Пролог

Эсминец умирал долго и мучительно. С каждым футом море сильнее стискивало его борта, ломало шпангоуты и нещадно гнуло калёную сталь. Переворачивая выпотрошенное днище, корабль оседал на дно, и Мэрилин больше не сопротивлялась его притяжению в две тысячи тон водоизмещения. Пузыри пара вздымались вверх, проплывая мимо неё, пока она сама погружалась всё глубже в бездну. Шторм всё ещё бушевал где-то на поверхности, сражаясь с пожаром нефти, но ни крики товарищей, ни взрывы торпед не могли проникнуть к ней через толщу воды. «Мэрилин...» Женский голос, словно сотканный из стонов затонувших кораблей и вздохов умирающих моряков, отразился колебаниями воды. Он не должен был звучать здесь. Человеческие лёгкие не могли петь в этой удушающей невесомости. «Ты боишься смерти?» — шептали волны. В их вопросе не было ни жалости, ни злобы — только хищное любопытство древнего божества, наблюдающего за агонией мотылька. За три года войны медсестра привыкла к присутствию смерти. Она видела её отражение в остекленевших глазах солдат, слышала в свисте пролетающих пуль, вдыхала с дымом зенитных залпов. Однако теперь, когда она встретила её сама, вместо смирения, в ней проснулась ярость: Я хочу жить. Ответ взвился к поверхности вместе с остатками воздуха. Ворвавшись внутрь, вода выжгла кровь и разлилась по жилам. Мэрилин вздрогнула — но не от предсмертной агонии. От прикосновения. Чьи-то мертвенно-холодные руки коснулись её кожи, обвили талию, притягивая к такому же остывшему телу. И та любовная нежность, с которой они удерживали её от погружения во тьму, напомнила Мэрилин имя: Том? Океан содрогнулся от возмущения. Волны, что мгновение назад бережно укачивали её в объятиях смерти, вдруг всколыхнулись. Вода закружилась, взрываясь вихрем, и глубины отступили перед молочно-зелёной пеной. Изгнанная под лучи солнца, Мэрилин с жадностью глотнула морской бриз, и соль обожгла её лёгкие, наполняя их жизнью. «Way, haul away, we’ll haul away the bowline…»