дыхание. Мужчина отвечает коротко, Суна улыбается, чуть склоняет голову. Один из сопровождавших его людей остается у машины, другой отходит к воротам.       Маги…       Я понимаю это не сразу: сначала по коже проходит легкая дрожь, потом воздух у окна становится плотнее. В нем появляется металлический привкус, хотя стекло закрыто. Ощущение чужой силы приходит волной — не направленной на меня, но достаточно тяжелой, чтобы тело узнало опасность раньше головы.       В этот момент мужчина поднимает голову. Он не ищет меня взглядом, а сразу смотрит в нужное окно. Через стекло, темноту и расстояние я вижу его лицо лишь отдельными чертами, но взгляд различаю очень хорошо. Холодный, строгий, почти жесткий. В нем нет ни любопытства, ни удивления и, что хуже всего, нет страха. Следом на меня смотрит Суна.       Ее лицо по-прежнему украшает мягкая улыбка. Она задерживает взгляд чуть дольше обычного, потом подзывает одного из своих охранников, что-то негромко ему говорит и мужчина направляется в дом.       Я закрываю штору и возвращаюсь к кровати.       Сердце начинает неприятно колотиться где-то в груди. Ложиться бессмысленно, но я ложусь, так легче притвориться, что ничего еще не произошло, что человек поднимается не ко мне.       Дом гудит, темнота начинает давить.       Шаги приближаются по коридору и останавливаются у моей двери. Три коротких, не слишком вежливых удара.       Тревога холодом проходит от затылка вниз, вдоль позвоночника. — Одевайся и выходи.       Голос знакомый — один из старших охранников. — Форма? — спрашиваю я и удивляюсь как несмело звучит мой голос.       За дверью возникает короткая пауза. — Нет.       Воздух комом застревает в горле, пока я смотрю немигающим взглядом перед собой.       Это подтверждает все, что я и так уже поняла.       На одервенелых ногах подхожу к шкафу и, будто в полусне, надеваю первое, что попадается, но тело действует правильно — так, как его учили. Не задавать вопрос дважды, не медлить, не выглядеть испуганной. Испуганные люди раздражают тех, у кого в руках власть.       Помедлив, беру перчатки. Тонкая кожа скрывает ладони и делает меня немного безопаснее для окружающих — обычно люди ценят это, когда знают причину.       Охранник ждет снаружи. Он не смотрит мне в глаза и идет на полшага впереди. Мне положено двигаться за ним на два шага, но сегодня он явно предпочел бы держать меня там, где можно видеть хотя бы краем глаза.       Чем ближе к первому этажу, тем тяжелее становится воздух.       Теперь магия ощущается отчетливо. Она лежит на дверных проемах, цепляется за лестничные перила, отзывается тупым давлением в зубах. Кто-то успел поставить барьер вокруг дома, негрубый, но плотный. И он не для защиты тех, кто внутри.       Я спускаюсь в фойе.       Большая люстра не горит, оставили только несколько настенных ламп, и полированный пол отражает их тусклый желтый свет. Суна сидит в кресле у низкого столика. Перед ней стоит нетронутая чашка чая. Мужчина расположился напротив, но не касается спинки кресла, будто пришел не в гости и не собирается задерживаться.       За его плечом стоят еще двое.       Женщина с коротко остриженными волосами держит руки в широких рукавах. Молодой мужчина рядом с ней слишком внимательно смотрит на мои перчатки. Оба пахнут магией. По-разному, но одинаково неприятно.       Суна поворачивает голову. — Мириам, подойди.       Я слушаюсь и останавливаюсь рядом с ее креслом. Достаточно, чтобы показать почтение и недостаточно, чтобы она могла коснуться меня, не потянувшись.       Мужчина напротив рассматривает меня открыто: сначала лицо, потом руки, потом снова лицо. Мне не нравится его оценивающий взгляд. Он должен меня бояться, ему наверняка рассказали, что я умею, возможно, даже больше, чем следовало. Люди Суны любят украшать чужие способности, особенно те, которые не понимают. Но в его взгляде нет страха, только холодное деловое недоверие. — Это Яга Масамити, — говорит Суна. — Он из Токийского магического колледжа.       Я слегка склоняю голову — достаточно вежливо, чтобы не разозлить и недостаточно, чтобы выглядеть радой встрече.       Яга не отвечает на приветствие. — Сними перчатки.       Голос у него громкий, низкий и ровный. Он говорит так, будто уже привык, что его распоряжения выполняют с первого раза.       Я смотрю на Суну, но она только улыбается и кивает.       Расстегиваю перчатки и кладу их на стол. Молодой маг за плечом Яги едва заметно напрягается. — Ладонями вверх, — говорит Яга. — Вам так спокойнее? — Ладонями вверх.       Я выполняю.       Женщина-маг встает и подходит сбоку. Она старается не приближаться к моим пальцам. Из рукава появляется моток тонкого белого шнура, исписанного черными знаками. Не веревка — бумажные волокна, скрученные так плотно, что они кажутся сухими жилами.       Она протягивает конец Яге и тот поднимается с кресла. Вблизи, он кажется еще крупнее. От него пахнет дорогой, влажной тканью и слабым горьким дымом. Яга берет меня за запястье через полоску ткани, которую женщина заранее кладет между его рукой и моей кожей. Это разумно. Значит, он осторожный.       Шнур оборачивается вокруг правого запястья один раз, второй, третий. Женщина складывает пальцы в знак. Бумажные волокна шевелятся сами, затягиваются и становятся холодными и с каждым мгновением этот холод становится мертвецким, совершенно безжизненным.       Ощущение медленно ползет под кожу, глушит ладонь, поднимается к локтю. Когда шнур касается второго запястья, пальцы сводит судорогой.       Я не двигаюсь, только бросаю оценивающий взгляд на Суну, лицо которой остается непроницаемым. — Не сопротивляйся, — одергивает меня Яга. Я не то чтобы собиралась.       Маг затягивает последний узел. — Станет хуже, если попытаешься снять печать.       Черные знаки на шнуре вспыхивают и впитываются в кожу, отзываясь короткой ослепительно белой болью.       Я успеваю вдохнуть, но не успеваю спрятать движение плеч. Комната на мгновение дергается перед глазами, кажется, будто мне в ладони набили мокрого песка, а потом зашили их изнутри.       Я опускаю руки. — Подними, — приказывает Яга.       Поднимаю снова.       Он осматривает печати. На коже остались тонкие темные линии, опоясывающие запястья. Сам шнур исчез, но я чувствую его внутри — чужую силу, затянутую вокруг моей собственной. — Это обязательно? — спрашиваю я без особой надежды. — Да.       Честный ответ.       Суна берет чашку, хотя чай давно остыл. — Мириам, — говорит она неторопливо. — Ты уезжаешь с ними. — На задание? — спрашиваю и сразу же ловлю себя на мысли, что знаю ответ.       Она отпивает холодный чай и едва заметно морщится. — Теперь ты будешь жить там. С магами.       Несколько секунд я слышу только кондиционер, тихо гудящий под потолком. Молодой маг переступает с ноги на ногу, и подошва его ботинка коротко скрипит по полу. С этим звуком возвращается шум ночи, шорох чужого дыхания и стрекот цикад.       Я смотрю на Суну, ожидая продолжения, но в глубине ее зеленых глаз я вижу лишь точку этого диалога.       Свербящее ощущение проходит по внутренней стороне черепа, но распадается прежде, чем я успеваю спросить: — Почему?              Суна кладет чашку на блюдце. — Потому что так будет лучше.       Глупая ложь царапает слух. — Для кого? — срывается с губ на выдохе и тут же чувствую острый взгляд госпожи, словно иглой воткнувшийся меж лопаток. Поспешно закрываю рот и опускаю глаза. — Твои вещи уже собрали, — продолжает она и я слышу все ту же улыбку в голосе, но с предостерегающей прохладной ноткой.       Рядом с лестницей действительно стоит небольшая дорожная сумка. Для всей моей жизни места оказалось достаточно. Я должна спросить, могу ли взять еще что-нибудь, но не спрашиваю. Если вещи собрали без меня, значит ответ уже известен. В голове сиротливо мелькает мысль о Кацу, но ее тут же перебивает Яга. — Иди к машине.       Я остаюсь на месте еще на секунду.       Суна смотрит спокойно и не прощается.       Я беру сумку левой рукой. Пальцы слушаются плохо, ручка выскальзывает, и молодой маг делает рваное движение вперед, будто не зная, стоит ли мне помогать. — Не надо, — вздыхаю я, чувствуя, каким серым и безжизненным стал мой голос. Он останавливается и, будто смутившись, делает шаг назад.              Со второй попытки удается удержать сумку.       Ночная жара вваливается в фойе, пахнет влажной землей, бензином и нагретым камнем. Вдоль подъездной дороги стоят люди с оружием и без, но почти все смотрят на меня.       Некоторые отводят глаза, некоторые смотрят открыто злорадно, почти вызывающе.       Шавки.       Я выхожу на крыльцо. — Масамити, — голос Суны заставляет всех остановиться.       Она стоит в дверях и на светлом нежном лице та же мягкая, почти домашняя улыбка. Одна рука придерживает накидку у груди. Со стороны можно решить, что хозяйка провожает дорогого гостя.              Яга оборачивается. — Она остается моей, — продолжает Суна. — Не забывайте об этом.       Она произносит это без угрозы, даже ласково, как напоминание о вещи, которую дают попользоваться и ожидают получить обратно в прежнем состоянии и это почему-то греет. Я нужна ей…       Смотрю на ее босые ступни на темном дереве порога и меня почему-то начинает мутить. — В колледже она будет находиться под надзором магов, — отвечает Яга ни на что конкретно. — Разумеется, — Суна улыбается чуть шире. — Но надзор не меняет принадлежности. Когда она понадобится — я сообщу.       Яга молчит, глядя на нее из под тяжелых бровей.       Это не громкий спор и ни один из них не повышает голос, но воздух между ними становится плотнее барьера.       Суна переводит взгляд на меня: — Веди себя хорошо, Мими.       Я склоняю голову, пряча глаза, пряча холодную болезненную волну тупого раздражения, которая раболепно затихает. — Как всегда.       На этот раз лгу я. Собственная ложь не звучит никак.       Яга открывает заднюю дверь автомобиля и я сажусь внутрь. Он забирает сумку и кладет рядом со мной.       Яга занимает место за рулем, а женщина и молодой маг садятся в другие машины. Впереди трогается первый автомобиль, затем наш. Третья машина следует за нами. Натуральный кортеж в мою честь.       Кисло усмехаюсь этой мысли и тут же ловлю взгляд Яги в зеркале заднего вида.       Особняк медленно отступает, свет в дверях становится узкой желтой полосой, фигура Суны уменьшается и наконец исчезает за поворотом подъездной дороги.       Я не оборачиваюсь после этого.              На заднем сиденье прохладно. Кондиционер работает слишком сильно, и влажная ткань быстро остывает на спине. Я кладу руки на колени и рассматриваю печати — темные кольца кажутся нарисованными тушью.       Пробую надавить ногтем на одну линию и от запястья до плеча простреливает боль. — Я предупреждал, — говорит Яга так ровно, что я вздрагиваю.       Он смотрит на дорогу. — Я проверяла качество работы. — Проверила?       За окном проплывают ворота, редкие дома, пустые перекрестки. Ночь выглядит такой же, как час назад. Где-то люди спят, не зная, что их жизнь можно собрать в небольшую сумку без их участия.       Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю в потолок машины. Не знаю куда меня везут, не знаю, надолго ли. Даже не представляю, что именно Суна отдала магам вместе со мной и что получила взамен.       Очередное спасение.              Предыдущее выглядело примерно так же: чужие люди, чужая машина, новые правила, которые объявляют уже после того, как закрываются все двери.       Яга ведет осторожно, в зеркале иногда видны его глаза. Он наблюдает за мной не постоянно, но достаточно часто, чтобы я не забывала о его присутствии. — Вы всегда возите гостей тремя машинами? — спрашиваю я осторожно, начиная скучать от долгой дороги. — Ты не гость.       Медленно втягиваю носом воздух и закрываю глаза на несколько секунд. — Куда мы едем? — спрашиваю наконец негромко, и мой голос растворяется в шуме колес по дороге. — В Токийское отделение Главного управления дзюдзюцу.       Это ровным счетом ничего мне не сказало, кроме того, что меня не увезут из Токио. — А потом? — Потом руководство решит, что с тобой делать.       Я открываю глаза. — Звучит обнадеживающе. — Я не пытаюсь тебя утешить.       Это тоже правда.       В его голосе нет удовольствия от моей беспомощности, только неприязненная собранность человека, которому поручили опасную работу и не дали права ошибиться.       Я смотрю на его затылок. — И зачем я вам? — Ты представляешь угрозу.       Тихо фыркаю и тут же ловлю взгляд в зеркале. — Кому? — Всем, к кому можешь приблизиться.       Ответ приходит слишком быстро, значит, он думал об этом раньше. — Тогда меня следовало оставить у Суны. Там уже все были знакомы с моей “угрозой”.       Яга сильнее хмурится и я не понимаю от недовольства или от раздражения. — Тебя использовали для получения информации, воздействия на людей и устранения тех, кто мешал этой семье.       Удивленно вскидываю брови и отворачиваюсь к окну. — А вы удивительно осведомлены. — Достаточно.       В уголках губ дрогнула улыбка: — Достаточно бы вам никогда не рассказали.       В зеркале наши взгляды опять встречаются и на этот раз я отвожу глаза первой и прокручиваю в голове услышанное. Отчего-то ловлю себя на мысли, что страх пропал, оставляя внутри серое тупое чувство кромешного безразличия к своей дальнейшей судьбе. — Значит, я угроза, — говорю я. — Или оружие?       Яга некоторое время молчит. Машина впереди включает указатель поворота. Мы съезжаем на более широкую дорогу. — Мы пока не выяснили.       Устало роняю голову на подголовник. Как бы там ни было — мне нравилась привычка Масамити не врать в лоб. Увиливать он тоже иногда старался, но во всяком случае не лгал. — В любом случае получается удобно, — растягиваю я задумчиво, будто говоря сама с собой, — в одном случае меня запрут, в другом — будут использовать. Не нужно принимать решение заранее. — Ты привыкла считать это одним и тем же?       Вопрос звучит неожиданно и в нем слышится какая-то новая нотка.       Пожимаю плечами, глядя в свое окно: — Обычно разница только в размере комнаты.       Он замолкает и тишина становится чуть более осязаемой.       Город становится плотнее. Появляются круглосуточные магазины, светофоры, редкие такси. На остановке спит мужчина, уронив голову на грудь. Девушка в светлом платье покупает воду в автомате. Двое подростков едут на велосипедах, смеясь слишком громко для трех часов ночи. — Как давно ты работаешь на Суну? — спрашивает Яга негромко. — Очень давно. — Сколько лет? — Я не считала. — Не знаешь свой возраст? — он снова хмурится, на этот раз недоверчиво. В этом недоверии я вижу что-то почти наивное. — Знаю несколько вариантов.       Он вздыхает тяжело, почти раздраженно. — Нормальный ответ будет?       Отчего-то его раздражение меня повеселило, но открыто улыбаться я не осмеливаюсь. — Я была маленькой. — Насколько? — Достаточно, чтобы не понимать суть и цену сделки.       В машине становится тихо. Сзади нас по-прежнему держится третья машина. Ее фары отражаются в боковых зеркалах, не приближаясь и не отставая. — Тебя купили? — и в этом вопросе намного больше прогорклого утверждения.       Он произносит это прямо, без жалости и красивых слов, которыми люди прикрывают вещи, если не хотят чувствовать себя виноватыми. Я молча киваю. Эта мысль давно перестала вызывать у меня какие-то эмоции. — Суна? — Ее семья. — И ты продолжаешь выполнять ее приказы? — сказано ни то с удивлением, ни то с отвращением.       Я снова отвожу глаза, чувствуя легкий укол укоризны в его голосе, на который тут же поднимается щит раздражения. — Я хорошо воспитана. — Это не воспитание, — обрубает Яга резко.       Я только тихо усмехаюсь, отвернувшись. — Передайте им, думаю они огорчатся.       Его рот становится жестче, видимо не оценил юмора. Разговор заканчивается сам собой и я закрываю глаза. Шум дороги постепенно сливается в один ровный гул. Печати жгут запястья, но боль уже не острая. Она становится частью тела, как тесная обувь или старый шрам. — Ты собираешься спать? — спрашивает Яга, выдергивая меня из полудремы. — А это запрещено? — Я хочу видеть твои глаза.       Я открываю их. — Так романтичнее?       В зеркале его взгляд становится тяжелее, замечаю, как раздуваются ноздри. — Не испытывай мое терпение. — Вы звучите как педагог, — переминаюсь я на своем месте, устраиваясь удобнее, — никогда не хотели стать учителем? — Не поверишь… — выдыхает он очень тихо, видимо, чтобы я не услышала, и как-то слишком утомленно.       На несколько километров он оставляет меня в покое.       Город остается позади. Дорога становится темнее, по сторонам поднимаются деревья. Впереди машина сопровождения ненадолго исчезает за поворотом, затем снова появляется.       Я думаю о Суне.       Утром ей принесут чай. Кто-то откроет окна в фойе. Кто-то уберет чашку, к которой она почти не притронулась. Мою комнату проверят, сложат оставшиеся вещи, а потом, вероятно, отдадут кому-нибудь другому.       Жизнь быстро возабновиться поверх призраков исчезнувших людей. — Я вернусь туда? — спрашиваю я и Яга не уточняет, куда. — Не знаю. — Вы могли бы солгать. — Зачем? — Люди обычно считают это вежливостью. — Я не обязан быть с тобой вежливым. — бросает он, — а ты не обязана мне нравиться.       Я коротко улыбаюсь, глядя в темное окно. Не смотря на резкость в его словах не чувствуется грубость. Может у меня внутри засохли все человеческие инстинкты после работы на Суну?       Впереди, между деревьями, возникают каменные столбы ворот.       Я ощущаю барьер раньше, чем вижу его. Он проходит сквозь машину холодной волной, на мгновение сжимает грудь и заставляет печати на руках вспыхнуть болью. Вокруг дороги дрожит чужая магия — старая, многослойная, вплетенная в землю и деревья.       Машина впереди замедляется.       Ворота открываются и за ними темно. Никаких приветственных огней, никаких людей, ожидающих на ступенях. Только дорога, уходящая вверх, и силуэты зданий среди деревьев. — Приехали, — говорит Яга без особой торжественности.       Я смотрю на печати, на сумку рядом, на закрытую дверь. — А здесь большие комнаты?       Он хмурится. — Что? — Ничего.       Машина въезжает за ворота и барьер смыкается за нами без звука. Я мельком оборачиваюсь.       Новая клетка, вероятно, будет чище старой, возможно, даже с хорошим видом.       Но я ошибалась.