Акт 2. Сладость. 💖

      В детстве, досаждая отцу в лаборатории и тем самым отвлекая его от исследований огромным ворохом самых различных «почему?» и «как?», я преследовал одну единственную цель. Рано или поздно, утомив взрослого окончательно своей жаждой познания, я всегда достигал нужного мне результата. Не желающий тратить свой драгоценный ресурс времени на глупые вопросы, Луис, лелея надежду, что вскоре сын, обучившись, станет его преемником и посвятит свою жизнь науке, не мог себе позволить просто отмахнуться от меня. И поэтому каждый раз вручал ту заветную драгоценность, что радовала без меры. Магнит. Огромный, он манил меня, но был «не игрушкой», поэтому, чтобы завладеть этим чудом природы, требовалась стратегия и я разработал самую успешную.       Первая победа политика-Феникса. Магнит. Сказочное развлечение. Большой, красивый, он завладевал всем детским вниманием без остатка. Выстроенные в ряд металлические детали под чутким руководством устраивали забег, спеша вслед за спрятанным под столом сокровищем. Какие-то из них магнит мог притянуть с самого дальнего конца, некоторые требовали слишком близкого контакта, чтобы начать движение. Так же и с женщинами.       Ригель — самый заряженный для меня магнит. Во всей вселенной не найдётся того, что имело бы столько власти надо мной. Словно маленькая деталька, я лечу из любой точки Терры под действием её притяжения, не способный остановить или замедлить эту тягу. При этом отравленный запретной любовью к ней, как сильно действующим ядом, сам жажду достигнуть пика этого явления, в последний момент отметая любые доводы разума.       Вот и сегодня я сделал всё для того, чтобы свести её притяжение к минимуму.       Важный вопрос требовал срочного рассмотрения, но я не поехал в особняк в позднее время, выбрав ранний час для своего визита. «Красная гвоздика» за ночь не позволит себе поспешного неразумного поступка. А вот я не могу похвастаться тем же… Один на один с молодой правительницей… Высший порядок! Одна мысль об этом создаёт немыслимое напряжение во всём теле.       Поэтому услышав от андроида о её местонахождении, не мог нарадоваться такой удаче — держаться на расстоянии в саду гораздо легче, чем удерживать себя от сокращения дистанции, сидя рядом. Да и под действием богатого разнообразия фантазий на тему того, как и куда можно опрокинуть сестру, к чему прижать и чем заняться, концентрация скатывалась к непозволительно низкому уровню, делая мои услуги консультанта весьма сомнительными.       В пользу утренней встречи говорил и тот факт, что это время избавляло меня от мучительной агонии похоти, вызванной очередным убийственным нарядом из арсенала Ригель. Гардероб новоиспечённой советницы был наполнен весьма обширным количеством инструментов изощрённой пытки. При всей своей наивности и скромности, глава рода Марса была беспощадна. Но не только ко мне.       Арген. Ему приходится тяжелее всех. Ревнивец. Жених. Собственник. Иногда мне кажется, что я вижу, как взявшая верх ревность, причиняет ему просто физический вред. Мда, если бы не его стремление быть мрачным одиночкой, ещё на первом же совместном приёме этот ревнивец, положив на все манеры и приличия, укутал сестру в свой плащ по самую макушку и, держа в таком виде, не отпускал бы от себя ни на шаг. Но даже сейчас, когда необходимость Ригель в его жизни неопровержимый постулат, Арген всё ещё пытается сохранять между ними дистанцию. Не могу сказать, что я этим сильно опечален, но в своих частых припадках он просто невыносим.       Иллиан, Арман и Лисса — они тоже могли бы многое рассказать о влиянии наследницы Марса на их внимательность к деловым вопросам.       А я сам… Сложно передать сколько сил уходит на каждом официальном приёме для того, чтобы сохранять приличия, знакомясь с очередным платьем, бесстыдно выставляющим на всеобщее обозрение красоту юного тела в глубоких разрезах, прозрачных тканях или кричаще-коротких длинах. Как же трудно вести светские или деловые беседы, когда всё твоё внимание приковано к острым выступам ключиц, что так манят оставить на них несдержанные поцелуи. И совершенно невыносимо продолжать быть галантным с разномастными представительницами светского общества Атлантиды, когда взгляд, выхвативший из толпы стройность смуглых ног, мгновенно передаёт эту картинку на поруки воображению, совместно создавая яркие образы того, как прекрасно будут смотреться эти ножки в потрясающе элегантных туфельках на чёрной ткани моей рубашки где-то в районе плеч.       Чтобы справиться со всем этим в разгар публичной встречи, требуется создание большого множества стратегий и их постоянное чередование: взгляд не чаще, чем через каждый счёт на двести и не дольше чем счёт на три; общение с большим фиксированным количеством атлантов; поиск зеркальных поверхностей и наблюдение через них… Но сколько бы не появлялось идей — они всегда доказывали свою несостоятельность.       И потому сейчас, в эту самую минуту, наблюдая как под моим взглядом ёрзает, всё сильнее запутываясь в ткани плаща, краснеющая и смущающаяся Ригель, я, сохраняя видимое спокойствие, судорожно перебираю самые отвратительные моменты своей жизни.       Меньше всего на свете хотелось бы подтвердить для сестры многочисленные и преувеличенные, но далеко не беспочвенные, слухи о себе. Приняв все меры предосторожности, чтобы не допустить подобного развития нашей встречи, я полностью потерял бдительность, увидев слёзы в её прекрасных глазах. В желании утешить, поддержать — пренебрёг осторожностью. И вот теперь опасность того, что её израненной наивной душе добавится новый повод для переживания в виде брата-извращенца с стояком на слёзы, сильна, как никогда. Идиот! Оцепенев, пойманный в смоль карих глаз, я только сейчас понимаю масштабность своего идиотизма…       Именно поэтому двери блестящего будущего в научной деятельности были наглухо закрыты передо мной. Точность расчёта — основа этой сферы. Даже мельчайшая погрешность способна разрушить труды с истинной основой и, не имея в душе дотошности к мелочам, предпочитая лавировать на гибкости ума, я выбрал политику делом своей жизни. И нынешняя ситуация — отличное подтверждение моему выбору, будь наш магнетизм исследованием, я бы этим экспериментом похоронил вполне успешную теорию стратегии общения с сестрой.       Строя план безупречно высоконравственной встречи, я упустил самое главное в своём расчёте. Все учтённые мной нюансы сработали бы с любой другой, но не с Ригель.        Видя её сейчас, такой естественной, без какой-либо косметики, с нежным румянцем, проступающим сквозь бронзу смуглой кожи, с слегка припухшими от слёз, блестящими бездонными глазами, обрамлёнными пушистыми, местами слипшимися от рыданий, ресницами, без блеска роскошных бриллиантов, отвлекающих от природной красоты длинной шеи, переходящей в плавном изгибе в хрупкие заострённые плечи, которые так сильно хочется освободить от ненужной белоснежной ткани простенького, но так выгодно подчёркивающего красоту хозяйки, платья, я забываю как дышать. И как же прекрасно она выглядит без хитрых причёсок, с туго стянутыми волосами на затылке, в которые хочется запустить руку, освободив вьющиеся локоны вслед за уже вырвавшимися собратьями и любоваться тем, как они разлетаются на ветру. Да и без дорогих тканей убийственных нарядов Ригель выглядит изумительно, заставляя моё сердце замирать, ощущая дрожь её стройных ног, которую не скрыть тонкому струящемуся белому платью и ткани брюк с этим тоже, явно, не справиться. С каждой секундой промедления собственные штаны наказывают меня теснотой, становящейся всё сильнее. Ничего не предприняв, рискую выдать плачевность положения, во всю ёрзающей и приближающейся к эпицентру проблемы, сестре.       Идиот! Идиот! Идиот! Как я мог этого не учесть?        За свою жизнь мне доводилось видеть много женщин. Очень большое количество я лицезрел и в гораздо более компрометирующем их виде. Были те, кто обладал более пышными формами, гораздо более экстравагантной или чрезмерно-сексуальной внешностью. Кто-то обладал более кукольными чертами лица или выделялся длиной стройных ног, но ни одна из них не имела надо мной такой власти. Одним своим взглядом завораживать — это прерогатива только правительницы моего сердца.       — Ри-гель… Я…— еле разлепляя в миг пересохшие губы, только и могу прохрипеть, продолжая вязнуть в её тёмных бездонных глазах.       Так, стоп! А что я сейчас хочу сказать? Ну что за придурок! Словно герой дешевенькой драмы, с не очень любящим свою работу автором. И пока из недр грудной клетки не вырвалось какого-нибудь клише любовного характера, собрав всё мужество прерываю зрительный контакт, откидываясь на спину. Не рассчитав силы, сразу чувствую затылком твердость земли, которую даже пушистой зелени не удаётся сгладить при ударе. Жмурюсь от тупой боли приземления.       Стараясь восстановить размеренность дыхания и не выдать своего напряжения, направляю внимание на продолжающие кружить в танце лепестки.       Не думать о том, что прямо сейчас, в одно движение, могу сжать своими руками ягодицы Ригель, притянуть выше, дав почувствовать, что со мной делает её близость — трудно. Сосредотачиваю внимание на лепестке розового цвета, приближающегося к своему алому собрату.       Не думать о том, что запустив руку под подол платья, могу продвинуться по нежной коже бедра, каждым касанием запуская волны мурашек, и достигнуть краешками пальцев тепла скрытого бельём — ещё сложнее. Потеряв из виду объект наблюдения, сразу нахожу новый — легко лавирующий жёлтый.       Не думать о том, что отодвинув, скорей всего, кружево, могу как там, в её ванной комнате, дарить наслаждение ласками своих рук, получая в ответ стыдливые стоны — просто невыносимо. Ещё, как назло, яркими фейерверками в памяти всплывают картинки той сладкой близости.       Приложив чудовищные усилия, убираю руки в стороны, подальше от соблазна воплотить то, чего так отчаянно хочу. Сжимаю подвернувшиеся под руку пучки травы, слыша их жалобный треск. Концентрируюсь на падении ярко розовых пятен, пелена вожделения размывает картинку мира. Всё труднее дышать. Так невыносимо сдерживать себя.       Но я стараюсь.       Даю ей шанс быстрее встать и спасти нас обоих от моих, отравленных похотью, желаний. Закрываю глаза. Ощущаю приятную прохладу опавших лепестков и едва ощутимый цветочный аромат.       Сказочный идиот. Утешил, тоже мне. Недовольство собой прерывается.       Лёгкость в ногах вместе с натянутостью ткани плаща дают понять, что Ригель удалось встать. Это приносит каплю спокойствия в почти опустошённый сосуд души. Всё же здравомыслия в сестре всегда было больше. Почувствовав, как очередной упавший лепесток щекочет нос, открываю глаза, стремясь смахнуть его.       Высший порядок!       Внимательно вглядываясь в лицо, находясь так близко, что выбившиеся из пучка локоны щекочут мне нос, надо мной нависает Ригель. Скользнув взглядом вниз, чтобы понять в чём заключалась ошибка оценки ситуации, сразу же пожалел об этом. Да, мне удалось увидеть, что сестра замерла в странной позе: упираясь локтем чуть выше моего правого плеча, она окончательно пачкает ткань платья в зелёных разводах смятой травы, стоя на левом колене, правая же нога, уже поставленная на носок, но ещё согнутая в колене, даёт опору недалеко от моего левого бока, ладонь же, дающая устойчивости в этом странном положении, она отрывает от земли, приближая к моему лицу. Даже в этой странной постановке рук и ног Ригель выглядела изящно.       Но данное наблюдение ничего не стоит в шаткости моего нынешнего положения. Ошибочный взгляд выхватил положение сестры мельком, сфокусировав всё моё внимание на провисшей горловине платья, открывающей неимоверный вид. От этой картины, нестерпимо быстрыми ударами, начинает стучать сердце, будто стремясь разорвать старые шрамы и покинуть пределы напряжённого тела. Очевидное отсутствие лифа демонстрирует округлости аккуратной груди, заставляя сглотнуть малочисленные остатки вязкой слюны и оцарапать выжженное внутренним пожаром горло.       — Ты… ты не ушибся? — запинаясь, после отслеживания того, куда так внимательно не моргая пялится её собеседник, и густо покраснев, интересуется Ригель.       Демонстрирую немыслимые чудеса самоконтроля, отрывая взгляд от слегка покачивающейся в такт её дыханию груди, и переводя его на смущённое лицо. Замираю.       В своей застенчивости она прекраснее любой девушки Атлантиды. С самой первой встречи для меня не было картины прекрасней, чем лицо смутившейся Ригель.       — Сестра… — хватаюсь за этот последний приём, чтобы остановить необратимое.       Но договорить не удаётся, невинное прикосновение, в стремлении убрать с лица лепесток, при контакте нежной кожи с моей щекой, запускает реакцию, подобную разряду, сметая все доводы разума. Поддаваясь секундному порыву, губы ловят в свой плен нарушителя моего спокойствия.       Оставив невесомый поцелуй на кончике изящной руки, я нахожу только один выход из этой ситуации. Нужно подниматься, срочно! Увеличивать расстояние, причём, чем быстрее, тем лучше! Если будет необходимо — спасаться бегством! И первое с чего стоит начать — поднять Ригель. Найдя опору локтями, приподнимаюсь сам и подаю руку в жесте, предлагающем подняться. С улыбкой на лице правительница не отказывается.       — Что же ты делаешь со мной… Ригель, — почти жалобно произношу, не успевая даже обдумать свои слова.       Возвышаясь надо мной, в своём прекрасном великолепии, приковывая внимание к кромке белой ткани, так игриво покачивающейся на ветру и обещающей открыть вид на желанные красоты, но так и оставляющей их скрытыми, отдавая на волю воображения продолжение длинных смуглых ног, она с интересом наблюдает за эффектом, что производит на меня.       — Видимо, что-то совсем не то, раз ты так стремишься отдалиться от меня, — её кокетство добивает окончательно. Я снова пал жертвой этой необъяснимой власти, что имеет надо мной правительница из дома Марса. Знаю все возможные последствия. Но просто больше не могу…       Отяжелевшей, словно из свинца, рукой, не прерывая зрительного контакта, невесомым касанием достигаю её аккуратной и кажущейся очень хрупкой ступни. Бережно приподнимаю и оставляю такой желанный и чувственный поцелуй. Аромат её кожи, мягкая нежность, на которую посмела посягнуть грубость моих пересохших от вожделения губ, не оставляет ни единого шанса, чтобы остановиться.       Как бы я не искал в её взгляде неодобрения, вновь проявившегося стыда или волнения, в виде милой привычки теребить попавшуюся под руку одежду, их нет. Сила кристалла! С каждым новым оставленным поцелуем, становящимися всё более смелыми и оставляющими влажные дорожки следов, в её шоколадных глазах разгораются огоньки нетерпеливого ожидания.       Ригель не собирается спасать нас от вот-вот совершённой глупости. Она жаждет. Ждёт. И я преклоняюсь перед волей правительницы Атлантиды. Отдаюсь без остатка желанию, что подгоняет меня вести линию своих поцелуев всё выше.       Все мысли о том, что такое поведение здесь и сейчас разрушит хрупкий мир между нами и Аргеном, который уже почти смирился с тем, что наследницу дома Марса придётся всегда делить со мной, разлетаются в дребезги, когда в ответ на лёгкий укус нежной кожи, отведённого в сторону бедра, раздаётся тихий, но такой сладкий для меня стон. В плечи, преодолевая ткань плаща, пробиваясь сквозь подкладку пиджака и совсем уж неважную преграду из рубашки, впиваются руки советницы. Судя по дрожи, что проходится по ножке, покоящейся в моей руки, желание Ригель не меньше моего, а глядя на то, как её взгляд темнеет из-за моих действий, уповать на благоразумие советницы совершенно бессмысленно.       Резким движением оказываюсь на коленях перед ней. При этом не выпуская из руки удерживаемую мной ногу, поднимаюсь выше по бедру. Символично, конечно. Теперь я преклонён перед ней не только в своём обожании, но и в самом прямом смысле.       Обдувающий нас ветерок совершенно не тушит разгорающегося пожара, а будто наоборот раздувает искры похоти. Лёгкая юбка платья под его дуновением накрывает меня с головой, открывая вид, на стройные бёдра и утончённое кружево. Так и знал! Его свободный крой и податливость малейшим порывам стихии позволяют сразу заметить, как приближение моих поцелуев и касаний к кромке белья заставляют напрягаться мышцы подтянутого живота, создавая немыслимую тягость вожделения в паху.       Боясь уронить новоиспечённую советницу, осторожно закидываю себе на плечо её ногу, слегка потеснив впивающуюся в него руку. И, пошатнув при этой манипуляции стройную фигуру Ригель, неловко, с силой, упираюсь носом в влажную ткань белых трусиков.       — Ахх… — мелодичный стон девушки стирает зарождающееся в глубине души раздражение из-за испорченности возвышенного момента.       Отодвигая край белья, смотрю как идеально плоский живот порывисто втягивается от томительного ожидания, отдающегося болезненным натяжением собственного возбуждения.       Но спешить сейчас…       Только не с ней.       И потому кончик языка, еле весомым прикосновением, неторопливо проходится по самому краю податливой плоти. Жадно втягиваю запах её возбуждения, не давая себе сорваться, впиться с тем животным голодом, что нарастает с каждым мгновением промедления. Продолжая едва ощутимые прикосновения, освободившимися руками оглаживаю нежную кожу ягодиц, периодически удерживая Ригель от возможности податься вперёд, сделать мою ласку резче и ощутимей.       Возможно наказываю и её и себя за эту муку бесконечной тяги, а может за ту жестокую необходимость делить её с другом детства или же самовлюблённо ищу подтверждение того, что именно я, и только я, могу заставлять её плавиться под горячим дыханием, желая большего.       — Феникс… пож-алуйста… — не то стонет, не то хнычет сестра, когда в очередной раз, не достигнув той самой заветной точки, увожу кончик языка вниз, слегка раздвигая скользкие от перевозбуждения складочки её плоти.       Ей не видно моей улыбки, но уверен, что она её чувствует, иначе чем объяснить разряд напряжения, предшествующий моим действиям. Хотя, может, это нерушимая уверенность в моей полной покорности. Плевать.       Твёрдым языком резко проникаю в самую глубь этого цветка из плоти. Хаотичными, лишёнными какой-либо мягкости, движениями достигаю набухшего от желания клитора.       — Верховный… — давится своим восклицанием, издавая громкий несдержанный стон, так и не закончив высказывание из-за нового, более резкого движения, погружающего язык в истекающее влагой лоно.       Не задерживаюсь. Спешу. Тороплюсь исследовать каждую крупицу её плоти, найти все потаённые точки, дарящие ей удовольствие. Хочу чтобы в бреду кричала моё имя, так, как обрекает делать меня каждую ночь. Сжимаю ягодицы, чувствуя, как в нежную кожу впивается металл перстней. Притягиваю бедра всё ближе, насаживая её, заставляя подаваться на встречу. Задыхаюсь от выбранного темпа, от духоты, образованной жаром разгорячённого тела, и не хватки воздуха даже под такой лёгкой тканью юбки. Всё плывет перед глазами от неудержимого желания ворваться в глубины этой податливой плоти, не языком, а ноющим от перевозбуждения окаменевшим членом.       Но не позволяю себе такой слабости. Слишком долгим было ожидание, чтобы не вкусить сладости Ригель сполна.       Рука, сжимающая плечо, оставив его, заставляет забеспокоиться об устойчивости госпожи советницы. Но откинув край юбки и сразу запустив пальцы в мои волосы, оттягивая их, делает так, чтобы мы встретились взглядом. Все переживания тут же сходят на нет. Да, что там волнения, кажется, весь мир только что закончился для меня насовсем.       Неожиданно. Очень. Передо мной предстаёт несравнимая ни с чем по своей красоте картина и поэтому я стараюсь жадно впитать в себя каждую деталь. Разомлевшая, с припухшими от укусов алыми губами, широко раскрывающимися в сладких громких стонах, смотрящая открытым прямым взглядом, искрящимся вожделением, она совсем не похожа на ту скромную Ригель, что словно маленькая девочка плакала в мою рубашку.       Сейчас весь её образ излучает страстное желание. Тяжёлое, рваное дыхание скрывает на короткие мгновения прекрасное лицо вздымающейся грудью, кажущейся с моего ракурса ещё больше и соблазнительнее. Готов поклясться, что Ригель занимается тем же, стараясь запомнить каждую деталь в образе коленопреклонённого брата.       Что ж… Дождавшись пока она вернёт своё внимание и прекратит осмотр того, как я доставляю ей удовольствие, ловлю прямой взгляд, и ввожу в уже достаточно обласканное мной лоно сразу два, лишённых колец, пальца. Точно. Быстро. До упора. Выводя свободным от погружения большим круг у самой чувствительной точки влажного бугорка.       — Ах-а! Феникс! — запрокинув голову, громко, распаляя меня действовать ещё активнее кричит, сжимая до боли плечо.       Знаю, что мне есть ещё чем удивить главу рода Марса. Продолжая поступательные движения рукой, проворачиваю пальцы, задевая те точки, что ещё не оставляли ни одной дамы Атлантиды равнодушной, конечно, неопытную Ригель это сводит с ума.       То, как она громко, стонет, как хрипло просит продолжать, как выкрикивает моё имя, как истекает своим возбуждением до самых бёдер, измазывая мне лицо, вжимаемое в пах её рукой всё сильнее, как изгибается, подаваясь навстречу, как судорожно впивается ногтями в волосы и плечи, пошатываясь и боясь упасть в удовольствии — пьянит и дурманит лучше всякого алкоголя.       И я хочу напиться ей, не веря, что это возможно. Знаю, что моя жажда неутолима. Я буду всегда хотеть её. Полностью. Без остатка.       Я готов остаться в этом мгновении навечно. Но чувствую, что с каждым новым движением, её стенки всё сильнее сжимают пальцы, заставляя увеличивать давление, делая проникновение более грубым. И вот ласкающие слух стоны, достигнув своего максимума громкости, затихают, а тело в моих руках, разбиваемое дрожью, начинает обмякать. Заботливо придерживаю сестру за бёдра. Пока пальцы, к моему наслаждению, ощущают её оргазм, находясь внутри, концентрирую всё внимание на том, чтобы не дать ей упасть. Немного отдалив лицо, обдуваю вершину влажной плоти, увенчанную бусинкой клитора, зная, что это добавит остроты приятным ощущениям, во власти которых находится сестра.       Жду, когда Ригель придёт в себя. Знаю, что встречу её очаровательное смущение. Какова же сила моего удивления, когда этого не происходит. Освобождённая от обеих моих рук, твёрдо стоя на своих ногах, тянет меня за плечи. Решительно. И не дав выпрямиться в полный рост, обеими руками сдавив щёки, притягивает к себе, сразу же остервенело впиваясь в губы необузданным поцелуем.       Это выше моих сил и сдавленный стон тонет в самых недрах дикого, не вяжущегося с образом моей сестры, поцелуя. Сколько же ещё сюрпризов таится в моей Ригель? Советница явно даёт понять, что ничего не окончено. Запускаю руку в её волосы и наконец-то выпускаю на свободу тут же разлетающиеся на ветру локоны.       Высший порядок! То, как трясущимися руками она лишает меня сначала плаща, затем пиджака, как не тратит время и просто рвёт рубашку — лучше, чем в любой из моих ночных фантазий. То, как жадно целует, размазывая по лицу следы не успевшего обсохнуть результата своего возбуждения, как жадно исследует своими обжигающими касаниями плечи, живот, грудь — всё это делает моё напряжение невыносимым. Не имей я такого опыта, давно бы кончил от одного только зрелища этого, довольствуясь тем, как упираясь в её живот, перевозбуждённый член трётся о такое желанное тело. Но я держусь, наслаждаясь тем, какой пожар удалось разжечь в неопытной скромнице.       Вряд ли Арген может похвастаться тем же. Тут же отгоняю эту неуместную мысль ревнивца и собственника. Идиотом надо быть, чтобы в момент, когда руки избавляют самую желанную для тебя женщину от платья, а вслед за ним слетает и последняя деталь, скрывающая её наготу, когда в руку ложится упругая грудь, а вторая проводит дорожку, пересчитывая пальцами позвонки, думать о том, как ей с тобой лучше, чем с другим атлантом… Потому откидываю эти мысли, очерчивая языком ключичную впадину, пока руки Ригель тянутся к ремню брюк.       Освободив меня от белья, проводит нежным касанием по основанию члена. Тот радостно дёргается, польщённый таким вниманием своей правительницы. Не упускаю того, что это вызывает в ней мимолётную улыбку, а во мне — понимание, что необходимо срочно притормозить.       Всё происходящее настолько будоражит, а возбуждение достигло уже такого пика, что ещё пару таких касаний и Феникс, скандально известный владелец борделя и наречённый сплетниками главным любовником Атлантиса, кончит удивлённой сестре в ладошку. На радость своему сопернику Аргену, выгодно выделив его на своём фоне.       Злюсь. Даже не присутствуя здесь лично, он становится меж нами. Это раздражает. Нужно брать ситуацию в свои руки.       Отогнав совершенно неуместные размышления, придерживаю Ригель за плечи, не давая опуститься на колени в ответной благодарности и разворачиваю спиной к себе. Как же красиво выпирают острые лопатки на её спине, не удержавшись оставляю лёгкий поцелуй на каждой из них.       — Это… — бережно накрываю ладонью её губы, прервав возмущение.       — Не сегодня… — отбросив волосы на одно плечо, томно шепчу на ухо, не забывая цеплять губами его краешек.       — В следующий раз… Обязательно… — не могу удержаться и не добавить, наблюдая, как каждое новое сказанное слово сопровождают волны мурашек, а вместе с ними прерывается дыхание.       Да, девушки любят эти томные шепотки с придыханием, не зря сотни тонн женских изданий содержат огромное количество подобных описаний. Каждая сотрудница моего учреждения с удовольствием расскажет вам, что ни один атлант, не ведёт себя так, когда речь идёт только о его удовольствии. Усмехаюсь. Да, мои сотрудницы многое могут рассказать о высшем свете Атлантиса, радует что работают они только на меня. А размышления об этом помогают снизить градус перевозбуждения, чтобы не упасть в грязь лицом перед единственной важной женщиной в моей жизни и, к сожалению, сестрой.       Оставляя на хрупких плечах почти невесомые поцелуи, прижимаю Ригель к себе, сразу упираясь членом в поясницу, оставляю вязкие улики своей похоти на её разгорячённой коже. С удовольствием вычерчиваю линии наливной груди, пропуская пики заострённых сосков меж пальцев, намеренно прикасаясь к их чувствительной поверхности холодом перстней. Знаю каким сладким чувствуется этот контраст, с удовольствием наблюдаю, как каждый новый заставляет Ригель сладко стонать и сильнее прижиматься бёдрами к моим.       — Сестра, помнишь, как в твой первый визит, в бордель, — прерываюсь, чтобы слегка прикусить пульсирующую от напряжения венку на её шее, продолжая оглаживать втягивающийся при каждом прикосновении живот. Любуюсь производимым эффектом       — Я говорил о своих снах. Как ночь за ночью я беру тебя сзади снова и снова, — на этих словах прижимаю её к себе крепче, позволяя откинуть голову на плечо, одной рукой сжимая грудь, второй прочерчивая линию по гладкой коже лобка для усиления эффекта своей речи.       — Я не сделал этого тогда, — нащупываю чувствительную точку, надавливая на неё.       — Не сделал потом, в кабинете, — обхватываю её шею, заставляя посмотреть мне в глаза.       — И пусть здесь нет окон и зеркал, в которые ты будешь смотреть, — ускоряю движения пальцев, заставляя бесстыдно стонать мне в лицо.       — Но в этот раз я превращу сон в явь, — и не дожидаясь ответа, увлекаю её в поцелуй.       Наслушавшись и насмотревшись на многое, не перестаю удивляться, как Ригель действует на меня. Этот бешеный магнетизм запускает по венам не кровь, а густую лаву похоти, заставляя меня самого задыхаться от богатого на эмоции купажа ощущений. Детская радость, чудовищная похоть, безусловное обожание, печаль от того, что это не может длиться вечно, жадность к каждому прикосновению, взгляду, стону. Наверное, это больше чем любовь, это одержимость, беспрекословное преклонение…       Чувствуя, как начинают вновь стягиваться мышцы её лона, хочу их ощущать уже не пальцами. Нашарив взглядом плащ, увлекаю сестру за собой.       Разомлевшая и задыхающаяся, с выступившей испариной на лбу, она следует за мной, лениво перебирая спотыкающимися на ровном месте ногами. Моё терпение уже достигло предела. А нетерпение сильно, как никогда. Потому, подхватив сестру под колени, поднимаю на руки и быстрыми шагами движусь к лежащему у куста куску ткани.       — Что же ты со мной творишь, такая идеальная Ригель, — говорю в ответ на её нежные касания к моей щеке. Губами стараюсь перехватить ловко уклоняющиеся пальчики. Улыбка озаряющая её лицо — лучшая награда.       — Ты самая удивительная, моя Ригель, — произношу, прежде чем поставить на твёрдую землю свою драгоценную ношу.       Как можно в этом буйстве похоти оставаться таким наивно чистым лучиком света. Моего света. Обдумываю эти возвышенные мысли, увлекая её опуститься на колени. Непослушными руками перехватываю изнывающий от нетерпения и подрагиваюший в неконтролируемых движениях, явно рвущийся вперёд, член.       Думаю о её непорочной красоте, собирая скользкую смазку, лёгкий привкус которой чувствую, машинально облизав нижнюю губу. Размышляю о том, что не испытывал такой восторженности от секса никогда, упираясь членом в тугость её лона.       Толчок.       Такой желанный, сопровождаемый красивым порывом, в котором изгибается спина моей возлюбленной. Нетерпеливо продвигаюсь всё глубже, позабыв о джентльменской задержке для комфорта моей леди, но судя по тому, как Ригель стремительно старается сократить расстояние меж нами, так гостеприимно принимая меня, это простительная оплошность.       Толкаюсь сильнее, достигая предела и получая одобрительный возглас. Сразу же наращиваю темп. Как же долго я ждал этого, как мечтал об этом мгновении и вот оно свершилось, сменяясь всё новыми и новыми. Оглаживаю бока, живот, теряя контроль над собой. Всё больше позволяю оставлять укусов, всё меньше дарю поцелуев.       Не выдерживая моего напора, сестра ищет опоры у земной поверхности, упираясь ладонями и сжимая пальцами ткань плаща. Вид, открывшийся передо мной, совершенно лишает рассудка и сдержанности. То, как красиво выгибается спина, раскрывая, словно половинки спелого, сочащегося персика, округлые ягодицы, позволяет увеличить глубину казалось и так максимальных проникновений. Как же возбуждает картина этого единения, когда весь переливающийся в следах её смазки член полностью проникает в лоно с характерным шлепком голой плоти, как красиво контрастирует смуглая кожа её округлостей с вбивающейся в неё белизной бёдер. Залюбовавшись и потеряв связь с реальностью, отпускаю удар по ягодице, звон которого сливается с явно одобрительным хриплым стоном Ригель.       Толчок. Ещё один. Увеличиваю амплитуду, то почти покидая жаркие чертоги её женского нутра, то вбиваясь до самого предела. Вижу выступающие капельки испарины, ярко блестящие на её разгорячённом теле, чувствую, как струйки пота стекают по собственным животу и спине. Ощущаю, как растрёпанные прихотью Ригель волосы, липнут к взмокшему лбу.       Делаю более резкий толчок и, теряя на мгновение равновесие, упираюсь ягодицами до хруста густо растущих стеблей в воинственно настроенные кусты роз. Результатом этой оплошности сразу же становится оцарапанный зад. Но это стоит того. Мгновенно возвращая себе устойчивость, наблюдаю, как растревоженные цветы тут же осыпаются, покрывая россыпью лепестков тело извивающейся на моём члене Ригель. Картины прекрасней сложно представить.       Чувствую стягивающееся внизу живота напряжение и желаю большей близости к её телу. Ловлю её волосы и осторожно, чтобы не сделать больно, тяну на себя, рукой перехватив за низ живота, и помогаю подняться. Сразу же ощущаю остроту врезавшихся в грудные мышцы лопаток. Скольжу руками по влажному телу, сдавливая кожу, уже не контролирую насколько сильно врезаются в неё многочисленные кольца на руках.       По тому, как напрягаются мышцы пресса и грохочет гул мечущегося по всему телу сердца, делая удовольствие от близости болезненно острым, понимаю, что я близок к финалу. Давай же, милая! Не заставляй нарушать правило — «дамы вперёд». Тем более желание ощутить то, как ты кончаешь на моём члене в разы больше, чем достигнуть пика самому.        Но вслух я шепчу:       — Ты убиваешь меня, Ригель! — речь, сопровождаемая её стонами, больше похожа на рык.       — Мой главный соблазн и запрет! — устремляю пальцы одной руки туда, где в её плоть рваными толчками вбивается мой член. Под этим напором Ригель запрокидывает голову на моё плечо, впиваясь до кровавых борозд в предплечья и добавляя этой мучительной сладости пряного послевкусия.       — Феникс! Ах ты… Ммм-точно… Ах… Бог… Ах… Разврата… — да что ж ты будешь делать. Только вся собранная в кулак выдержка позволяет не кончить в эту же секунду.       — Моя вселенная… — надавливаю влажными пальцами на чувствительную точку.       — Моя возлюбленная! — из последних сил балансирую в своих действиях между страстью и грубостью, теряя контроль от подступающего и плохо сдерживаемого оргазма.       — Моя сест… ра, — слабо соображая, произношу, перестав кусать кожу на плече.       К своей безмерной радости наблюдаю, как на этих словах, задыхаясь, вся дрожит. Чувствую, как туго сжимает стенками своей женственности внутри. Волна удовольствия накрывает её тело, полностью, без остатка, заставляя утопающую в ней Ригель жадно ловить воздух ртом. Продолжаю толчки сквозь нарастающие спазмы, наслаждаюсь ощущениями, которые они дарят. Чуть не упустив момент собственной кульминации, чудом успеваю выйти из жаркой плоти сестры, изливаясь на всё ещё подрагивающие ягодицы.       Да, с любимой женщиной всегда всё по-другому. С ней ты не ждёшь скорее желанной разрядки, а пытаешься продлить каждое мгновение этой близости. Бережно поддерживая обмякшее тело Ригель, прижимая её к себе, понимаю, что ощущение от остывшего и размазанного по животу семени не вызывает брезгливости, не мешает баюкать её в крепких объятьях с трудом слушающихся рук. Думаю об этом, оставляя нежные поцелуи на раскрасневшейся щеке.       Между делом, увлечённый рассматриванием такой беззащитной, но довольной Ригель, бросаю мимолётный взгляд на стайку вспорхнувших птиц. Вид того, что их спугнуло, сразу избавляет от ощущений неги и умиротворения. Да и напряжение, охватившее тело уже пришедшей в себя и с тенью испуга в глазах наблюдающей, но продолжающей быть в моих объятьях сестры, не улучшало ситуации.       Только этого нам и не хватало.