IX

***

      Утро нового дня в «Саду Роз» началось с грубого окрика и холода, просочившегося под тонкую простыню, которой Леа укрывалась с головой. Холод был не только снаружи — он шел изнутри, из самого сердца, которое за ночь так и не согрелось, несмотря на тепло Кольфинны, спавшей рядом.       — Подъем, бездельницы! — гаркнула женщина, та самая дородная баба с красным лицом, которая вчера осматривала их тела. Голос ее звенел металлом, а в руках она держала длинную трость, которой без церемоний прошлась по спинам тех, кто недостаточно быстро вскочил с матрасов.       Леа поднялась первой — но тело ломило, мышцы затекли, голова все еще была тяжелой после дурмана, который, казалось, до конца не выветрился из крови. Она помогла подняться Кольфинне, которая дрожала то ли от холода, то ли от страха, и они вместе с остальными женщинами выстроились в неровную шеренгу вдоль стены. Спальня, еще вчера казавшаяся убежищем, теперь выглядела убогой и тесной: серые каменные стены, зарешеченные окна, сквозь которые едва пробивался тусклый утренний свет, матрасы, разбросанные по полу, как мусор, и запах — тяжелый, спертый, смешанный из ароматов тел, страха и дешевого масла, которым их натирали накануне.       Их снова погнали в баню — на этот раз быстрее, грубее, без вчерашней осторожности. Банщица уже не шептала утешительных слов; она молча терла их мочалками, обливала ледяной водой, от которой перехватывало дыхание, и снова терла, пока кожа не становилась красной. Леа терпела, стиснув зубы, чувствуя, как с каждым движением мочалки с нее сдирают не только грязь, но и остатки прежней жизни. Вчерашняя нежность казалась теперь издевкой — жестокой шуткой, призванной усыпить бдительность перед тем, что должно было случиться.       После бани их выстроили в холодном коридоре, где гуляли сквозняки, и заставили ждать. Ожидание было мучительным — оно длилось, казалось, целую вечность. Женщины стояли, прижавшись друг к другу, в одних тонких льняных сорочках, которые не спасали от холода, и молчали. Никто не решался заговорить даже шепотом — рядом прохаживались двое охранников с каменными лицами. Каждый их взгляд, брошенный на пленниц, был тяжелым, предупреждающим.       Наконец дверь в конце коридора отворилась, и их по одной начали запускать в уже знакомую Леа комнату — ту самую, где вчера проходил унизительный осмотр. Только теперь, помимо старухи, которая проводила осмотр, и купца, лениво перелистывавшего страницы своей книги, в комнате находилась еще одна женщина. Она сидела в кресле с высокой резной спинкой, и одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять: именно она здесь главная.       Женщина была немолода — лет тридцати пяти, возможно, сорока, — но возраст не лишил ее той особенной, хищной красоты, которая свойственна женщинам, привыкшим повелевать. У нее были темные волосы, уложенные в высокую сложную прическу, украшенную черепаховым гребнем и несколькими золотыми шпильками; бледное, почти мраморное лицо с тонкими, резкими чертами, которые делали ее похожей на ожившую статую; и глаза — темные, глубоко посаженные, холодные, как зимнее море, смотревшие на окружающих с выражением нескрываемого презрения. Одета она была в темно-бордовое платье из тяжелого бархата, отделанное черным кружевом по вырезу и рукавам. Оно сидело на ней так же естественно, как змеиная чешуя на гадюке. На пальцах ее сверкали перстни — массивные, золотые, с крупными камнями, — и Леа невольно подумала, что камни эти куплены на деньги, вырученные за продажу таких же несчастных, как она сама.       Это была хозяйка «Сада Роз». И одного ее взгляда, брошенного на Леа, было достаточно, чтобы та почувствовала себя букашкой, случайно заползшей на дорогой ковер.       Осмотр на этот раз был еще унизительнее, чем вчера. Их раздевали донага и заставляли проходить перед хозяйкой, которая сидела в кресле, попивая что-то из высокого бокала и оценивая каждую, словно лошадь на ярмарке. Она не прикасалась к ним — для этого у нее была старуха, которая, повинуясь коротким кивкам хозяйки, мяла, щупала, заставляла поворачиваться, наклоняться, раздвигать ноги. Иногда хозяйка подавала голос — низкий, грудной, с легкой хрипотцой, — и тогда старуха замирала, выслушивая короткое замечание или вопрос.       — Эта — рыжая. Сколько ей?       — Семнадцать, госпожа, — отвечала старуха, дергая Кольфинну за подбородок, чтобы та подняла лицо.       — Хороша. Свежая. Девственница?       — Уже нет, госпожа.       — Жаль. Но ничего. Волосы хороши — такие любят. Следующая.       Когда очередь дошла до Леа, хозяйка подалась вперед, вглядываясь в ее лицо с неожиданным интересом. Леа стояла голая, дрожащая, прижимая руки к груди, и чувствовала, как ее разглядывают — пристально, оценивающе, от макушки до пят.       — Глаза, — произнесла хозяйка задумчиво. — Необычные. И волосы прекрасные. Она откуда?       — Из какой-то деревни на юге, госпожа, — ответила за Леа старуха. — Говорят, сирота. Травница.       — Травница, — хозяйка усмехнулась уголком губ, и усмешка эта не предвещала ничего хорошего. — Значит, с мозгами. Это плохо. Умные доставляют больше хлопот. Но лицо красивое. Кожа чистая. Грудь, бедра — все на месте. Для деторождения годится. Ладно, оставьте. Дальше.       Леа отошла в сторону, чувствуя, как трясутся колени, и поймала взгляд Кольфинны, которая уже стояла у стены, закутанная в грубую тряпку. В ее глазах застыл все тот же липкий, парализующий ужас, который, вероятно, отражался сейчас и в ее собственных глазах.       Когда осмотр закончился и все женщины — около двадцати — выстроились вдоль стены, дрожа и кутаясь в жалкие обноски, хозяйка поднялась с кресла. Она обвела их взглядом — медленным, угрожающим, — и заговорила. Голос ее звучал ровно, спокойно, почти буднично, и от этого ее слова казались еще ужаснее.       — Меня зовут госпожа Агнесса. Я — хозяйка этого дома, который, как вы уже, вероятно, догадались, является борделем. С сегодняшнего дня вы все — его работницы. Проститутки. Шлюхи. Потаскухи. Продажные девки. Называйте это как хотите — сути это не меняет.       Она замолчала, давая им время осознать услышанное. По рядам женщин пробежала дрожь — кто-то всхлипнул, кто-то тихо застонал, кто-то закрыл лицо руками. Но большинство просто стояли, не в силах пошевелиться, глядя на хозяйку с выражением бессильного ужаса.       — Ваши жизни больше не принадлежат вам, — продолжала Агнесса, и в ее голосе зазвучали металлические нотки. — Они принадлежат мне, потому что я заплатила за вас огромные деньги. Вы будете делать все, что я скажу. Все, что скажут мои люди. И все, что скажут мужчины, которые придут сюда. Абсолютно все.       Она снова замолчала, прохаживаясь вдоль строя. Ее бархатное платье шелестело по каменному полу, как чешуя змеи по камням.       — Никто не придет за вами. Никто не спасет вас. Вы никому не нужны. Ваши семьи, ваши женихи, ваши друзья — они либо мертвы, либо забыли о вас. А если и помнят — им все равно. Люди легко забывают тех, кто исчезает. Такова природа человека. Вы должны это понять и принять.       Она остановилась напротив одной из женщин — молодой брюнетки с заплаканными глазами — и, взяв ее за подбородок, заставила поднять голову.       — Вам может показаться, что вы можете сбежать, — сказала Агнесса, глядя прямо в заплаканные глаза женщины. — Или что вы можете сопротивляться. Или что вам удастся умереть, сохранив свою честь. Уверяю вас — это иллюзия. Бежать некуда. Сопротивляться — бесполезно. А умирать — долго и больно.       Она отпустила подбородок женщины и отступила на шаг, окидывая всех все тем же холодным, оценивающим взглядом.       — Вы — товар, — сказала она с расстановкой, будто вбивая каждое слово в их головы. — Дорогой товар, за который заплачены большие деньги. И моя задача — сделать так, чтобы эти деньги окупились. Вы будете работать. Будете обслуживать мужчин. Будете делать все, что они захотят, и делать это с улыбкой. Если клиент остается доволен, я довольна. Если я довольна, вы живете в тепле, сытости и относительном покое. Если же нет...       Она сделала паузу, многозначительную, тяжелую.       — Если нет — вы пожалеете об этом очень горько. У меня есть способы заставить любую из вас делать то, что мне нужно. И поверьте — эти способы вам не понравятся.       В комнате повисла такая тишина, что слышно было, как потрескивают дрова в камине. Женщины стояли, не шевелясь, боясь даже дышать, но одна из них все-таки не выдержала.       — Я не буду! — закричала она, вырываясь вперед. Это была молодая женщина с коротко стриженными темными волосами и отчаянным, полубезумным взглядом — та самая, которую вчера отвели первой. Сейчас ее глаза полыхали яростью. — Я не шлюха! Слышите вы, мерзкая старуха?! Я не буду этого делать! Я лучше умру! Лучше удавлюсь, лягу в гроб, сгнию заживо — но не позволю ни одному мужчине прикоснуться ко мне! Вы не имеете права! Это бесчеловечно! Это... это...       Она захлебнулась словами, задыхаясь от рыданий и ярости. Охранники дернулись было к ней, но Агнесса остановила их коротким жестом. Ее лицо не изменилось — ни тени гнева, ни тени удивления. Только легкая, едва заметная тень досады промелькнула в глазах.       — Вот как, — произнесла она холодно. — Значит, ты предпочитаешь смерть. Что ж. Это твой выбор. Но предупреждаю — он будет не таким легким, как тебе кажется.       Она повернулась к охранникам и кивнула:       — Во двор. Всех.       Женщин выгнали на улицу — в узкий внутренний двор, зажатый между высокими каменными стенами. Двор был вымощен булыжником, кое-где поросшим мхом; по углам громоздились какие-то ящики, бочки, поломанная мебель. Утро выдалось серым, пасмурным, моросил мелкий, противный дождь, и капли его ледяными иглами впивались в обнаженные руки и плечи Леа. Она стояла, прижавшись к Кольфинне, и дрожала — от холода, от страха, от дурного предчувствия, которое скручивало внутренности тугим узлом.       Их выстроили полукругом — так, чтобы каждая могла видеть происходящее. Охранники стояли позади, готовые в любой момент схватить ту, что попытается отвернуться или закрыть глаза. Леа чувствовала на себе взгляд одного из них — тяжелый, липкий, — и ежилась, но не решалась обернуться.       Женщину, которая кричала, вывели в центр двора — двое охранников держали ее за руки, хотя она больше не сопротивлялась, только тяжело дышала и глядела на Агнессу с выражением упрямой, обреченной ненависти. Та стояла напротив, сложив руки на груди, и лицо ее по-прежнему было спокойным и холодным.       — Снимите с нее все, — приказала она.       Охранники без церемоний сорвали с несчастной жалкую сорочку, которая была на ней, и та осталась стоять перед всеми голая, тут де привязанная к столбу руками — бледная, дрожащая, но по-прежнему не опускающая головы. Кто-то из женщин всхлипнул. Кто-то отвернулся — и тут же получил удар тростью от женщины, стоявшей рядом.       — Смотрите, — голос Агнессы ее разнесся по двору, отражаясь от каменных стен. — Это будет вам уроком.       Она кивнула охраннику — тому самому, с лицом, изрытым оспинами, — и тот шагнул вперед. В руках у него была плеть — длинная, из сыромятной кожи, с несколькими хвостами, каждый из которых заканчивался крошечным металлическим крючком.       Леа зажмурилась — на мгновение, не в силах смотреть. Но ее тут же грубо толкнули в спину, заставив открыть глаза.       Первый удар прозвучал глухо, с каким-то влажным, чавкающим звуком. Женщина издала короткий, сдавленный вскрик — и замолчала, закусив губу до крови. Но второй удар заставил ее закричать — громко, надрывно, с такой болью, что у Леа кровь застыла в жилах.       — А-а-а-а-а-а! — крик разнесся по двору, ударился о стены, заметался между ними, как пойманная птица, и затих, сменившись хриплым, захлебывающимся рыданием.       Третий удар. Четвертый. Пятый.       Плеть свистела в воздухе, рассекая его со зловещим звуком, и каждый раз, опускаясь на спину несчастной, оставляла за собой кровавый след — длинные, рваные полосы, из которых тут же начинала сочиться кровь. Она текла по спине, по ягодицам, капала на булыжник, смешиваясь с дождевой водой. Женщина кричала, силясь вырваться из веревок — уже не сдерживаясь, не пытаясь скрыть боль. Она кричала так, как может кричать только человек, которого заживо раздирают на части; кричала, молила, раскаивалась, пока голос не сорвался и не превратился в хрип, пока из горла не вырвался только сиплый, надсадный свист, похожий на предсмертное дыхание.       А Агнесса смотрела. Смотрела спокойно, не отводя глаз, и на лице ее не отражалось ни отвращения, ни жалости, ни удовольствия — только холодное, деловое удовлетворение человека, который делает свою работу.       — Еще, — сказала она, когда женщина уже перестала кричать и только дергалась всем телом при каждом ударе, как сломанная кукла. — Пока не потеряет сознание.       Охранник продолжал — методично, размеренно, будто рубил дрова. Кровь уже не просто капала — она текла ручьями, заливая спину, бедра, ноги, образуя на булыжнике темную, блестящую лужу. Запах ее — соленый, металлический — смешивался с запахом дождя и мокрого камня, и Леа вдруг почувствовала, как желудок подступает к горлу.       Она не могла отвести взгляд. Не могла закрыть глаза. Не могла даже пошевелиться — тело окаменело, приросло к земле, и только сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она видела, как голова женщины безвольно мотнулась сначала в одну, потом в другую сторону, как ее колени подогнулись и она рухнула на них, как охранник, не останавливаясь, продолжал хлестать ее по уже изорванной в клочья спине, спускаясь все ниже — на поясницу, на ягодицы, на заднюю поверхность бедер.       В какой-то момент женщина перестала издавать звуки вообще. Она приткнулась к столбу, распростертая, голая, окровавленная, и только слабые, конвульсивные подергивания тела свидетельствовали о том, что она еще жива. Но плеть продолжала свистеть и опускаться, и вскоре даже эти подергивания затихли.       — Достаточно, — сказала Агнесса ровно. — Она готова.       Охранник опустил плеть. Руки его были забрызганы кровью по самые локти.       Женщину развязали, подхватили за руки — голова ее безжизненно моталась, волосы волочились по земле — и потащили куда-то в сторону сарая, стоявшего у дальней стены. Тело оставляло за собой широкий кровавый след — дорожку, впитавшуюся в камни, — и Леа вдруг поняла, что эта дорожка будет сниться ей еще очень, очень долго. Возможно, до конца жизни. Возможно, и после смерти тоже.       Дверь сарая захлопнулась за охранником. Двор погрузился в мрачную тишину. Слышно было только, как шелестит дождь, как срываются с крыши капли и разбиваются о камни, как кто-то из женщин тихо, почти беззвучно плачет, зажимая рот ладонью.       — Вот так, — произнесла Агнесса. Ее голос звучал все так же ровно и спокойно, будто ничего не произошло. — Это — наказание за непослушание. Запомните его хорошенько. В следующий раз, когда кто-нибудь из вас задумается о том, чтобы отказаться или сбежать, вспомните эту картину. И подумайте — стоит ли оно того.       Она обвела женщин взглядом — цепким, изучающим, — и, удовлетворенная тем, что увидела, кивнула:       — Увести их. Пусть подумают о своем поведении.       Их погнали обратно в дом — и всю обратную дорогу никто не проронил ни слова. Женщины шли, опустив головы, спотыкаясь о камни, и лица у них были такие, будто они уже умерли — только тела еще по инерции продолжали двигаться. Леа шла в середине, чувствуя на плече холодную, дрожащую руку Кольфинны, и мысли ее метались, как испуганные мыши, не в силах найти выход из того кошмара, которым стала ее жизнь.       В спальне их оставили одних — но даже здесь, без надзирателей, никто не решался заговорить. Женщины разбрелись по матрасам, легли, сели, застыли в неестественных позах, глядя в одну точку. Тишина стояла гробовая — такая обычно бывает в доме, из которого только что вынесли покойника. Никто не шептался, не плакал, не молился. Каждая будто бы онемела, ушла глубоко в себя, в тот темный уголок души, который еще не был захвачен страхом.       Леа лежала на матрасе, поджав колени к животу, и смотрела в потолок — серый, с разводами плесени и трещинами, идущими от угла к углу. Она думала о той женщине. О том, как та кричала — сначала громко, потом все тише, пока не замолчала совсем. О том, как ее кровь текла по булыжнику, смешиваясь с дождевой водой. О том, как ее волосы волочились по земле, когда ее тащили в сарай. О том, жива ли она сейчас. И если жива — то надолго ли?       А еще она думала о Ране. О том, как бы он поступил, если бы оказался здесь. Смог бы он защитить ее? Убить их всех? Вырвать ее из этого ада и унести далеко-далеко, в те края, где нет ни «Сада Роз», ни Агнессы, ни этих охранников с их плетьми и липкими взглядами?       Она не знала. И это незнание душило ее хуже любой плети.       Где-то в середине дня — или в начале вечера, Леа потеряла счет времени, — дверь в спальню отворилась, и вошла банщица с тремя девушками, которых Леа раньше не видела. Все они были одеты в одинаковые серые платья, с гладко зачесанными волосами и опущенными глазами. В руках они держали кипы ткани — белой, легкой, воздушной.       — Поднимайтесь, — скомандовала банщица, и голос ее, хоть и был грубым, уже не звучал так угрожающе. — Будем вас одевать. И поживее — клиенты уже на подходе.       Слово «клиенты» ударило Леа наотмашь, заставив ее вздрогнуть и окончательно проснуться от оцепенения. Значит, это случится сегодня. Не завтра, не через неделю, не когда-нибудь — сегодня. Сейчас. Через час, может, через два — но сегодня.       Она медленно поднялась с матраса, чувствуя, как дрожат колени. Кольфинна, бледная, как полотно, встала рядом и машинально нашла ее ладонь, сжала — холодными, влажными пальцами.       Их начали одевать. Платья, которые им выдавали, были неожиданно красивыми — белоснежное, легкое полотно, расшитое по подолу, рукавам и вырезу крошечными розовыми цветами, похожими на розы. Они были простыми, но изящными, и сидели на каждой женщине так, будто шились специально для нее. На мгновение Леа даже залюбовалась своей — белой, чистой, как подвенечное платье. Но мысль эта была настолько горькой, что она тут же отогнала ее прочь.       После их усадили на низкие скамьи перед большими, тусклыми зеркалами, и начали приводить в порядок лица и волосы. Леа сидела неподвижно, как кукла, пока одна из девушек — молоденькая, с веснушчатым лицом и бегающими глазами — расчесывала ее тяжелые каштановые кудри длинным деревянным гребнем, распутывая узлы, оставшиеся после бани. Когда волосы высохли и стали легкими, пушистыми, и рассыпались по плечам живым шелком, их начали умасливать — какое-то ароматное масло, пахнущее розами и еще чем-то сладким, приторным, разлили по ладоням и втерли в пряди, пока те не заблестели.       Потом пришел черед лица. Его натерли какой-то холодной мазью — наверное, чтобы скрыть синяки и следы усталости, — припудрили, тронули щеки румянами, а губы — алой краской, которая пахла ягодами и немножко жглась. Глаза подвели темным — так, что они стали казаться еще больше, еще глубже, еще необычнее, — и Леа, взглянув на себя в мутное зеркало, не узнала ту, что смотрела на нее оттуда. Это была какая-то другая женщина — красивая, яркая, с чувственными алыми губами и огромными, мерцающими в полутьме глазами. Но в этих глазах застыл такой ужас, такое отчаяние, что Леа тут же отвернулась, не в силах больше смотреть на свое отражение.       Их повели — одну за другой — куда-то наверх, по широкой лестнице с резными перилами, устланной мягким ковром, в котором тонули шаги. На стенах горели канделябры, и их дрожащее пламя отбрасывало на лица длинные, танцующие тени. Пахло воском, духами и еще чем-то — сладковатым, приторным, от чего слегка кружилась голова.       Комната, в которую привели Леа, была просторной, богато обставленной — совсем не похожей на ту убогую обстановку, которую она видела до сих пор. Пол здесь устилал мягкий ковер с высоким ворсом, в котором ноги утопали почти по щиколотку. Вдоль стен стояли диваны и кресла, обитые темно-красным бархатом, с резными подлокотниками и высокими спинками. В центре возвышался массивный дубовый стол, заставленный вазами с фруктами и кувшинами с вином. В углу, у зарешеченного окна, за которым уже сгущались вечерние сумерки, стояло пианино; у противоположной стены пылал камин, и его тепло манило, обещая хотя бы иллюзию уюта. На полу, на подушках, разбросанных то тут, то там, уже сидели несколько женщин — те самые, которых увели раньше. Они были одеты так же, как и Леа, в белые платья с розовой вышивкой, и выглядели так же — чистыми, красивыми, причесанными. Но лица их — бледные, застывшие, — были такими же испуганными, как и ее собственное.       Леа замерла на пороге, оглядываясь. Женщины занимались разными делами — кто-то вышивал, склонившись над пяльцами, кто-то вязал, быстро перебирая спицами, кто-то читал книгу, кто-то рисовал что-то в маленьком альбоме, кто-то просто сидел, глядя в огонь. Все они выглядели так, будто находились в гостиной какого-то благородного дома — но напряжение, висящее в воздухе, разрушало эту иллюзию.       — Иди, — подтолкнула Леа одна из служанок. — Найди себе место. Займись чем-нибудь.       Леа, все еще дрожа, прошла вглубь комнаты. Взгляд ее метался по сторонам, пока не наткнулся на свободное место у окна, рядом с миловидной статной блондинкой, которая вышивала что-то на белом платке. Та подняла на нее глаза — голубые, холодноватые, но не злые, — и чуть подвинулась, освобождая место на диване.       — Можно? — тихо спросила Леа, и блондинка кивнула, не проронив ни слова.       В руки Леа вложили пяльцы с натянутым на них белым платком, иглу и несколько мотков ниток — черных, белых, серых. Она машинально начала вышивать, не думая о том, что именно делает, и только спустя несколько минут поняла, что на платке проступают контуры лошади — черной, с развевающейся гривой, бегущей куда-то вдаль. Она вышивала ее монотонно, стежок за стежком, и это скучное занятие немного успокаивало, отвлекало от мыслей, которые роились в голове, точно мухи над падалью.       Но руки ее дрожали. Иголка то и дело колола пальцы, оставляя на белой ткани крошечные алые капельки, и Леа приходилось стирать их уголком платка, чтобы не испортить работу.       Девушек все приводили и приводили — одну за другой. Комната постепенно наполнялась. Вот вошла женщина с пепельными волосами, вот — миниатюрная брюнетка с короткой стрижкой, вот — та самая Хельга, которая вчера говорила о том, что их будут продавать. Она села у камина и взяла в руки вязание, но спицы в ее пальцах почти не двигались — она просто держала их, глядя в огонь невидящим взглядом.       Вот привели Кольфинну. Леа сразу заметила ее — огненно-рыжие волосы, уложенные в высокую прическу, перехваченную изумрудной лентой, бледное, как снег, лицо, на котором веснушки казались золотыми монетками, рассыпанными по мрамору. На ней было не белое платье, как у остальных, а атласное, изумрудного цвета, оттенявшее ее волосы и делавшее ее похожей на сказочную фею. Но глаза ее — огромные, испуганные — смотрели на Леа с такой мольбой, что у той сжалось сердце.       Кольфинна тоже заметила ее и дернулась было в ее сторону, но служанка, сопровождавшая ее, грубо схватила девушку за плечо и подтолкнула к противоположному концу комнаты, где еще оставались свободные места. Рядом с Леа уже сидела блондинка, и свободных подушек больше не было. Кольфинне пришлось сесть у камина, рядом с Хельгой, и она опустилась на подушку, не сводя с Леа тоскливого, испуганного взгляда.       Леа едва заметно кивнула ей — подбадривающе, ободряюще, — хотя внутри у нее все дрожало от ужаса. Она снова склонилась над вышивкой, продолжая выводить иглой контуры черной лошади, но мысли ее были чернее этих ниток.       Что они от нас хотят? Что им нужно? Зачем нас собрали здесь, в этой комнате, нарядили, накрасили, заставили заниматься делами? Чтобы показать, какие мы смирные и послушные? Чтобы продемонстрировать нас мужчинам, которые придут сюда? Чтобы мы выглядели не как напуганные пленницы, а как... как... — она не могла даже мысленно закончить эту фразу, настолько отвратительной она ей казалась.       В комнате к тому времени собралось уже больше двадцати девушек. Все они были красивы — каждая по-своему, — и все были одинаково бледны, одинаково испуганны, одинаково напряжены. Они сидели по разным углам, за разными занятиями, и со стороны могло показаться, что это просто гостиная какого-то благородного пансиона, где воспитанницы коротают вечер за рукоделием.       Внезапно дверь отворилась, и в комнату вошла Агнесса. Она все так же была одета в свое темно-бордовое бархатное платье, и все так же выглядела холодной, надменной, неприступной. За ней следовали двое охранников и уже знакомый Леа купец, который, впрочем, задержался у двери и не проходил вглубь комнаты.       Агнесса обвела женщин взглядом — тем самым, медленным, оценивающим, от которого у Леа каждый раз мурашки бежали по спине, — и, удовлетворившись увиденным, заговорила. Голос ее, как и прежде, звучал ровно, спокойно, почти буднично, и это спокойствие делало ее слова еще ужаснее.       — Итак, — начала она, медленно прохаживаясь по комнате между женщинами, которые замерли, не смея пошевелиться. — Я вижу, вы готовы. Это хорошо. Значит, вы умнее, чем та дура, которую пришлось наказать утром.       Она остановилась у стола, взяла с него бокал с вином, отпила глоток и продолжила:       — Сейчас сюда придут мужчины. Благородные господа, которые заплатили за то, чтобы хорошо провести вечер. Они будут выбирать себе спутницу на ночь — одну или несколько, как им заблагорассудится, — и ваша задача состоит в том, чтобы понравиться им. Не просто быть красивой куклой, но развлекать их. Улыбаться. Поддерживать разговор. Делать все, что они скажут. Абсолютно все.       Она сделала паузу, обводя женщин все тем же цепким, тяжелым взглядом.       — Если мужчина говорит вам раздеться — вы раздеваетесь. Если он говорит вам выпить — вы пьете. Если он говорит вам встать на колени — вы встаете. Если он говорит вам раздвинуть ноги — вы раздвигаете. Без возражений. И тем более — без слез и мольб. С улыбкой и готовностью, потому что мужчина, который платит деньги, не хочет видеть перед собой рыдающую дуру — он хочет видеть женщину, которая счастлива доставить ему удовольствие.       По комнате пробежал тихий, сдавленный всхлип — кто-то из женщин не выдержал. Агнесса даже не взглянула в ее сторону.       — Если вы решите сопротивляться, — продолжала она, теперь уже жестче, холоднее, — вас накажут. Не так, как ту дуру во дворе — гораздо, гораздо хуже. Ее просто выпороли. Тех же, кто посмеет отказать клиенту, ударить его, укусить, попытаться сбежать из комнаты — таких я лично прикажу забить камнями на глазах у остальных. Или повесить на виселице. И поверьте мне — я сделаю это с превеликим удовольствием.       Она замолчала, давая им время осознать услышанное. Тишина в комнате стояла такая, что Леа слышала, как бьется сердце в ее собственной груди, — гулко, часто, надрывно.       — У вас нет заступников, — сказала Агнесса уже спокойнее, но от этого не менее страшно. — Нет защитников. Нет никого, кто пришел бы за вами и спас вас. Ваши отцы, братья, женихи — они либо мертвы, либо не знают, где вы, либо забыли о вас. Вы никому не нужны. Вы никому не ценны. Вы — мусор, подобранный на дороге. Единственная ваша ценность — это ваше тело и то удовольствие, которое оно может принести мужчине. Запомните это.       Она отпила еще глоток вина и поставила бокал обратно на стол.       — Впрочем, — добавила она, и в ее голосе мелькнуло что-то похожее на насмешку, — у вас есть шанс выбраться отсюда. Если кто-то из клиентов вдруг воспылает к вам страстью и захочет выкупить вас у меня — я, так и быть, могу согласиться. За хорошую цену, разумеется. Так что старайтесь. Ублажайте своих гостей. Может, кому-то из вас повезет, и вы покинете «Сад Роз» не в гробу, а на руках богатого покровителя.       Она усмехнулась — холодно, жестоко, — и Леа поняла, что это тоже часть игры. Ложь, призванная дать им надежду. Но в глазах Агнессы не было ни капли искренности. Она не собиралась никого отпускать — во всяком случае, не добровольно.       — Все, — сказала она, направляясь к двери. — Остальное зависит от вас. Ждите гостей. И помните — сегодняшняя ночь покажет, кто из вас чего стоит. Не разочаруйте меня.       Она вышла, и вместе с ней вышли охранники. Дверь захлопнулась. Женщины остались одни — двадцать напуганных, дрожащих, бледных созданий в красивых белых платьях, каждая из которых в эту минуту молилась про себя о чуде.       Но чуда не произошло.       Прошло около пятнадцати минут — минут, которые Леа отсчитывала по стуку собственного сердца, — и дверь отворилась снова. На пороге стояли двое мужчин. Один из них был высоким, худощавым, с длинным лицом и жидкими светлыми волосами, зачесанными назад. Второй — пониже, покрепче, с круглым румяным лицом и маслеными, блестящими глазками. Оба были богато одеты — камзолы, кружевные воротники, перстни на пальцах, — и оба смотрели на женщин так, как смотрят на блюда, выставленные на столе перед сытным обедом.       Они вошли, небрежно кивнув друг другу, и начали прохаживаться по комнате, разглядывая каждую из женщин по очереди. Их взгляды — жадные, масленые, оценивающие — скользили по лицам, по шеям, по грудям, задерживаясь на самых сокровенных местах, и Леа чувствовала себя так, будто ее раздевают — прямо здесь, у всех на глазах. Она опустила голову еще ниже, склоняясь над вышивкой, и замерла, стараясь даже не дышать.       Внезапно в голову ей пришла идея — отчаянная, почти безумная, но, возможно, спасительная. Она вспомнила, как Ран в детстве учил ее управлять лицевыми мышцами — он, с его драконьей пластичностью, мог шевелить даже отдельными пластинками чешуи, а она, будучи полукровкой, тоже обладала некоторой властью над своим телом. Не магией — просто умением напрягать одни мышцы и расслаблять другие, создавая иллюзию.       Леа чуть приподняла правую щеку — так, как делал иногда Ран, когда хотел ее напугать. Кожа на шее и под правым глазом неестественно стянулась, глаз сузился, уголок губ пополз вверх, открывая часть зубов. Это не было уродливо в прямом смысле слова — скорее странно, неестественно, пугающе. Как будто половина ее лица внезапно парализовалась и застыла в жутковатой гримасе.       Мужчины проходили мимо. Тот, что пониже, скользнул по Леа взглядом — и тут же отвернулся, поморщившись.       — Уродина какая-то, — бросил он своему спутнику небрежно. — Лицо кривое.       — Да уж, — хохотнул высокий, даже не взглянув на Леа. — С такой спать — только в темноте. И то страшно будет.       Они пошли дальше, продолжая осматривать женщин. Леа, все еще удерживая лицо в неестественном положении, почувствовала, как внутри разливается облегчение — горькое, стыдное, но облегчение. Она смогла отвадить их. Хотя бы на этот раз.       Мужчины выбрали троих. Троих — на двоих. Леа видела, как они уводят их к двери, — блондинку, которая сидела с ней рядом и вышивала, высокую брюнетку с короткой стрижкой и еще одну женщину, которую Леа не знала по имени. Они шли, опустив головы, и лица их были белыми как мел.       Когда дверь за ними захлопнулась, Леа наконец расслабила лицо. Мышцы болели от напряжения, кожа горела, но это было ничто по сравнению с тем, что чувствовали те трое, которых увели наверх.       Она переглянулась с Кольфинной. Та смотрела на нее с ужасом — она, кажется, заметила ее трюк. Леа едва заметно покачала головой, призывая ее молчать и не выдавать ее секрета. Кольфинна, кажется, поняла — только сжалась еще сильнее, втянув голову в плечи.       Прошло еще какое-то время — и в комнату вошли еще мужчины. На этот раз их было пятеро — шумных, веселых, явно уже подогретых вином. Они громко переговаривались, смеялись, толкали друг друга локтями и так же громко, не стесняясь, обсуждали женщин, которых видели перед собой.       — Глянь на эту! — кричал один, тыча пальцем в сторону Кольфинны. — Рыжая! Как лисица! Огненная! Такие в постели — звери!       — А мне вон та нравится, — возражал другой, указывая на пепельную блондинку у камина. — Сми-ирная, нежная. Люблю смирных.       — А мне все равно! — хохотал третий. — Всех перепробую!       Они выбирали долго, шумно, с каким-то животным удовольствием, и каждая секунда этого выбора была для женщин пыткой. Наконец они остановились на пятерых — и среди них, к своему ужасу, Леа увидела Кольфинну. Она сидела, вцепившись побелевшими пальцами в подушку, и смотрела на мужчин с таким ужасом, словно видела перед собой призраков. Но когда один из них схватил ее за руку и потянул вверх, она подчинилась — безропотно, как сомнамбула.       Леа хотела крикнуть ей что-то, поддержать, ободрить — но не могла. Только смотрела, как ее уводят, и чувствовала, как внутри что-то обрывается.       Один из мужчин — высокий, широкоплечий, с окладистой рыжей бородой — задержался напротив Леа. Он долго смотрел на нее — пристально, изучающе, от чего у нее перехватило дыхание и кровь застыла в жилах. А затем, наклонившись ближе, вгляделся в ее лицо — и расхохотался.       — А эта что, с изъяном? — спросил он громко, обращаясь к своим спутникам. — Смотрите, у нее пол-лица перекошено. Уродина! И кто ее сюда взял?       — Госпожа Агнесса, наверное, для тех, кто не слишком привередлив, — отозвался кто-то из его компании.       — Ну уж нет, — рыжебородый махнул рукой и отвернулся. — Я свое золото на уродок тратить не собираюсь. Пойдем, ребята, нас уже ждут настоящие красавицы.       И они ушли — гурьбой, хохоча и толкаясь, уводя с собой Кольфинну и еще нескольких женщин. Леа осталась на месте, все еще дрожа, но уже не от страха — от ненависти. Ненависти к этим людям, к этой хозяйке, к этому месту, к самой себе за то, что она вынуждена притворяться уродиной, чтобы не быть изнасилованной. Это было мерзко. Унизительно. Но это было лучше, чем то, что ждало ее наверху.       Свечи в комнате догорали. За окном окончательно стемнело, и служанки зажгли новые — толстые, восковые, в тяжелых бронзовых подсвечниках. Пламя их дрожало, отбрасывая на стены длинные, изломанные тени, и от этого комната казалась еще более жуткой, еще более враждебной.       Леа подняла голову и пересчитала оставшихся женщин. Их было четырнадцать. Из двадцати двух, собравшихся здесь час назад, восьмерых уже увели. Четырнадцать напуганных, дрожащих созданий, которые сидели в этой проклятой комнате и ждали своей участи — так же, как и она.       Прошел еще час. Или два. Леа не знала точно — она потеряла счет времени, полностью погрузившись в монотонное вышивание, которое было единственным, что не давало ей сойти с ума. Черная лошадь на белом платке почти закончена — она стояла на задних ногах, вскинув голову, и грива ее развевалась, подхваченная невидимым ветром. Свобода. Вот что она вышивала. Свободу, которой у нее больше не было.       И вдруг дверь распахнулась снова. На этот раз громко, резко — и в комнату вошли сразу десять мужчин. Их было много, очень много — они заполнили комнату, точно наводнение, и воздух сразу же наполнился запахом вина, табака, мужского пота и дорогого парфюма, смешавшихся в одну удушающую волну. Они были все разные — высокие и низкие, толстые и худые, молодые и старые, — но всех их объединяло одно: жадный, похотливый блеск в глазах. Блеск охотников, почуявших добычу.       — Всех! — крикнул один из них, по-видимому, самый пьяный. — Давайте всех! Мы заплатим за всех!       — Не всех, — раздался от двери голос Агнессы. Она стояла на пороге, сложив руки на груди, и лицо ее было все тем же — холодным и спокойным. — Всех не дам. У меня еще клиенты будут. Выбирайте — но не больше семи. Остальные должны остаться.       Мужчины недовольно зароптали, но спорить не стали. Видимо, связываться с Агнессой им не хотелось. Они начали прохаживаться по комнате, разглядывая женщин, и на этот раз их взгляды были еще более жадными, еще более похотливыми, чем у предыдущих. Леа похолодела: их было слишком много, они смотрели слишком пристально, и Агнесса, стоявшая у двери, тоже наблюдала за происходящим. Если она заметит, что Леа притворяется уродиной... если поймет, что она отпугивает клиентов...       Леа попыталась снова стянуть лицо — но от напряжения и страха мышцы не слушались. Она смогла лишь чуть-чуть приподнять щеку, но этого было явно недостаточно — лицо ее оставалось почти нормальным, почти таким же красивым, каким было всегда.       И этого оказалось достаточно.       — Вот эта, — раздался над ее головой спокойный, низкий голос с легкой хрипотцой. — С каштановыми волосами. Я беру ее.       Леа подняла голову и встретилась взглядом с мужчиной, который стоял перед ней. Он был высок — выше, чем большинство присутствующих, — и широкоплеч, сложен как воин или мореход, много времени проводящий в трудах. Его кожа, смуглая, обветренная, покрытая легким загаром, резко контрастировала с белизной ее платья. Черные, как смоль, волосы были собраны в низкий хвост, перевязанный кожаным шнурком, и несколько прядей падали на высокий лоб. Тонкие черные усы, аккуратно подстриженные, изгибались над тогкими губами, которые сейчас были чуть приоткрыты в легкой, насмешливой улыбке. Глаза у него были черные — глубокие, блестящие, как два оникса, — и смотрели они на нее с выражением, от которого у Леа перехватило дыхание. Это был не жадный, похотливый взгляд, как у остальных, — нет, в нем было что-то другое. Жгучий интерес. Любопытство. И какая-то странная, почти дружелюбная насмешка, прятавшаяся в уголках губ.       Он протянул ей руку. Широкую, мозолистую, с длинными пальцами, на одном из которых сверкал массивный золотой перстень с черным камнем.       — Вы позволите, прекрасная мисс? — спросил он.       Голос его был мягким, почти нежным, но в этой мягкости Леа безошибочно уловила сталь. Это была не просьба. Это был приказ, обернутый в вежливую форму. Она могла отказать — и он бы, вероятно, не стал настаивать. Но тогда вмешалась бы Агнесса. И тогда...       Леа медлила. Сердце колотилось в груди так громко, что, казалось, его слышали все вокруг. Мысли метались, как безумные. Если она откажется — ее накажут. Если согласится — она предаст Рана. Не прошло еще и двух дней с того момента, как их разлучили, а она уже будет принадлежать другому мужчине. Двух дней! Она обещала ему ждать. Обещала бороться...       Но она также обещала ему выжить. Обещала сделать все, чтобы выбраться из этого ада и найти его. И если для этого нужно было переступить через свою гордость, через свою честь, через свою любовь — что ж. Значит, она это сделает.       Будь что будет. Я вынесу все.       Она медленно, как во сне, подняла руку и вложила свои пальцы в его широкую, горячую ладонь.       Мужчина улыбнулся — все той же насмешливой, загадочной улыбкой, — и помог ей подняться с дивана. Его рука была твердой и надежной, и на мгновение Леа почувствовала себя странно спокойно, словно эта рука могла защитить ее. Но она тут же одернула себя. Этот человек был ее врагом. Он купил ее тело на эту ночь, заплатил за него деньги, и сейчас он поведет ее наверх, чтобы сделать с ней то, что делают все мужчины в этом проклятом месте. Его показная мягкость ничего не значила — она видела, как горели его глаза, когда он смотрел на нее. Эти глаза, насмешливые и раздевающие, сейчас горели не так ярко, но она знала, что будет дальше. Когда они останутся одни. Когда он выпьет вина. Когда доберется до ее тела.       Он набросится на нее. Особенно если она будет сопротивляться.       И она предаст Рана.       Мысль эта была острой, как нож, и Леа на мгновение зажмурилась, пытаясь справиться с болью, которая пронзила ее насквозь. Но когда она снова открыла глаза, лицо ее было спокойным, а на губах даже появилось что-то похожее на улыбку — бледную, натянутую, но улыбку. Она играла роль. Роль, от которой зависела вся ее жизнь.