Не желанная

«Ты существуешь ради других и служишь людям… а не себе» — слова ведьм, словно рок или предсказание, звучали до сих пор отголосками в ее голове. Первая пыталась не думать об этом. О том, что трио ведьм ее предали, предали и искатели саму суть служения людям. Ирэн учила ее… Она никогда не будет принадлежать себе… Никогда сможет прожить жизнь спокойно из-за своей природы. Своего предназначения, а теперь, когда старухи отняли у нее и свободу… Причем обманом, не сберегли Бориса… Ей все казалось, что он должен был выжить… Имя почти сорвалось с холодных, слегка посиневших губ… Но тут в комнату вошел Данил и испортил ей все веселье. Он выглядел растерянным, даже потерянным. «Совсем мальчик» — подумала Первая, и снова мысли вернулись к Борису, его словам. Что было, она не злоупотребляла им. Не довела до грани слишком рано. И в душе воительница была с ним согласна. Данил был слишком молод, чтобы стать жертвенным, но он был нужен Первой. И она прильнула к нему неожиданно, без предупреждения. Впиваясь своими пересохшими, посиневшими губами в его теплые, живые. Но отдачи не последовало, он продолжал на нее смотреть удивленно, слегка испуганно, но страха не было, как и не было отдачи… «Почему?!» — промелькнуло у нее в голове, а затем маленькая тень недоверия все же проникла в голову, завладела сознанием нечести. Словно он уже… — Это невозможно — подумала Первая. Она схватила мальчишку, хоть тот и испугался, схватила сильно за шею, прижала плотно к стене и произнесла шепотом: «Покажи мне». Затем посмотрела ему в глаза. Словно гипнотизируя. Зрачки Данила расширились. Заклятие, наученное очень давно Ирэн, сработало. И Первая увидела образ девушки, очень юной и красивой… Первая почуяла подвох почти сразу, словно та тоже ее заметила. Но это было невозможно, если только… — Твоя Мила любила петь? — допрос продолжился. На этот раз воительница отступила на шаг от мальчишки, отпустила его шею и даже отвернулась от него, став к нему спиной. — Да — ответил Данил, он смотрел прямо перед собой. Но взгляд был неосознанным, затуманенным… — Давно ли она начала тебе петь? — Сразу после нашего знакомства, я познакомился с ней во время прогулки по озеру. И тут Первая поняла, осознание злобно хихикнуло на отголосках сознания. Данил никак не мог стать ее жертвенным. Ведь был жертвенным уже для другой, более опасной твари. Она сняла гипноз, но перед этим отнесла мальчишку в спальню. Сама вернулась на кухню. И просидела там до рассвета, а как только небо стало светлеть, отправилась на кладбище к единственному созданию, что могло знать ответ на мучавший ее вопрос. «Если пришел за той, о ком я думаю, почему не убил ее жертвенного? Почему не убрал Данила? Мила жива, это ясно как божий день, но не отпускайте его, мучает, их связь слаба. Возможно, второй не закончил еще совей работы, а значит, до него придется добираться через Данила…» Кладбище встретило воительницу тишиной, смесью горьких запахов свежевырытой земли, прелой листвы и гниения. Первая улыбнулась, двинулась вперед за ароматом разложения. Кучка гулей прорычала, разрывая очередной труп, вырытый из свежевыкопанной могилы, но та лишь взглянула на них, сменив цвет глаз, чтобы те успокоились, с настороженностью пропустили незваную гостью мимо их пира. Трава блестела от росы, это напомнило Первой историю ее семьи, тот самый случай, о котором вспомнить ей не хотелось уже больше века. Но память жестока, хранить все в себе, и сейчас, ступая ранним утром по погосту, она снова погрузилась в воспоминания. *** 1845 год.. день перед Иваном Купала Ступая босиком по утренней росе и сбивая каждым шагом стелющийся по пути туман, Эйшвекен искала очередной источник для пищи, для забавы. Ей было не больше девяти лет, маленькая девочка, заблудившаяся в лесу и только сейчас нашедшая путь к деревне. Ее спутанные, мокрые от росы волосы, слишком худое и изможденное лицо делали ее вид довольно безобидным. Впереди виднелась деревушка, а перед ней поле пшеницы, где мужики уже начинали работать косами… Она ступала вперед так осторожно. Ее шагов не было слышно. Затем, сделав лицо сморщенным, как от истерики, испуганным, заметив мужика, она принялась рыдать, дабы привлечь его внимание… — Ой, дитятко, ты потерялось?! Дивись, Данила, чья-то дочка… — Он приблизился к ней и случайно столкнулся взглядом… — Пойдем со мной — произнесла девочка, перестав плакать, посмотрела на мужика, и тот попал под ее чары. — Пойдем со мной, дай руку — он протянул ее послушно. И она, взяв его за руку своей холодной, повела в сторону леса. Никто не обратил на них внимания. А заведя в чащу, произнесла: «Встань здесь, у дерева» — и мужик встал… Он опустился на колени, как только эта фраза собралась с ее уст, а затем она вонзилась клыками в его плоть, глубоко в шею, жадно стала пить горячую кровь, но тут сильные руки оторвали ее от желанного заварка, а вслед за этим послышался удар по лицу. Щека тут же отозвалась болью. Кровь прилила к месту удара, даря бледному лицу румянец. — Что ты творишь, дрянь? — Ирэн стояла над ней, возвышаясь, словно судья или смерть. Ее лицо выражало злость с презрением вперемешку. За этой фразой последовал еще один удар, такой сильный, что девочка упала на землю, иголки с ели больно впились в голые коленки, кровь бусинками выступила из ранок, а боль отрезвила. Эйшвекен взялась за щеку, что горело огнем, и с непониманием посмотрела на свою мать. — Сколько раз говорила не охотиться днем! Только ночью. Когда люд не видит твоей сущности и природы. Что думаешь, они не запомнили тебя там на поле! Не бросятся искать этого чудака? В конце дня… Ты всех нас погубишь. — Но я голодна, матушка — за эти слова Ирэн пнула девочку ногой, затем подхватила под руку и потащила прочь от мужика, что был еще под ее гипнозом. А когда привела, то загнала в избу и закрыла дверь на засов, чтобы та не вырвалась. Девчулька взяла и стала бить и тарабанить, словно ее лишили игрушки или сладкого. А сама ведьма вернулась на опушку, наложила поверх гипноза заклятие забвения, вывела мужика на окраину леса, откуда до поля рукой можно было подать, и приказала тому ступать домой, сделав так, чтобы заклятие развеялось вместе с памятью о случившемся, как только руки бедолаги коснутся родного забора. Изгороди из хвороста и плетенья. Это все, что она могла для него сделать, затем поспешила вернуться в избу, в чащу леса, где жила довольно давно. По дороге проверила силки. Пойманных ею зайцев девочке хватит на скудный ужин и завтрак, но не более, а ночью она приведет кого-то из лесу, из той части, что была под ее чарами, накормить свою неродную, нелюбимую дочь кровью, в которой та так нуждалась.