Глава 1

Конец июня 1944, Запретный лес — Экспеллиармус! Какое недостойное юной леди занятие, просто преступное, — зачаровывающее раздалось буквально над ее ухом, палочка вырвалась из руки, и освобожденная мышь резво юркнула среди корней. Попытка сосредоточиться на том, чтобы упрямая серая скотина отвесила ей поклон, привела к тому, что она не заметила, как к ней подобрался староста. Тоня поднялась и развернулась к нему лицом. Том картинно повертел в руках ее палочку, с прищуром оглядел орудие преступления и отправил в карман мантии. Собственной у него тоже в руках не было, похоже обезоруженной сокурсницы он вовсе не опасался. Прошел в одну сторону, развернулся в другую, словно вовсе не по неровному мху и корягам, а по бальному залу. Рисовался, как звезда подмостков. — Так-так-так, — Риддл нарочито задумчиво побарабанил длинными пальцами по пухлой нижней губе, — Первое Непростительное заклинание, сколько же это в … баллах? Все в Томе было чересчур. Чересчур грациозный, чересчур красивый, чересчур преуспевающий ученик, чересчур правильный и чересчур желанный. Чересчур сладкий, до приторности, будто бы дикое количество сахара было призвано заглушить горечь смертельного яда. — Ты же не будешь снимать баллы со Слизерина, староста? — Ты предлагаешь сразу отправить тебя в Азкабан? Один шлейф магии чего стоил, густой как кисель, порой она чувствовала его и удушающим, но не по отношению к себе. Ее Риддл не выделял среди прочих. — А может быть, договоримся? — И что же ты мне можешь предложить? — взгляд Тома откровенно оценивающе медленно проскользил от ее глаз до ног, горячей волной отозвавшись у нее за грудиной, и вернулся обратно, в нем мелькнуло торжество хищника, и тут же скрылось за фальшивым участием, — постой, тебе нечего мне предложить. У тебя нет драгоценностей, артефактов, редких книг, отродясь не водилось карманных денег… — Ты прав, у меня нет ничего кроме себя, — Тоня вызывающе посмотрела на него вместо того, чтобы зардеться, и сделала шаг в его сторону. — И ты хочешь предложить мне себя? И что же это значит? Ммм… будешь приносить мне тапочки по утрам? На что же ты готова, чтобы не развлекать дементоров? — Облизывать по утрам твой стоящий колом член? — на долю мгновения ей удалось смутить Риддла этой нарочитой вульгарностью из случайно подслушанного скабрезного разговора семикурсников, но он тут же взял себя в руки, натянув обратно личину легкого пренебрежения и равнодушия, Тоня между тем подобралась к нему еще ближе, ведомая набирающим силу желанием и собственной неслыханной дерзостью, — Быть всегда готовой тебя принять? Она сделала последний шаг, уткнулась своей грудью в его, прикрытую лишь тонкой рубашкой из-за пригожей погоды, и утонула в чуть слышном нежном цветочном аромате, приправленном сандаловым деревом и мускусом. Руки ее зажили своей жизнью, словно стыдливость им была вовсе неведома: одна заметалась по груди и плечу замершего Риддла, вторая и вовсе оказалась между ними, а потом Тоня поднялась на носочки, все также не отодвигаясь от него ни на дюйм, проскользив всем телом вдоль его, и прочертила по чуть солоноватой коже языком от ключицы до мочки уха. Под ладонью вырисовался твердый бугор, на шее дернулся кадык, и Том глухим голосом бросил: — Раздевайся. Магия Риддла загустела, обволокла ее, опьяняя, Тоня отступила назад и, не отрывая взгляда от его лица, расстегнула передние пуговицы, скинула лямки с плеч и вышагнула из упавшего сарафана, надетого вместо школьной формы в последний день перед отъездом, оставшись в тонкой белой сорочке, чуть прикрывающей не знавшие солнца молочные бедра, в туфлях и гольфах до колен. Том облизывал ее шалым взглядом. И она молча начала расстегивать блузу, скрывавшую небольшую упругую грудь, день был слишком теплый, чтобы озаботится бюстье. Блуза сползла и повисла на манжетах, уже ничего не прикрывая, солнечные лучи, пробивающиеся сквозь кроны Запретного леса, затрепетали на беззащитно выступающих тазовых косточках, обласкали слегка угловатые, еще не набравшие женской округлости плечи, выхватили напряженные бусины сосков. Откуда-то сверху упала капля и прочертила дорожку в ложбинке между ними. За ней другая. Тоня подняла лицо, подставив его теплому дождю и солнцу, и рассмеялась. В то же мгновение староста очутился рядом с ней, и блуза оказалась отброшена в сторону. — И ты готова меня принять? — с придыханием прошелестело ей в ухо, а через секунду его рука очутилась под кружевом трусов и заскользила по влажным складкам, и он удовлетворённо констатировал, — Готова. Риддл шевельнул рукой, вызвав у нее стон, и она тут же почувствовала, что натянутые кружева больше не врезаются в кожу. Последняя преграда пала. Вторая рука Тома заблуждала по ее телу, сам он впился в ее губы, забирая ее всю без остатка себе, пальцы ворвались в лоно. Тонино тело запело, зазмеилось в его объятьях, рубашка Риддла затрещала по швам от ее рук, одной ногой она обвила бедро Тома, притираясь к нему с каждым движением его пальцев. Она и не поняла, когда он успел освободить член, лишь разочаровано выдохнула, когда его рука покинула ее, но в следующий момент он вздернул ее вверх, Тоня рефлекторно схватилась за его плечи, обняв ногами талию, и он слитно вошел в нее на всю длину, выбив дух, и грубо прижал ее спиной к толстому шероховатому стволу векового дерева. Кора за ее спиной тут же сменилась гладкой стеклянной поверхностью, и она заскользила по ней в ритм его толчкам, впиваясь в спину, разрывая в беспамятстве и белую рубашку и кожу Тома, под которой перекатывались нагруженные мышцы. Дождь усилился, распуская розовые цветы из проступающих на лохмотьях его белоснежной рубашки алых бутонов, истерзанная ее руками идеальная укладка старосты свилась мелким бесом от воды. Но и ему самому не было в любовном угаре дела ни до чего: Том вбивался, Том клеймил, покрывая ее засосами, куда мог дотянуться, прикусывал, взрыкивал на ее звучащие единой мелодией стоны, пока струны этого музыкального инструмента не натянулись сверх предела и порвались все разом, утянув в последнюю ноту и его.