Акт 1. Горечь. 🖤

👸👸👸      

      Темно.       Зябко.       Праздничное платье, выбранное для коронации, даже не пытается одолеть прохладу и хоть как-то спасти от пробирающего озноба. Жертвенность красоты ощутима в такие моменты, как никогда. Стук сердца сливается в унисон со звуками шагов, кажется, превышая их громкость. Влажные от волнения ладони нервно сжимают ткань юбки. Неуклюжая привычка, воспитанная годами робости. Мечтаю избавиться от неё всем сердцем. Но здесь, в темноте коридора, вдали от посторонних глаз, правительница Ригель позволяет себе эту слабость манер.       — С самого детства ты упорно тренировал своё тело и дух, — доносится издалека знакомый женский голос. Приглушённый расстоянием, он не вводит в заблуждение. Безошибочно узнаю в говорящей советницу Меррел.       Ускоряю шаг. Как такое возможно? Почему церемонию проводят без меня?       — Силы кристаллов в тебе больше, чем в любом другом атланте, что делает тебя идеальным кандидатом для роли щита Атлантиды, — слова становятся громче с каждым сделанным мной шагом. Тороплюсь, окончательно сбивая дыхание.       — Согласен ли ты с отведённой тебе ролью жрецами и Высшим порядком? — только высота каблуков и плохое освещение коридора удерживают ноги, напряжённые высоким темпом ходьбы, от перехода на бег.       — Согласен! Я буду править! — звучит, уже совсем близко, уверенный, стальной голос советника рода Луны.       Оступившись и, только чудом, избежав перелома или вывиха, хватаюсь за ручки огромных дверей. Что есть силы толкаю резное дерево от себя. Вопреки ожиданиям, яркий свет не бьёт в заблаговременно зажмуренные глаза. Вместо тепла меня обдаёт пробирающим до костей холодом. Сквозняк приносит устойчивый смрадный запах. К горлу подступает тошнота. Разум сковывает страхом от неизвестности и дурного предчувствия.       Но увиденное шокирует больше, чем все варианты, что нарисовала фантазия в краткие секунды нерешительности, прежде чем удалось открыть глаза.       Главный зал Совета Атлантиды, всегда сверкающий своим великолепием, купающийся в ярких лучах кристалла, наполненный всем величием нашей цивилизации, сейчас погружён во мрак… Как такое вообще могло случиться? От былой блистательности не осталось и следа. Лишь редкое мерцание — напоминание или последние попытки оставаться собой, некогда яркого, а сейчас почти окончательно затухшего сердца Атлантиса.       Взгляд скользит по креслам.       Пустота.       — В тебе есть дар, Ригель… кх-кх… — разносится сиплый голос отца, сообщающий об обманчивости моих первичных наблюдений.       Вглядываюсь.       Напрягаю глаза.       Холодок проходится по спине, стоит отыскать во мраке помещения стоящего на коленях советника Гая. Вопреки желанию закричать, подбежать к нему, избавившись от ступора, возобновляю шаги, ведущие меня мимо. Размеренно, плавно вышагиваю нелепой и неуместно медленной походкой от бедра.       — Это большая редкость. Ты можешь пред…кх-хк-кх — губы отца продолжают шевелиться, но вместо слов, привыкшим к темноте глазам удаётся увидеть, как с них срываются одна за одной вязкие струйки, стекающие по подбородку и шее, некоторые из них достают до самой груди. Некогда парадный голубой пиджак покрывается кривым орнаментом из отвратительных пятен.       Всё во мне кричит от ужаса.       Но каждая попытка остановиться, прекратить своё вальяжное шествие — безуспешна. Я не могу остановить даже себя. Как суметь повлиять на происходящее?       Тело не слушается.       Даже головы повернуть не удаётся. Так же степенно ступаю, вбивая каблуки в каменную гладь пола, ударами вторя хрипам Гая. Оглядевшись одними глазами, на сколько позволяет высоко вздёрнутый подбородок — ещё одна не вяжущаяся с происходящим нелепость, вижу как на полу неестественно замерли фигуры атлантов. В полумраке зала разглядеть их — задача не из простых. Подмечаю, что большинство из очертаний неподвижны. Есть и те, кто ещё продолжают слабые попытки подавать признаки жизни, другие же застыли в своих жутких позах навечно. О том, что они не спят свидетельствуют многочисленные тёмные лужи, где-то успевшие слиться воедино, где-то слегка отделяющиеся от очертаний фигур, породивших их. Только редкие болезненные стоны и ещё более редкие покашливания аккомпанируют хрипам отца и стуку каблуков от моей плавной поступи.       — Кхр-кх-кхр-р-р делает тебя идеальной для роли Советницы… Кх-р-р-р… — когда его речь прерывается от тяжёлого протяжённого утробного хрипа, а мерцание освещает на мгновение зал Совета, с ужасом вижу огромную уродливую дыру, истекающую бордовой жидкостью и оголяющую плоть, с ошмётками торчащей одежды, там, где у атлантов находится сердце. Он смотрит в мою сторону так, словно здесь не происходит ничего из того, что вижу и слышу я.       — По решению жрецов и Высшего хкх пор-ря-дка… — слова обрываются, а мой взгляд задерживается на лежащей рядом с ним женщине. Лицом в пол, в луже собственной крови, смешавшейся с той, что щедро изливается из охваченного предсмертными судорогами тела отца, застыла бывшая советница Меррел. Жизнь, абсолютно точно, уже покинула её.       — Ты должна возглавить, кхр-хр… — невнятное хрипение теряется в рваном кашле, сквозь который пробиваются обрывки слабо различимой речи, вперемешку с отвратительными булькающими звуками.       В новой короткой вспышке замечаю у своих ног, скрюченную на каменном полу, дряхлую фигуру. С застывшим навсегда немым криком ужаса на мёртвом лице, госпожа Нова лишилась не только жизни, но и всего своего властного величия. В перепуганной искорёженной старухе, мало что осталось от самой весомой политической фигуры рода Венеры. Морщинистая рука тянется в сторону другой женской фигуры, что распласталась по близости, но так и не достигает её. Не успеваю разглядеть вторую женщину, её образ теряется в померкшем ослепительном блеске кристалла. Но я догадываюсь о личности той, кого так хотела коснуться госпожа Нова перед смертью.       В нос бьёт тошнотворный запах железа, к горлу подступает ком. К стуку каблуков добавляются частые всплески от погружения туфель в разлитую по полу жидкость и холодная вязкость, утопающих в ней туфлей, проникая сквозь вымокшую ткань обуви, создает чудовищный дискомфорт для ходьбы, увеличивая тревогу и брезгливость с каждым шагом. Страх наступить на очередную жуткую находку сжимает внутренности мучительными тисками.       Кровь… Это кровь… Отдаётся пульсацией в висках внутренний крик ужаса. Весь зал залит кровью атлантов. Она повсюду.       Как бы не хотелось оглянуться, остановиться — я продолжаю идти. Каждый новый шаг наполнен диким страхом. Не в силах остановить своё шествие, боюсь смотреть. Страшусь услышать очередные предсмертные хрипы. Боюсь увидеть новое обезображенное смертью лицо или в очередной замершей навечно фигуре узнать дорогого сердцу атланта. Траурное шествие мне не удаётся прервать. К тошноте добавляются такие знакомые ощущения — собственная беспомощность и безнадёжность.       Обогнув массив кристалла, расположенный в центре зала, подхожу к ступеням. Взгляд упирается в трон — единственный постоянный источник слабого света, скрытый до этого от глаз потухшим кристаллом. К моему удивлению он не пуст.       На троне, вальяжно раскинувшись, сидит советник дома Луны. Бегло осмотрев его, к своему облегчению, не нахожу смертельных ран.       Арген жив и цел!       Радость сменяется страшной догадкой. Щит Атлантиды — не спас доверившихся ему, а…       В ледяных глазах, наполненных голубым светом, читаются спокойствие и сдержанное удовольствие.       Высший порядок! Он наслаждается происходящим! Когда ледяная сталь властного взгляда встречается с моим, губы на красивом бесстрастном лице растягивает улыбка. В глазах с каждым мгновением читается всё больше и больше нежности, такой неуместной, выглядящей просто кощунственно.       Крик ужаса так и остаётся в самых глубинах души. Вместо него губы складываются в ответную улыбку. Не желаю её, но чувствую.       Продолжаю свой путь.       Ступень. Вторая. Третья. Каждый новый шаг приближает меня к жениху. Вымокший подол платья начинает прилипать к ногам, усиливая чувство брезгливости, вызванное хлюпающими туфлями.       — Согл.кхр-кхр. кхкр. ролью-крхр- жрецами и. кххр… и Высшим поряд…-кххр -ом — звучит за моей спиной голос отца. До, внимательно наблюдающего за мной, Аргена остаётся пару шагов.       Останавливаюсь перед ним. Очередная вспышка позволяет чётко разглядеть, как, обласкав всю меня внимательным взглядом, советник дома Луны, наклонив голову набок, с явным одобрением к увиденному, протягивает в приглашающем жесте раскрытую ладонь. Его рука вся багряная от крови. Чужой крови.       Вопреки нежеланию и отвращению к виду стекающей с пальцев алой жидкости, вкладываю свою ладонь в его. Чувствую, как напрягаются мышцы на лице от совершенно неуместной, ещё более широкой, улыбки.       — Согласна! Я буду править! — громко разносится по залу мой радостный, абсолютно не соответствующий внутренним ощущениям, голос, пока, решительными действиями, Арген, по-хозяйски, усаживает, словно безвольную куклу, на своё колено. Одной рукой, движением, лишённым нежности, он перехватывает талию, вторая, в бесстыдной хватке на бедре, близко прижимает к себе.       — Моя правительница Ригель! — тихий шёпот обжигает жарким дыханием. Вижу краем глаз, как сжимающие талию пальцы оставляют алые отпечатки, измазав торжественный наряд.       — Рииггель- кх-кх, — взглядом нахожу на лестнице, тянущуюся ко мне и пытающуюся сдвинуться, Лиссу.       Всем сердцем хочу спасти, помочь одержать победу в её отчаянных попытках цепляться за жизнь. Направляю все силы, чтобы броситься вперёд… Но всё тщетно. Ни один мускул в теле не отзывается на мою волю и этот порыв. Унизительная беспомощность. Жалкое постоянство.       Наблюдаю, как на красивом испуганном лице, вперемешку с разводами грязи, остатками испорченного макияжа и багряными полосами на щеках, блестят слёзы. Взгляд полон ужаса, платье перепачкано, оборвано. Его великолепие, как и красота хозяйки, изуродовано самым зверским образом.       Отчаянным, сиплым, от надрыва голоса, криком боли наполняется зал, когда, в резком движении, массивная обувь, скрытого полутьмой атланта, с силой впечатывается в, покоящуюся на ступени, изящную руку, беспощадно втаптывая её в мрамор пола. Звук переломанных костей вызывает желание зажмуриться, тошнота подкатывает к горлу ещё одной новой волной.       Но я продолжаю просто улыбаться, прямо взирая свысока, будучи малодушным зрителем её агонии.       Лисса смотрит на меня с надеждой, мольбой. Рвёт мою душу на куски своей верой в помощь жалкой правительницы Ригель. Тону в собственной никчёмности и презрении своего бездействия.       Миг и крепкая хватка, унизанных блестящими кольцами пальцев, тянет за волосы, разрушая остатки загубленной причёски и открывая вид на испачканную шею. Следующее мгновение — и по её горлу проходится клинок.       Хочу закричать, подскочить, но вместо этого закидываю одну ногу на другую, продолжая наблюдение развернувшейся трагедии с первых рядов. Ненавижу себя и эту улыбку, что хочется сорвать с своего лица, впиваясь в кожу ногтями… Но правительница Ригель слишком слаба, чтобы спасти хоть кого-то здесь. Всего лишь безвольная кукла. Как и всегда…       Вспышка.       И, к моему ужасу, тело Лиссы падает в ноги фигуры, выхваченной из тьмы помещения и укрытой от взгляда ослепляющим потоком непривычно резкого яркого света. Атлант, с окровавленными клинками в руках, ловким натренированным движением сгибается над телом Лиссы. Меткий удар бьёт под лопатку, лишая целостности кристалл, расположенный у самого сердца девушки. Жизнь советницы дома Венеры прервана теперь навсегда. Жестокий палач не оставил никаких шансов на регенерацию и эфемерную возможность спасения.       Продолжаю смотреть.       Продолжаю улыбаться.       Внутри всё моё нутро сотрясается рыданиями от горя и ужаса.       Но я продолжаю улыбаться…       Даже когда попытки убийцы вытащить оружие не дают результата. Я улыбаюсь…       Даже когда нога жестокого палача, пренебрежительно и кощунственно, прижимает обмякшее тело Лиссы к ступеням, а рука тянет, тяжело поддающийся и покидающий его с мерзким хрустом, клинок.       Я улыбаюсь…       Даже в этот, проклятый высшим порядком, момент, когда лезвие, покинувшее тело мёртвой девушки, небрежно обтирается её убийцей о некогда роскошный наряд.       Даже тогда…       Улыбку, отзывающуюся болью в мышцах щёк, мне не удаётся побороть.       Я плачу. Душа болит. Но на лице нет ни слезы, только идиотская, довольная улыбка.       Слабая безвольная Ригель!       Блуждаю невидящим взглядом. Сквозь шум и гул в ушах слышу шаги мужчины. Он приближается. Звон падающих клинков. Влажные пальцы. Чувствую, как, оставляя следы крови на лице, они поворачивают меня в сторону подошедшего.       Феникс.       Пытаюсь отшатнуться, но лицо покоится в его руке, заставляя взгляд скользить по фигуре брата.       Белые волосы, лицо, руки, одежда — всё перепачкано в крови. Чужой крови. Он склоняется и, глядя мне в глаза, оглаживает влажными и липкими пальцами щёки. Нежные касания оставляют разводы и усиливают дурноту, что остаётся лишь ощущением, не находящим выхода, в который раз. Если бы не застывшая радостная улыбка, меня бы вырвало. Но я всё ещё покорно продолжаю улыбаться.       — Я не шутил. Я убью всех, кто попытается тебе навредить. Это всё ради тебя, Ригель. — говорит так ласково и бережно, будто бы увиденные мной ужасы не его рук дело. Это так неуместно интимно.       Пока я тону в отчаянном бездействии, брат подкрепляет свои слова непозволительным поцелуем. В главном зале Совета Атлантиды. На глазах у всех. И пусть многие из этих глаз потухли навечно. Это так… Неправильно.       — Мы же всегда об этом мечтали, — говорит мне Феникс, голосом полным радости.       Сердце сжимается. Неужели это и есть та цена, которую стоит заплатить за возможность быть вместе.       Будто напоминая о своём присутствии, рука Аргена, покоящаяся на талии, притягивает меня ближе к крепкой груди. Опаляя жаром своего дыхания, он, хоть мы и лишены зрителей и подслушивающих нашу беседу, шепчет:       — Разве не об этом ты мечтала? Я, ты и твой ненаглядный брат!       Перевожу взгляд с явно очарованного Феникса и увязаю в ледяном озере, что бушует в глазах моего жениха. Остатки крови, оставленные поцелуем брата, стягивают кожу на губах и подбородке, пока мука вины терзает душу, увеличивая дискомфорт от пробирающего до глубины души взгляда Аргена.       — Ри-кхх-ге-кх-ль! — узнаю этот голос.       Некогда красивое в своей безупречности, даже кукольное, лицо сейчас изувечено. Обезображено до предела. Опухший, явно сломанный, приобретающий некрасиво синеватый оттенок, нос дополняют рассечённая бровь и припухлость, которая, уродливо нависая над глазом, затянутым сеткой лопнувших капилляров, делает сложно узнаваемым главу рода Солнца. Золотые роскошные локоны стали лохматой скатавшейся паклей, соответствуя измазанной, подранной и увенчанной висящими вырванными кусками, одежде. Таким Иллиана не доводилось видеть никому и никогда.       Его взгляд полон мольбы, такой же сильной, как некогда был в глазах Лиссы, но он ещё не потух навсегда, как у наследницы рода Венеры. Крупицами жизненных сил, направленных в призыве к помощи, Иллиан будит желание спасти последнего из выживших, помочь уцелевшему в этом безумии, не допустить очередной расправы, перестать быть слабой зрительницей.       Рвусь изо всех сил.       Бесполезно.       Тело — неподвластная мне кукла. Марионетка, управляемая невидимой рукой кукловода.       — Не-е-ет, — отчаянный шёпот, так и не ставший вскриком, единственное на что хватает моей воли.       Округлившиеся в острой боли, наполненные ужасом глаза Иллиана затухают. Слабая, никчёмная Ригель — пустая надежда, доверившихся ей глупцов. Советница и прорицательница не способная никого спасти, в её власти лишь наблюдать.       Отвратительный хруст от, вошедшего в плоть и раздробившего кристалл в обмякшем теле, железного длинного лезвия усиливает до предела нахлынувшую тошноту.       Над распластанным Иллианом возвышается фигура с, горящими неестественно красным светом, яркими глазами. Очередная вспышка кристалла позволяет узнать в ней моего андроида. Из рассечёной имитации кожи проглядывают тут и там связки проводов и части железных механизмов. По одежде робота рассыпаны бордовые, вперемешку с тёмными масленными, пятна, свидетельствующие о его прямом участии в случившейся здесь расправе.       — Кирос защитил госпожу Ригель! Счастью и правлению хозяйки больше никто и ничто не угрожает, — безразличный, лишённый любых эмоциональных ноток, голос — последний катализатор, приводящий к неконтролируемому взрыву страшной силы отчаяния.        Одна за одной рвутся невидимые нити, сдерживающие меня. На смену идиотской счастливой улыбке приходит истошный крик. Вслед за ним щёки обжигают горячие потоки слёз.       — Не-е-ет! Не-е-ет-т! Что вы натворили?! — истеричный надрывный вопль разносит мои слова по, некогда величественному, а сейчас померкшему, Главному Залу Совета, усеянному телами тех атлантов, кому суждено было пасть жертвами безумия своих соратников.       Рвусь изо всех сил. Но к крепким рукам Аргена, перехватившим меня под грудью и прижимающих к себе, добавляется жёсткий хват Феникса, не дающий спрыгнуть с коленей жениха, броситься к телам друзей, которых мне не удалось спасти, к тем, кого погубило доверие ко мне и моё постыдное желание, извращённое любимыми мужчинами.       — Не-е-е-ет! Пустите! Лисса! Иллиан! Отец!!! Не-ет!       — Перестань, что ты творишь, безумная женщина! — теряя терпение, тоном не терпящим возражения, кричит Арген, пыхтя, в своём стремлении прекратить попытки неповиновения яростно вырывающегося и содрогающегося от уже не сдерживаемых рыданий, тела.       — Сестра… — наполненный нежностью голос Феникса тонет и теряется в истошном крике.       — А-а-а-а! Не-е-ет! Пустите!       — Не-е-ет! — вскакиваю. Вопль, осипшим от надрывных криков голосом, нарушает спокойствие и умиротворение спальни. Первые рассветные лучи, пробиваясь в окно, освещают гармоничный утренний полумрак. Сердце, в своём бешеном стуке, грозит, лишая способности слышать что-либо, оглушить навечно. Мерзко прилипшая ткань, взмокшей от пота, сорочки контрастирует холодом с охватившим тело жаром. Влажные от испарины волосы неприятно лезут в глаза. Слёзы, бегущие нескончаемым потоком по щекам, теряются в ткани одеяла, беспощадно сжатой руками, до боли в побелевших от напряжения костяшек… Всё это постепенно даёт понять, что увиденные мной ужасы и жестокости — очередной кошмар.       Босые ноги покидают постель. Тяжело дыша, скидываю на пол мокрую сорочку. Быстро перебирая ногами, тороплюсь принять душ. Смыть с себя следы гадостных пережитых во сне событий. Но, как не стараюсь, избавиться от картинок чудовищного зрелища, стоя под потоком освежающих струй прохладной воды, раз за разом возвращаюсь к своему кошмару.       Могут ли отношения между мной, Фениксом и Аргеном погубить не только нас, но и дорогих мне атлантов? Поддаваясь своим порочным желаниям, становлюсь ли я безвольным зрителем будущей трагедии?       Словно, вступаясь, стремясь на защиту моей страстной любви сразу к двум мужчинам, в памяти всплывают отрывки нашей недавней близости. Перед глазами проносятся картины того, как отчаянно ласкают моё тело губы брата, а ему вторят руки моего жениха. Как эта ванная комната наполняется звуками наших стонов, кажется, слышу даже сейчас.       Смыв с себя остатки ночного наваждения, с раздражением отгоняю воспоминания той близости, что вывела наши отношения на новый уровень.       Хороша из себя правительница, ничего не скажешь.       Атлантида на пороге гибели.        «Красная гвоздика» безнаказанно саботирует законную власть, а я охвачена переживаниями о постыдной связи.       Тяжело вздыхаю. Ворсом пушистого полотенца обтираю влагу, падающую на кожу с мокрых волос, дольше чем требуется. Закончив, пытаюсь остановить поток тягостных размышлений. Но в комнате, ни наспех одеваясь в лёгкое, попавшееся первым под руку, платье, ни расчёсывая влажные, после душа, волосы, ни сплетая их в тугой пучок, мне не удаётся насладиться утренним покоем и тишиной. Ворох ядовитых мыслей отравляет. Ранит.       Покидая спальню, сразу же врезаюсь в стоящего на пороге Кироса. С безразличным, ничего не выражающим, лицом он внимательно смотрит на меня.       — Госпожа Ригель снова кричала, жизненные показатели не соответствовали оптимальным, но, просканировав помещение, Кирос не выявил опасности для жизни и здоровья хозяйки и не нашёл постороннего присутствия в её спальне, поэтому не стал нарушать приказ госпожи…       — Всё в порядке, Кирос, — прерываю его лишённый хоть каких-то эмоций, отчёт.       Лгунья. Настоящий Кирос при первом же крике нарушил приказ и вломился бы в спальню, не находя себе места от волнения за мою безопасность. Но стоящая передо мной бездушная машина, как две капли воды похожая на Кироса, не он. Перед глазами вновь вспыхивает картина, заставляющая сердце сжаться от боли.       — Я не хочу существовать без вас, Ригель, — разносятся слова, сказанные голосом, полным смущения и безграничной преданности, ничего общего не имеющего с механической безжизненной речью этого нового андроида. Глаза щиплет от подступивших слёз.       Скомканным, небрежным жестом, показываю роботу, что он может быть свободен. Тороплюсь покинуть его общество, избавиться от захлестнувших меня переживаний. Быстро ступая босыми шагами, спешу оставить того, кто так болезненно напоминает моего милого Кироса. Стремлюсь быть как можно дальше от нового андроида и душащего чувства вины.       Но стоит переступить порог злосчастной гостиной, даже в утреннем полумраке, всё ещё поражающей своим простором и роскошью, воспоминания о развернувшейся здесь трагедии накрывают хлёсткой волной, заставляя дрожать от страха, так же, как и тогда. Стены этого особняка давят с каждым днём всё сильнее. Водоворот страшных мгновений засасывает вновь и вновь, с каждым разом всё легче, быстрее и беспощаднее. Жизнь здесь — дорога к безумию.       Вот у стены, истекая чёрным маслом, будто бы кровью, затухает навсегда сознание выведенного из строя Кироса.       А вот там, приближаясь к белоснежному дивану, уступает по силе своему отцу, изрядно вымотанный Арген.       «Ауст, скучал по мне?» — разносится, тягучий и наполненный опасностью, голос Феникса, прежде чем отточенные взмахи двух рук перерезают горло, смотрящему, с надеждой, на сына, советнику рода Луны, окрашивая алыми брызгами крови гостиную, что сейчас не выдаёт никому сцен прошлого своей белоснежной чистотой.       В вихре отвратительных эмоций, с каждым шагом стремлюсь всё быстрее покинуть злосчастное помещение. Ожидание продажи особняка становится всё более невыносимым испытанием.       Но даже в этом кошмаре наяву мне удалось найти избавление.       Руки толкают створки дверей — спасительного выхода из отравляющего разум плена воспоминаний. Тёплый ветерок резво касается лица, словно смахивая наваждения, сковывающие душу каждый раз.       С удовольствием босыми ступнями ощущаю мокрую росу на траве под ногами. Жадно вдыхаю полной грудью утреннюю свежесть с нотками цветочных ароматов.       Картина прекрасного, раскинувшегося вокруг, сада умиротворяет. Мой оазис. В особняке пропитанном тревогами, страхами и страданиями — это личные врата в сказку. Мой неприступный зелёный бастион с стенами из, разросшихся до удивительных размеров, цветущих кустов роз защищает от любых ненастий. Прекрасная обитель для истерзанной души. Здесь, как нигде в мире, я чувствую себя свободной и счастливой. Заходя в это царство природы и наслаждаясь благоуханием яркой россыпи цветов, ощущаю на физическом уровне, как груз проблем и кошмаров спадает с плеч. Этот сад дарит покой.       Отдаляюсь от широко распахнутых дверей. Испытываю восторг от мелодичного щебетания, давно проснувшихся, птиц, спешащих своей звонкой трелью встретить первые лучи, лениво выглядывающего из-за горизонта, солнца. Не спеша, сворачиваю, уходя всё дальше от дорожки, ведущей к центру сада. Скрываюсь за зеленью, стремясь в самую глубь моих прекрасных, пестрящих разными оттенками, лепестков, молчаливых спутниц. Не позволяю себе сгубить не единой цветущей розы, как бы не хотелось сорвать самые красивые из них, поддавшись очарованию совершенной красоты и, тем самым, принести гибель быстрого увядания. Не делаю этого.       Улыбаюсь.       Открыто. Искренне.       И нет в этом ничего схожего с той тугой, отзывающейся болью в щеках, растянутой на моём лице, мимике из сна.       Так легко и хорошо здесь, что хочется порхать вместе с стайкой пестрых разномастных бабочек. Только тут я не погружаюсь в липкие размышления, никогда не вязну в воспоминаниях о кошмарах и бедах — здесь им нет места, так же как и неожиданно вырвавшему меня из неги бездумного наблюдения андроиду.       — Госпожа Ригель, ваш брат…       — Впусти, пусть придёт сюда, — прерываю монотонный безразличный голос, не дав даже договорить роботу.        — Сам! — немного помедлив, добавляю, указывая на то, что не желаю возвращения робота, в сопровождении брата, не смотря на правила приличия. Подкрепляю грубость своего поведения жестом, требующим удалиться и немедленно приступить к выполнению данного ему поручения.       Взаимодействия с восстановленной моделью Кироса всегда приносят расстройство. Незаслуженно грубое поведение — очевидный результат. Это терзает меня. Каждый раз чувствую укол совести, но не могу по-другому. Каждый новый взгляд, каждое слово, брошенное родным, но звучащим теперь механически, голосом, приносит боль.       Перед глазами встают одна за одной картины с участием моего дорогого Кироса, неловко осваивающего открывшиеся перед его, искусно закодированной, душой многогранные, в своём количестве, эмоции. Взгляды, наполненные беспокойством, заботой, нежностью, восхищением, стеснением, проносясь в памяти хаотичной вереницей, застилают глаза пеленой непрошеных слёз. Тоска по верному и удивительно дорогому мне другу стягивает в свои сети каждый раз.       Глядя на удаляющуюся спину нового бездушного андроида, не могу перестать ругать себя за малодушие. Поэтому новому Киросу нет места в саду, в моей спальне и лишь слабая надежда на чудо не даёт возможности удалить его из своей жизни.       Обуздав чувство вины, ставшее уже привычным и всегда побеждающее мою волю к воссозданию старого друга из новой бездушной машины, подхожу к цветущему кусту белоснежных роз. Глубоко вдыхаю сладкий аромат. Это помогает. Всегда.       Зачаровано наблюдаю, разглядывая устройство распустившегося бутона. Осторожно прохожусь пальцем по нежной прохладной поверхности каждого лепестка. Наслаждаюсь приятными ощущениями, изо всех сил стараясь не разрушить целостности прекрасного цветка своей секундной прихотью.       Вздрогнув от пения, громко и неожиданно, защебетавшей птицы, прикасаюсь излишне резко и сильно к, тут же теряющей, один за одним, лепестки, разрушенной мной розе. С досадой наблюдаю за содеянным.       Так же происходит и с душами атлантов. Неосторожные, излишне грубые, часто являющиеся чьей-то необоснованной блажью, касания судьбы способны разрушить даже самых прекрасных из нас. Сколько же их было в отношении Аргена? И какова их сила? А сколько потребовалось их, чтобы Феникс одним движением был способен прервать, пусть и давно потерявшую ценность, жизнь?       Одёргиваю палец, что в моей задумчивости напоролся на шип и окропил кожу капелькой крови. Шипы, их в моём женихе было так много, что напоровшись на каждый из выставленных им, было всё сложнее разглядеть то прекрасное, что осталось в его душе. А я? Не веду ли я себя к таким же беспощадным касаниям, идя на поводу у своей недопустимой влюблённости сразу в обоих мужчин? Не делаю ли ночной кошмар всего лишь вопросом времени?       — Ты всё равно самый прекрасный цветок из всех. Сестра, — радостный и такой знакомый голос вырывает из размышлений.       Разворачиваюсь.       В лице, с глазами искрящимися огоньками озорства, вижу совсем другое. То, перемазанное кровью. Лик того брата, что беспощадно убил Лиссу на моих глазах, того другого Феникса из сна и только его. Понимаю, что это злые игры разума, но ёжусь в испуге. По-детски наивная и не прикрытая ребяческая радость, от удавшейся шалости, сменяется внимательным взглядом. Протягивает руку к моему лицу, вторя своим действиям из сна.       Вздрагиваю. Неосознанно делаю шаг назад. Жмурюсь в попытке прогнать наваждение.       — Ригель?       Распахиваю веки, беспощадно сжимаемые трусливым порывом. Сразу утопаю в меду, взволнованно смотрящих на меня, глаз брата. Сбросив с себя следы ночного кошмара, вижу, как тревога в нём сменяется невысказанной грустью. Спешу прервать ход его тягостных мыслей, подставляю щёку, приникая к зависшей в воздухе ладони, от которой так несправедливо отшатнулась мгновением ранее.       Не зная, что сказать, стараюсь в этом жесте передать, что это совсем не то, чем могло ему показаться. Убедить своей нежностью, что всё хорошо, натянуть улыбку, пусть и фальшивую… Нет, никаких пустых улыбок, разрушу его переживания по поводу моего возможного страха или действий в ту страшную ночь, без фальши.        Он не говорит, молча наблюдает за моими действиями. Но я знаю, что именно эти мысли терзают его. Чувствую это без слов. И он понимает. Без слов. Нам они никогда не были нужны.       — Не знай я тебя так хорошо, подумал бы, что подражаешь своему пушистому и выпрашиваешь печенье, — возвращая тону шутливости, первым сглаживает напряжение Феникс.       Не сдерживаю улыбки, сразу вызывая ответную на лице брата.       — Даже должность консультанта не делает тебя серьёзней, — театрально строго говорю, подкрепляя наигранный упрёк движением рук, упирающихся в бока.       Заворожено наблюдаю, как под звуки бархатистого, с грубыми нотками, смеха, лучи восходящего солнца рисуют розовыми кистями еле видные мазки на красивом лице.       — Не надоело строгой правительнице Ригель прятаться от своего андроида в саду? — продолжает нашу шутливую перепалку безобидным, но таким неловким для меня, вопросом. Брошенный невпопад, он сразу же стирает всю атмосферу радости. Не в силах скрыть, связанную с словами Феникса, печаль, опускаю лицо.       Устремив взгляд вниз, силюсь сдержать, так не вовремя подступившие, слёзы. Взволнованно начинаю теребить краешек, попавшей под руку, юбки. Не могу остановить эту идиотскую привычку. Взять под контроль эмоции ещё сложнее.       — Прости, какой же я идиот. Видимо в чём-то Арген, всё-таки, прав, — киваю в ответ на его слова, давая понять, что согласна и пытаюсь создать иллюзию того, что всё в порядке.       Не поднимаю головы. Боюсь сразу же разрыдаться, заглянув в видящие меня насквозь глаза. Не хочу показать, что весёлость — это наглая ложь, а в сердце зияет огромная дыра из-за потери Кироса. Дать ещё больше поводов для переживаний, совсем не то, чего я ожидаю от такой приятной встречи в чудесном саду.       Всё так же уставившись невидящим взглядом на пальцы ног, утопающие в влажной зелени, замечаю, как трава рядом приминается под весом, появившихся в поле зрения, идеально начищенных до блеска, ботинок. Лёгкое, почти невесомое касание, нежно, но уверенно, ведёт подбородок вверх, обрекая увязнуть в плену янтарно-жёлтых глаз. Не сопротивляюсь.       Под внимательным взглядом брата моё искусственное умиротворение окончательно даёт трещину. Тягость пережитого ужаса, груз ночных, регулярно истязающих меня, кошмаров, съедающее чувство вины за свою беспомощность и все те жертвы, на которые обрекают себя близкие, чтобы защитить слабую правительницу Ригель — выплёскиваются, нашедшими выход и ничем не сдерживаемыми более, слезами. Стекая одна за одной, они щиплют кожу щёк, наполненные солью горечи от перенесённых страданий.       Феникс не спешит что-либо говорить или успокаивать меня. Он всегда знает, что делать. Вот и сейчас, просто находясь рядом, даря это лёгкое, но такое важное, касание и являясь свидетелем слабости новой советницы Ригель, наполняет душу каким-то чувством облегчения, позволяя не прятать скопившееся напряжение и избавиться от него во всё нарастающем потоке слёз.       Мы так и продолжаем стоять друг напротив друга. Молчание прерывают лишь мои редкие всхлипы и, тут и там возникающие, птичьи трели.       Когда большой палец Феникса перехватывает, оглаживая в своём движении щёку, очередную слезу, я больше не могу выдерживать такого заботливого и совершенно незаслуженного мной взгляда. Отдаюсь во власть охватившей меня истерики без остатка.       Преодолев в стремительном шаге последние крупицы разделяющего нас расстояния, запускаю обе руки под бордовый плащ и, уткнувшись лицом в шёлк роскошной рубашки, смыкаю их в объятьях. Тепло его вздымающейся груди, обволакивающая смесь неповторимого аромата крепкого тела с терпким запахом одеколона, приятны, как никогда. Теряюсь от лёгких поглаживаний по волосам и пояснице… Приятно. Но всё это создаёт обратный эффект. Вместо успокоения я, словно малое дитя, захлёбываясь своими эмоциями, начинаю рыдать, издавая, совсем уж неприемлемые этикетом, звуки, не заботясь об оставляемых мной пятнах на одежде брата.       — Феникс… Я так устала быть слабой. Устала подставлять под удары судьбы близких и дорогих мне… ФФФФФФ… — совсем не приглядный звук, втянутых излишек жидкостей, прерывает жалобную исповедь, оставляя секундную неловкость из-за полного отсутствия манер в моих действиях.       — Я… Я… Я…. — утыкаясь сильнее лицом в, изрядно вымокшую в слезах, ткань одежды, продолжаю:        — Не хочу положить на алтарь своего спасения то прекрасное, что есть в твоей душе, заставляя своей беспомощностью совершать мучительно тяжёлые поступки… Я… — неожиданный звонкий смех брата прерывает мой мучительный монолог.       Обернув меня в плащ, его руки, не встречая сопротивления, тянут вслед за своим, откинувшимся назад, телом. Мгновение свободного полёта. Мы падаем! Понимаю это с опозданием, вжатая накрепко в напряжённые мышцы груди и укрытая плотной тканью. Еле слышный звук сломанных ветвей. Сладкий аромат. Более явственное ощущение тепла мужского тела, напрягшегося сильнее под давлением моего веса, стирают все остатки истерики. Приподняв голову, с грустью наблюдаю, как ветерок разносит над нами сотни лепестков, покинувших сломанные, падением, цветы.       Красиво.       Печальная, но очень живописная красота. Опадая сладким разноцветным дождём, лепестки завораживают своим неторопливым и плавным танцем. Не могу оторваться от этого созерцания.       — Иногда, чтобы что-то невероятно прекрасное могло существовать, нужно разрушать, ломать, даже губить. Я готов заплатить любую цену за тебя, Ригель, — его слова заставляют замереть, а взгляд — перехватывает дыхание.       Только сейчас понимаю, насколько близко его лицо. Пытаюсь отстраниться, но, запутавшись в ткани плаща, при попытке встать, лишь плотнее прижимаюсь, перекинутыми по бокам от него, ногами к бёдрам брата, чувствуя через ткань брюк, как напрягаются от этого мышцы его ног.       Краснею. Под касанием руки, ищущей опору на мужской груди, слышу как ускоряется биение рвущегося на свободу сердца. Замираю, не в силах пошевелиться в лучах его огненно-жёлтого взгляда.       Всё вокруг перестаёт иметь хоть какое-то значение…       Мир и его приличия проиграли в своей важности Фениксу…       Что-то остается неизменным всегда…