Глава I. «Дредноут» 1943

Пятница 26 февраля 1943 года

Утренняя вахта 0400-0800

По радиосвязи протрубили побудку. Протерев усталые глаза, рулевой перевёл взгляд с гирокомпаса на полоску горизонта, где с первыми лучами проступила зыбкая линия — эфемерная тень далёкой суши. Атлантика здесь, у подступов к Карибам, уже не играла в блики, как у берегов Флориды. Тяжёлая, плотная вода, с сизыми бурунами, вздыбленными юго-восточным ветром, перекатывалась под килями с сонным ворчанием, а облака мешались с сожённым дизелем, тянувшимся из дымовых труб. На крыле мостика вахтенный офицер подавил зевок, в очередной раз оглядывая конвой, и отдал приказ сигнальщику. На «Техасе» подняли разноцветные флаги, командуя кораблям приготовиться к выполнению зигзага. С тех пор, как бомбардировщики прикрытия вернулись на базу Форт Лодердейл, манёвры стали резче и сложнее в расчёте на то, чтобы сбить с толку затаившегося в глубине противника. Когда флагман начал свой ведущий разворот, шесть разномастных судов послушно последовали за ним, подчинённые строгой геометрии ромбовидного клина с интервалом в три кабельтова. В середине шли старые «Либерти» и «Виктори», груженные оружием и провизией. Все три — гражданские, переоборудованные для нужд флота пароходы с выкрашенными в серый борта́ми и нанесёнными на них номерами. Плетущийся по центру танкер казался чем-то инородным в цепочке стройных военных машин, однако именно этот неуклюжий тяжеловес был её сердцем — цистерной, наполненной горючим, без которого эта артерия перестала бы биться. Под его палубой переливалось почти 16 тысяч тонн грузоподъёмности, из-за которых команда несла свою службу с двойной тревогой — хватило бы одного попадания, чтобы вся колонна вспыхнула в нефтяном пожаре. Потому его путь охранялся как можно тщательнее: впереди и сзади — эсминцы, а по бокам — слежка с других судов. Чуть поодаль плёлся тральщик, волоча за собой антенны с катушками. Его роль заключалась в том, чтобы вынюхивать мины и подлодки чувствительными эхолотами — и стать первым из кораблей, кто пострадает в случае их нахождения. Замыкал процессию остроносый «Дредноут» — такой же американский эсминец, ничем уступающий флагманскому «Техасу» в мощи и манёвренности, а где-то даже превосходящий «Гливз». Его позиция в хвосте колонны была самой неспокойной. Он плыл прямо в кильватерной струе всего каравана, вдыхая шлейф чужих дымов и видя лишь кормовые огни впереди идущих судов. «Флетчер» по классу, миноносец служил для атаки и обороны конвоя: 114 метров в длину, более 35 узлов хода, четыре 127-мм орудия, торпедные аппараты, глубинные бомбы и антисубмаринный радар. Акустический сонар корабля, спрятанный под ватерлинией, был обращён назад, в оставленную, но всё ещё смертельную воду, ища в ней вращение винтов. Каждый метр на «Дредноут» отдан войне. Лестницы круты, переборки с армированными люками, каждая дверь бронированная. В камбузе не уместилась бы и половина команды, поэтому там ели посменно, подходя только для того, чтобы получить порцию. В душном кубрике койки нависали друг над другом в три яруса, — так близко, что при качке легко было стукнуться в соседа сверху — а всё личное пространство ограничивалось вещмешком у изголовья. Каюты старшин и офицеров отличались разве что тем, что их было чуть труднее перепутать с кладовой. Вся мебель, что в них помещалась: койка, стол и навесной шкафчик. Иногда зеркало, но чаще — лишь толстое стекло иллюминатора. Всего триста двадцать девять мужчин — именно на такое количество рассчитан эсминец. И ни одной женщины не предусмотрено в этом произведении расчётливого инженерного ума. Поэтому Мэрилин проснулась в штурманской. Эти три шага личного пространства ей щедро пожертвовали в комплекте с прорезиненным плащом-накидкой. Её койка — тот же стандартной подвесной рундук с тощим матрасом, что и у матросов, — была втиснута между столом и переборкой, уставленной полками с личными вещами. Заправив одеяло, Мэрилин потянулась за формой и с деловитостью женщины, которая одевалась в гораздо худших условиях, начала сборы. На её бледно-голубом платье с хлопковым передником ярко выделялась белая повязка с красным крестом. Однако во всём остальном это было унылое практичное обмундирование, глядя на которое нельзя было догадаться, что под ним медсестра прячет комбинацию с кружевной отделкой. Сидя на краю койки и стараясь не задеть штурманский стол, медсестра с величайшей осторожностью натягивала нейлоновые чулки — последние из тех, что успели произвести до того, как фабрики одна за другой перешли на изготовление парашютного полотна для нужд фронта. Лаковые туфли всё же пришлось сменить на оксфорды армейской модели, но зато с ними она могла выдерживать многочасовую беготню и шатание палубы. Зеркала в каюте не было. Поэтому Мэрилин искала своё отражение в запотевшем иллюминаторе, пока закалывала кудри и венчала их крылатым чепцом. Застегнув на запястье браслет часов, она повернула циферблат и посчитала минуты до смены вахты. Восемь часов значит восемь ударов рынды. Для дежурных именно этот звон был долгожданным освобождением, а для неё — сигналом занять свой пост в лазарете. Коснувшись кольца, Мэрилин уже собиралась снять его с безымянного пальца и положить в карман, как делала это перед каждой сменой. Но передумала. Сегодня её ждала рутина: проверка запасов, приступы морской болезни и, возможно, несколько стёртых мозолей — всё то, ради чего не потребуется избавляться от свадебного подарка. В сентябре сорок второго Томас Кольтер, лейтенант ВМС США и пилот истребителя, вручил ей этот сплав серебра всего за несколько часов до того, как его эскадрилью перебросили в Гуантанамо Бэй. Прощание вышло коротким, но за ним последовали долгие месяцы ожидания. Голубые письма, в которых Том жаловался на зной Кубы и рассказывал о вылетах над Карибским морем, Мэрилин знала наизусть. Сначала они приходили с регулярностью авиапочты, по несколько штук за раз. Но однажды наступил день, когда почтовый клерк перебрав стопку, пожал плечами. С тех пор он просто перестал называть её фамилию. Подруги-медсестры утешали её как могли. — Брось, Ли. Ты же знаешь, какой у них там завал, — говорила Бетти Маккензи. — Хуже, чем на фронте. Помнишь, как под Абвилем мы три недели не получали никаких вестей от штаба? Все думали, нас уже списали, а потом пришла целая пачка. Наверняка и сейчас тоже самое. Может, почтовый пароход торпедировали — чёрт их дери, этих немцев! Или письма застряли на пересылке в Майами. — Или их вообще не было, — добавила Дороти Кроуфорд. Маккензи глянула на неё с укором. Все в их корпусе знали о неудачном романе Кроуфорд с флотским сержантом, который «забыл» о ней, как только перевёлся на Ки-Уэст. — Прекрати, Дотт. Не время. — Задумайся, Энфилд, — продолжала та. — В Гуантанамо наверняка найдется смазливая латиноамериканка, которая… скажем так, поможет поднять боевой дух одинокому солдату. — Замолчи, Дот! — огрызнулась Мэрилин. Но было поздно. Отравленное опытом замечание посеяло сомнения. Когда объявили, что военный госпиталь в Гуантанамо срочно нуждается в медиках, женщина не колебалась ни минуты. Командование утвердило её кандидатуру без лишних вопросов — за плечами у младшего лейтенанта Энфилд уже был опыт службы на госпитальном судне. Да и кто бы стал отговаривать добровольца? На пирсе, в утренней сутолоке погрузки и отдачи швартовов, их распределили по кораблям. Бетти с другими младшими отправилась на грузовой «Венчур», Джоан — самая старшая из них — на борт тральщика, Глэдис, из Южной Каролины, ушла на «Техас», а Мэрилин направили на замыкающий колонну «Дредноут». Расходясь по трапам, они не прощались, потому что знали, что сойдутся снова в кубинском госпитале.

Предполуденная вахта – 0800–1200

В корабельном лазарете, отделённом от бортовых иллюминаторов и заточённом между более практичными помещениями, вмещалась всего лишь пара коек, аптечный шкафчик, мойка и стол. Но даже в такой тесноте царил порядок: бинты свёрнуты в рулоны, инструменты разложены по ранжиру, а каждая склянка подписана машинным почерком. Когда санитар доложил о состоянии пациентов и, осуществив передачу ответственности, побрёл в кубрик, медсестра приступила к утреннему обходу. На первой койке спал молодой матрос-рекрут. Вчерашним, не менее жарким днём, он простоял в дозоре слишком долго, за что и схлопотал удар от тропических лучей — неизбежный недуг для новичков со Среднего Запада, впервые познакомившихся с океаническим солнцем. Даже сейчас, лёжа под двумя палубами, новобранец прикрывал лоб, как будто зной всё ещё жёг его сквозь потолок. — Утро, моряк, — поздоровалась медсестра. — Как голова? — Ещё кружится, мэм, — простонал он с тщательно выверенными нотками изнеможения. Мэрилин подавила улыбку, которая так и норовила заиграть в уголках её губ. Она проверила его прохладный лоб без единого признака лихорадки, нащупала ровный, сильный пульс, и заключила, что, если не считать румянца, который был скорее симптомом молодости, чем солнечного удара, Коллинс казался воплощением здоровья. Ему было никак не больше семнадцати. Юношеская пухлость всё ещё смягчала линию подбородка, а попытки отрастить жидкие усики только придавали ему более моложавый вид. — Слышала, сегодня проводят артиллерийские учения, — заметила медсестра. — Будет шумно. А старшина Хендерсон в плохом настроении из-за новобранца, который вчера уронил снаряд. Упоминание старшины заставило симулянта напрячься. Мэрилин не раз доводилось наблюдать за тем, как муштруют солдат. И потому ей было хорошо известно о том, какой страх вызывает у новичков звание инструктора по строевой подготовке. Парень заметно поник, поняв, что раз его раскусили, то сейчас последует приказ вернуться на палубу. И изначально медсестра так и собиралась сделать. Но потом она вспомнила о поддельной росписи, которая, как она догадывалась, была в его призывных документах; представила его мать, которая, вероятно, сходит с ума от беспокойства; подумала о той работе, которая ждала его: драить палубы, красить обшивку, чистить котлы — этот отупляющий труд ломал мальчишек ещё до того, как они впервые встречали вражеский корабль. — Ну что ж, — медсестра закрыла журнал. — Если легче не станет, останешься до послеполуденной вахты. Услышав это, Коллинс вмиг приободрился. — Спасибо, мэм! — Тш-ш-ш. У тебя солнечный удар. Чтоб перед доктором ни-ни. — Есть, мэм. Спасибо, мэм. Коллинсу не нужно было повторять дважды. Он откинулся на подушку и напустил на себя болезненный вид. — Утро, сестрица! В лазарет вошёл мужчина и, не найдя свободных коек, бесцеремонно устроился на столе. Это был Джо Харди, старший моторист. В его смуглом лице было что-то одновременно волевое и по-мальчишески задорное: тёмные прищуренные глаза, кривоватая ухмылка и нос, который, судя по изгибу, когда-то встретился с кулаком — возможно, даже не раз. Колючая щетина уже тянулась к скулам, а губы, вечно поджатые, улыбались лишь в редкие минуты — как сейчас, когда он смотрел на Мэрилин. — Явился на перевязку, как и приказывали, — пробормотал он, жуя потрёпанную сигарету. — А что же санитара не попросили? — улыбнулась ему в ответ медсестра. — Стивенса? Он забинтует меня так, что придётся козырять левой. А вы — совсем другое дело. Знаете, как не хватает женских рук этому флоту?! Не спрашивая разрешения, Мэрилин выкрала папиросу из его рта и убрала в карман. — Приберегите свои речи для девчонок из USO, мистер Харди. Мэрилин развязала бинты, проверяя, не прилипли ли марлевые волокна к мышечным. На плече моториста, там, где раньше была татуировка якоря с чьим-то именем, теперь багровели поцелуи раскалённого котла. Затягивались они неохотно, но к счастью, не имели ни сырого запаха, ни лоснящегося блеска инфекции. — Почему вчера не пришли? — Работал. Кроме того, узнал, что вы дежурите с восьми. Решил, что стоит подождать. Она проигнорировала его намёк, занятая тем, что очищала рану от остатков мази. — Скажите, сестра, что нужно сделать парню, чтобы получить поцелуй? — Харди наклонился, глядя на неё тем самым взглядом, который оттачивал на официантках из портовых баров. В нём мешалась благодарность и чуть-чуть надежды на лёгкое развлечение. — Угостить «Виктори»? Или сказать, что у вас глаза глубокие как Тихий океан? Медсестра одарила его изгибом брови, который приберегала для особо самонадеянных кавалеров. Она слышала подобное слишком часто, чтобы смутиться — от скучающих солдат, подвыпивших матросов и даже офицеров. Харди был не самым назойливым, скорее, из тех, кто нуждается в ответной улыбке не меньше, чем в перевязке. Поэтому Мэрилин не спешила осаждать моториста. — Для начала — сесть ровно и дать мне забинтовать ожог, — отмахнулась она. — А уж потом я посмотрю, в какой чистоте вы содержите мои труды. И если до воскресенья я не увижу на марле жировых пятен, то запишу ваше имя в свою танцевальную карточку. Харди рассмеялся. — Вас понял, лейтенант. Но если завтра я паду в бою, вы пожалеете, что не сделали это сейчас, — он придвинулся ближе, но получил отпор. — Единственное, где тебе светит упасть, солдат, так это с койки. Сядь обратно. — Играете в недотрогу. Я уважаю. — Не играйте с огнём, Харди. Джо, несмотря на браваду, тихо зашипел, когда медсестра нанесла на ожог свежую мазь. — Терпите. Я обещала мистеру Карлингу вернуть вас в котельную как можно скорее, — сказала она, и, обернув бинт вокруг опаленного плеча, похлопала моториста по здоровому. — Ну вот. Завтра придёте опять. А сейчас отправляйтесь-ка к своим котлам. — В такие моменты начинаешь жалеть, что выбрал флот, — вздохнул Харди. — Сейчас бы лежал где-нибудь в госпитале на чистых простынях, как настоящий сухопутник, а вместо криворукого санитара, меня обхаживал бы симпатичный ангел. Ради такого стоило бы получить пулю. — Даже не мечтайте, — отрезала Мэрилин и затянула марлевый узел так, что моторист вздрогнул. — Мази нужно время, чтобы подействовать. Так что ждите. Но никакого курения в лазарете. Ясно? — Как божий день! — отозвался моторист, натягивая рубашку, и поудобнее умостился на столешнице. Вторая койка стояла рядом с вентилятором, и, пожалуй, это было единственным утешением для старшины Маклауда. Бывалый «морской волк» поступил с жалобой на ломоту в мышцах, что порядком износились за годы перетягивания канатов. Приступы случались нечасто. Обычно это была вполне сносная боль, но вчера она усилилась настолько, что приковала его к постели. — Старшина Маклауд, — Мэрилин остановилась у его койки. Тот поворочался на матрасе, подставляя поясницу, и пробормотал что-то о её своевременном появлении. Решив не оскорблять старика вопросом о самочувствии, медсестра подложила грелку и передала новости с палубы: — Встретила радиста. Говорит, что восточный ветер крепчает. Со вчерашнего вечера барометр упал на двадцать делений. — Черти бы подрали этот штиль и мой хребет, — проворчал тот, и вдруг добавил с какой-то просящей интонацией: — Скажи, сестра, сколько мне ещё здесь тухнуть? У меня нет времени валяться без дела. Передняя пятидюймовка барахлит на траверсе, а от парней Хендерсона пользы не больше, чем от форточки на подлодке. — Не торопитесь, шеф. Вы уже пытались поднять бронебойный снаряд, и вот чем это кончилось. — У меня семь салаг, которые не отличат перлинь от фала. Пойми, я должен быть на палубе к первой «собаке», или эти желторотики при первом же залпе отправят нас прямиком в сундук к Дейви Джонсу. — Джонс? — Мэрилин призадумалась. Имя показалось ей знакомым, но она никак не могла вспомнить его в списках офицерского состава. — Это кто-то из штаба на «Техасе»? Или ваш новый квартирмейстер? Маклауд издал сухой смешок, который тут же перешёл в кашель. — Старина Дейви не перекладывает бумажки, — прокряхтел моряк. — Он пересчитывает кости. Это морской дьявол, который бороздит океан на своем проклятом корыте и собирает долги с тех, кому не посчастливилось захлебнуться. Старые дураки вроде меня верят, что его сундук — это сама пучина. — Надеюсь, этот ваш капитан Джонс сегодня будет занят подлодками, а не эсминцами, — отшутилась Мэрилин, поправляя наволочку. Ей нравились эти матросские байки — в них было что-то уютное, напоминающее о временах парусников и пиратских романов. — В конце концов, у нас ведь на борту отличные сонары. Даже призрак не проскользнет незамеченным. Старшина не стал возражать. Гордость удерживала от стонов, но не от проклятий, и с трудом приподнявшись на койке, Маклауд пробурчал что-то нецензурное. — Отчего ночью переполох был? — спросил он, прислушавшись к вибрации двигателей. — Парни с гидролокатора засекли что-то по левому борту, — ответила медсестра. — Ложная тревога. Оказалось, стая китов. — Чёртовы дураки... Пока Мэрилин наполняла шприц, то перебирала записи из медкарты. Там был упомянут перелом позвонка, полученный при падении с трапа. Если проблема в нём, то дело может дойти даже до операции. Надо будет обсудить это с корабельным фельдшером, подумала медсестра и выдавила из шприца пузырёк. Игла вошла под кожу, но Маклауд никак не отреагировал на укол, вовсю занятый планами того, как будет гонять своих бездельников по возвращении. — Что, уже штормит? — усмехнулся старик, когда Мэрилин, потеряв равновесие из-за неожиданного крена, ткнулась в койку. — Сегодня и впрямь качает, — отозвалась она. — Но капитан обещал поворот на северо-запад. Там море будет спокойнее. — Едва ли. В сводчатом проёме стоял главный старшина Лоусон. Это был сутулый, худой фельдшер лет сорока, с вытянутым лицом, онемевшим от хронической усталости, и ничего не выражающими глазами. — Подпиши обход, — он вошёл внутрь и протянул Мэрилин аккуратно подшитую папку. Удивительным казалось то, как телесная усталость странным образом контрастировала с его чистой и тщательно выглаженной формой, почти не отличимой от синих матросских роб, за исключением наличия шеврона красного креста. — И не давай обезболивающее. У старшины давление было ниже ватерлинии. — Да, сэр. Лоусон прошёлся взглядом по лазарету — не по людям, скорее по общей картине: кровати, углы, прикрученные к стене шкафчики, шприцы, завёрнутые в марлю. Всё было на своих местах, но врач продолжал поиск, словно уже знал, чего здесь не хватает, только ещё не решил, чего именно. — Харди, — обратился он к мотористу, — вижу, плечо тебе уже залатали. До кубрика доползёшь? — А как же! — Хорошо. Мистер Маклауд, соскучились по солнцу? — Ещё бы, Док. И наконец взор фельдшера достиг Коллинса. — Что, рекрут? Голова? — Да, сэр. — Вижу. Мэрилин, — он отвёл медсестру в коридор и негромко произнёс: — Приготовь койки. Маклауда пока оставь. Но если ему станет лучше, тоже отсылай. И пересчитай морфин. На всякий случай. Приказ заставил Мэрилин насторожиться. За то немногое время, что она находилась под начальством Лоусона, у неё сложилось стойкое впечатление, что не в привычке фельдшера было просить что-то «на всякий случай». У него всегда была причина. — Есть поводы для беспокойства? — спросила она прямо. — Официально — нет. Но ночью поймали сигнал. Один из дальних кораблей, не из нашего сектора… — он взвесил, стоит ли говорить дальше. — Радиомолчание, но слухи уже поползли. Командование не хочет паники. Обо всём остальном Мэрилин догадалась сама. Она не забыла, как в ночную вахту весь корабль встал по боевой тревоге. Сирены взревели и утихли за час. Но хотя сведения не разглашались по репродуктору, каждому солдату было известно о вполне видимой угрозе, что крадётся рядом с караваном. — Я всё подготовлю. Лоусон смотрел на неё ещё миг, будто хотел что-то добавить. Но не стал. Повернулся и ушёл. Вернувшись в лазарет, Мэрилин подошла к Коллинсу и скомандовала: — Вставай, моряк. Ты выздоровел.

Послеполуденная вахта – 1200-1600

Скрежетнув, люк наконец открылся. И пассат, наполненный едким дымом из газоходной трубы, погасил запах антисептика. Поднявшись на палубу, медсестра прикрыла глаза папкой, потому что солнечный свет оказался для них слишком ярким после матового свечения электричества. Ветер, создаваемый скоростью в двадцать пять узлов, тут же обвил её, заиграв складками юбки и принялся трепать волосы, выбившиеся из-под чепца. Высоко в небе стояло Карибское солнце, чьи лучи могли бы раскалить стальной корпус, если бы не февральские тучи и атлантические волны, что рассыпали брызги до самых шлюпбалок. В послеполуденную вахту работы всегда хватало. В это время все отделения — от радистов в рубке до машинистов в котельных — занимались починкой своего корабельного снаряжения: матросы чистили такелаж и скобли проржавевшую краску, мотористы драили от застарелого мазута котлы, а артиллеристы смазывали затворы пушек. Однако сейчас все они были заняты другим — группировались возле орудий и кормовых скатов, сидя на ящиках из-под бомб вполоборота к морю. Разговоры шли приглушённо: ни тебе зычных окриков, ни шумного смеха, а крепкие ругательства звучали не так громко, как обычно. Когда медсестра прошла мимо, мужчины приветствовали кивками, но не поздоровались. Мэрилин пожелала им доброго дня, направляясь к трап-рубке. Прежде чем снова войти в замкнутое помещение, она задержалась у фальшборта. Морская пустыня больше не блестела гладким стеклом, как это было на рассвете. Теперь по ней гуляли длинные, упругие буруны, в чьём шипении уже слышалась угроза. Медсестра оглядела горизонт, но не в поисках вражеских перископов — это была работа вперёдсмотрящих у биноклей, — а чтобы увидеть фигурки грузовых судов. Глаз, привыкший к порядку и симметрии, мгновенно подметил отклонение там, где ордер кораблей вытягивался в крылатый, почти равномерный клин. «Почти» потому что один из них (тральщик с облезлой маркировкой и горбатой кормой) выбивался из колонны. Угол небольшой, не больше пары градусов. Но в караване кораблей, даже такое казалось нарушением ритма. Чем дольше медсестра стояла на палубе, тем больше тревожных знаков замечала. С глубинных бомб сняли чехлы, сигнальщики оккупировали крылья мостика, а сам «Дредноут» теперь совершал зигзагообразные манёвры. Немного понаблюдав за барашками и не обнаружив в них следов чьего-либо присутствия, медсестра поднялась на трап. — …повторяю, пеленг нестабилен, — из радиорубки сипел механический голос, утопая в фоновых тресках. — Глубина — два-семь футов. Курс — юго-восток. — «Фокстрот-6», принято, — отозвался голос живой. — Визуальное подтверждение? — Отрицательно, «Браво-2». Только гидроакустика. Наступила короткая пауза, наполненная невидимыми движениями: скрипнули сапоги, топнул каблук, щёлкнул тумблер. — Есть отражение. Один слабый импульс, — опять затрещал динамик. — «Фокстрот-6», подтвердите: контакт одиночный? Есть следы кавитации? — Отрицательно. Контакт одиночный. Кавитации нет. Возможно, стая рыб. Скрывшись в тени дверного проёма, Мэрилин заглянула в рубку. Звуки моря сюда не проникали, но было слышно как где-то щёлкали реле и вращались стрелки приборов. Краснолицый техасец-рулевой стоял у штурвала, ловя малейшие колебания компаса, за приборной панелью сутулился радист, а у смотрового окна, дежурил сигнальщик, вооружённый биноклем. Замерев у машинного телеграфа, вахтенный офицер вслушивался в шелест рации. — Контактов нет, сектор чист, — из динамика повизгивала статика. — Последняя отметка — курс 1-4-2, глубина 27 футов. Вахтенный разгладил щёточку усов и переглянулся с сигнальщиком. — «Фокстрот-6», принято, — наконец сказал он. — Вам лучше возвращаться на позицию. Держите строй. Отчёт каждые пятнадцать минут. Приём. — Вас понял, «Браво-2». Возвращаемся в строй. Конец связи. Когда сигнал оборвался, в рубке стало ощутимо тише — не только из-за возобновившегося радиомолчания. — Что там с барометром? — спросил лейтенант. — Просел на четыре миллибара и продолжает падать. — Хорошо. Курс удерживать. Скорость прежняя. — Есть, удерживать курс. — Связь, доложите на флагман: давление падает, пеленг был нестабилен. Подтвердите приём. — Есть, докладываю на «Альфу-1». — Сэр! Высокий женский голос прозвучал фальшивой нотой в партитуре басов. — От Лоусона, — сообщила Мэрилин, передав вахтенному папку с отчётом. Офицер принял бумаги с машинальным «спасибо». Небрежно пролистав страницы, он вновь обратился к карте, разложенной на командном столе, затем — к связисту, ожидающему приказаний, и только потом вернулся к медсестре. — Всё в порядке? — тон лейтенанта не располагал к детальному ответу. Но Мэрилин не торопилась уходить. Не раньше чем узнает то, что ей нужно. — Двоих поставили на ноги. Но старшине Маклауду придётся остаться в медотсеке, — доложила она и взяла заминку. Медсестра не могла задать вопрос прямо, иначе рисковала получить протокольный штамп без какой-либо внятной информации. А потому она лишь глянула на барометр, отметила, как стрелка медленно, но упрямо ползёт к «дождю», и произнесла: — Можно было бы вернуть его на палубу. Если серьёзной работы не предвидится. Офицер разгадал намёк. — Не стоит, — сказал он бесцветно. Но потом добавил: — Будет нелёгкая ночь. Этого было достаточно. — Мне подготовить штормовые ремни? — спросила медсестра. — Да. До первой собачьей всё должно быть закреплено. Фронт с востока надвигается быстро. — Есть, сэр. Мэрилин шагнула к выходу, намереваясь покинуть мостик, но едва она ступила на порог, как напоролась на капитана. Оубридж не обладал внушительным телосложением, но железная выправка и фирменный тёмно-синий китель придавали ему куда бо́льшую силу, чем могли бы дать рост или ширина плеч. Жёсткая складка прорезала его лоб, когда он смерил Мэрилин быстрым, колючим взором — не столько гневным, сколько притязательным: здесь ли она должна быть? К месту ли? — Лейтенант Энфилд, кажется, ваш пост не здесь. Что вы забыли на моём мостике? Его слова хлестнули резче, чем ветер, задувший в проём. Но Мэрилин не стала возражать. Помнила, чему учил её отец: «командование не терпит оправданий». — Прошу прощения, сэр. Оубридж уже не смотрел на неё. Внимание капитана давно принадлежало вахтенному офицеру, докладывающему о пропаже сигнала, так что никто не заметил, как медсестра ускользнула за дверь.

Вторая «собачья» вахта — 1800-2000

Дредноут содрогнулся, подбитый волной, и со стоном обрушился вниз. Винты, поднявшиеся из воды, вновь зарылись в пучину, и двигатель огрызнулся прерывистыми толчками, выгребая судно из ямы. С тех пор, как восточный ветер пригнал стада туч, эсминец уже несколько часов ломало в лихорадочной дрожи до самых шпангоутов. Слоняясь по лазарету, Мэрилин гоняла санитаров, чтобы те проверяли крепления, придерживала самого молодого из них, пока его выворачивало над тазом, и то и дело врезалась в косяки при переворотах корабля. Работать приходилось почти вслепую. Свет бил неровно, то мерцая, то вновь разгораясь тусклыми электрическими пятнами. Никто не знал, что происходит за пределами стен медотсека. Они не видели чудовищных валов, перекатывающихся через форштевень, не стояли под вспышками орудийных залпов и не боялись быть сметёнными с палубы набегом шторма. Но слышали, как метались по отсекам расчёты под рявканье громкоговорителя, и чувствовали, когда «Дредноут», вздымаясь на водяной горб, на мгновение замирал, перед тем, как опрокидывался в пропасть между волнами. — Дистанция близкая… Визуальный контакт… ПЛ юго-западней… — хрипела судовая трансляция. — Глубина подрыва малая… По правому и левому борту… Сброс! Эсминец тряхнуло так резко, что воздух в лёгких сбился в ком. Взрывы глубинных бомб не похожи на обычные удары шторма: всхлопнувшееся давление разрывает водную толщу, и дно извергается вверх столпом брызг, падающих обратно на палубу. Один, другой, ещё. Казалось, ничто не сможет уцелеть в этом бурлящем кратере. Но вода куда крепче, чем притворяется. Отец Мэрилин погиб весной сорок первого. В запоздалой телеграмме ей сообщили, что судно полковника Энфилда было торпедировано, затонув вместе со всем экипажем у берегов Исландии, и выразили глубокие соболезнования в связи с утратой. Больше ничего, кроме даты и печати командующего североатлантическим флотом. Даже тела, чтобы похоронить. Медсестра занесла в журнал имя и кратко описала вывих. По приказу главного фельдшера лазарет заранее освободили от пациентов, готовясь принимать раненых. Теперь Мэрилин занималась тем, что подшивала рассеченные лбы да латала ушибы тех, кого волны сбрасывали с трапов и кидали на палубный настил. Она почти закончила бинтовать расшибленную голову матроса, когда из репродуктора вдруг донёсся отрывок приказа: — …стоп машины!... Обе малый назад… — засипело и сразу оборвалось. —…обломки на воде… держать курс один-… — Потопили, — хрипло произнёс матрос, так и не уточнив, кого именно. — Они сказали «обломки»? — шепнул санитар. — Думаете, это подлодка? Медсестра не ответила, потому что за переборкой раздался шум. Дверь ударила о стену, и лазарет полоснуло холодом из узкого коридора, где копошились люди в мокрых плащах. — Осторожно! —Тащи! — Живой! Этот ещё дышит! Сорвавшись с места, Мэрилин смела со стола медицинские принадлежности. Раненый метался и выл от боли. Его чёрная кожа в пузырях ожогов облезла лоскутами вместе с обрывками формы; фуфайка прилипла к телу настолько, что уже было и не различить, где ткань, а где плоть. — Сюда! На стол! — скомандовала медсестра. — Осторожнее! Стивенс, морфин ему! Прежде чем уложили первого, привели ещё двух. Один прикрывал изрытое осколками лицо; другого внесли в одеяле, оставив кровавую дорожку на полу. — Этого на койку! Скорее! Райли, жгут! За бортом опять прогремел глубинный снаряд. «Дредноут» встряхнулся, кренясь, и с глухим матом кто-то приложился о раму. Раненый вскрикнул. Но его вопль заглушил клёкот металла, когда корабль завалился на другой бок. — Ставьте здесь! Осторожнее! — бросила медсестра и сразу кинулась к другому. Четвёртый кашлял сгустками мазута. Пятый шатался, держа неестественно выкрученную руку. Шестой сжимал руками живот, чтобы не дать внутренностям вывалиться наружу. Седьмой… восьмой… кто-то в сознании, кто-то нет. Один бессвязно лепетал: — Я видел в бинокль… он шёл за нами… он… — Аккуратнее, под плечо… Придержите руку. Вы двое, не стойте столбом! Зажмите ему рану! Отвлёкшись от перелома, Мэрилин подняла голову, чтобы осмотреться. Медотсек трещал по швам. Носилки ставили прямо на пол, но даже так пространства катастрофически не хватало. — Сколько ещё? — спросила она матроса-носильщика. — Трое, мэм. — С какого корабля? Кто потоплен? — Один из грузовых. «Венчур». Матрос говорил что-то ещё о «подлой немчуре» и «ПЛ с их чёртовыми торпедами», но Мэрилин не дослушала. Встала и выбежала в коридор. В тесном проходе толпились тёмные, громоздкие фигуры носильщиков, согнувшихся под тяжестью своего груза, и ползали у переборки раненые. Только их мокрые плащи блестели в свете аварийных ламп. И ни на одном не было красного креста. Осознание подкатывало постепенно, скапливаясь в горле удушающим комом. — Сестра! — позвал санитар. — Он задыхается! Скорее! Призрак пропал, и мир вновь сузился до двенадцати футов лазарета. Переступив порог, медсестра вновь заметалась между носилками, прижимая бинты и раздавая указания. — Инструменты мне! Живо! — в лазарет влетел старшина Лоусон в резиновом фартуке, и Мэрилин стало легче дышать. — Ты, держи его, не давай дёргаться. Стивенс, ножницы! Райли, займись вон тем! Сюда его, под лампу! Сестра, полкубика морфина. Не в руку, в бедро. Ещё не ввели укол, как раненый задёргался в агонии. — Держи крепче! Сестра, адреналин! Но уже в следующий миг его дыхание сбилось. Выгнувшись, грудная клетка осела. Не дожидаясь, когда стихнут последние хрипы, Лоусон отдал приказ: — Уносите. Тащи следующего! Никто не стал спорить. Обугленное тело, уже без стонов и движений, убрали со стола и на его место положили другое. — Сестра! Приподними голову. Да, так. Держи челюсть! Кто-нибудь, чёрт подери, уберите же кровь с пола! Ритуал повторялся ещё несколько раз: едва одного снимали со стола, как в ещё теплую лужу крови клали следующего под скальпель фельдшера. — Нож! Не этот, другой, для ампутации! Где чёртов шприц?! Шевелись, Райли! Стивенс, этому — перевязку. И следи за пульсом. Мэрилин, проверь остальных. Отсей тех, кто ещё способен говорить, пусть их несут в кают-компанию, в кубрик, куда угодно. Остальных — ко мне по мере срочности. Переступая через тела, медсестра двинулась через человеческую мешанину. Взгляд не задерживался слишком долго на ком-то одном, скользил по людям, подмечая порезы и ожоги. Тех, кто мог подождать, приказывала уносить, чтобы освободить лазарет. Других — отправляла на хирургический стол. Но один из раненых заставил её остановиться. Он сидел у стены и смотрел перед собой широко распахнутыми, невидящими глазами. Не скулил, не звал, только беззвучно открывал рот. Подойдя ближе, медсестра не обнаружила никаких ран, кроме запёкшейся на лбу крови. — Эй, солдат, ты ранен? Где? — она присела рядом, взяла его подбородок, чтобы осмотреть повреждение, и сразу поняла — контузия. — Картер… он же… он видел… но я ему не поверил… показалось, говорю, чушь это… — жуткий, изломанный оскал исказил лицо солдата и тут же спал. — Но потом… когда настала моя смена стоять у бинокля… я тоже увидел… Судорожно сглотнув, он схватил Мэрилин за рукав и притянул к себе: — Корабль… вынырнул прямо из воды, понимаете? Я… я протёр стекло от брызг, смотрю… а он исчез… исчез, клянусь… — Тише-тише, солдат. Ты в безопасности, — пыталась успокоить его медсестра, пока высматривала санитара. — А потом — БАХ! Всё рвануло! И он был там! Плыл, как… как падальщик! Костлявый борт и паруса… бледные как раздутый труп… Он ждал! Контуженный подскочил и вцепился в её платье, разрывая швы. — И я видел… я видел, сестра! И он видел меня! И он… он теперь идёт за нами! Дьявол! Заберёт нас всех! Он ЖДЁТ! — Успокоительное! — кричала Мэрилин. — Скорее! Стивенс подал шприц и прижал буйного к стене, давая ей возможность всадить укол. — Мы все мертвы… он идёт… следит! Он идёт за мной! Он… Я знаю… придёт… Контуженный обмяк. Его мускулы ослабли, веки закрылись, но губы продолжали шевелиться. И выдавив последний миллиграмм препарата, Мэрилин вынула иглу. В проход вбежал матрос: — Потопили! Потопили подлодку! — выпалил он, скаля зубы в адреналиновой улыбке. — Глубинные сработали на славу, видели масляное пятно и обломки! Он умчался, оставив после себя скулящее затишье. С верхней палубы донеслись ликующие возгласы, а в лазарете возобновились стоны. Те раненые, что ещё могли понять сказанное, лишь ненадолго перестал выть, чтобы разобрать треск репродуктора: «Внимание личному составу. Подводная лодка противника уничтожена. Противник ликвидирован»

Вечерняя вахта — 2000-0000

С отменой боевой тревоги эсминец перешёл в режим готовности номер два — всё ещё постоянная нагрузка, но такая, которую можно выдерживать сутками. А выдерживать необходимо, потому что с уничтожением подлодки опасность никуда не ушла. Излюбленная Кригсмарине тактика «волчьих стай» подразумевала, что вокруг конвоя ошивается ещё несколько «волков», которые на время шторма просто спустились на безопасную глубину и сейчас прячутся где-нибудь за горизонтом, пристально следя за дымами из труб. Но людям нужно давать передышку — это знает и американец, и немец, и любой командир, прошедший хоть одну ночь на войне. Успех в этом деле часто сводился к простым вероятностям, подобным ставкам на бросок игральных костей: если наличие врага не подтверждено, то шанс, что немцы решаться атаковать при шторме, который не позволит им как следует навести торпеды, равняется три к одному, и шанс один к двум, что плохая погода подвела фашиста и обрезала ему связь со стаей. Разумнее сберечь человеческие ресурсы. Так решил капитан, объявляя отбой под прицелом врага. Лишь когда последние раненые затихли в морфиновом сне, Мэрилин отозвали из лазарета. — Стивенс и сам справится, а ты будешь нужна мне утром, — сказал доктор и отправил её восвояси. Медсестра не помнила, как добиралась до каюты. Очнулась, когда захлопнулась дверь и вокруг стало оглушительно тихо. Не по-настоящему тихо, потому что гул винтов пронизывает любые стены. И всё же непривычно после нескольких часов непрекращающейся пальбы. Она не зажигала свет — хватало излучения аварийной лампы. Да и смотреть особенно было не на что. Хотелось скорее лечь на жёсткие нары и уснуть. Прямо так: в перепачканном фартуке, с закатанными рукавами и в мокрых туфлях. Но потом до носа добрался кисло-железистый запах, впитавшийся в ткань, и Мэрилин заставила себя подняться — она не хотела спать в чужой крови. Чулки оставила, не стала возиться с застёжками на поясе. Встряхнула форму, поправила плечики и повесила её на крючок, торчащий на голой стене. Нащупала в кармане юбки мятую сигарету — ту самую, что конфисковала у Харди этим утром — и подожгла. Первая затяжка вырвалась кашлем — моторист курил табак покрепче чем её «Филлип Моррис». Те были мягкие, почти сладкие на вдохе, а эта терпкая и жгучая. Как отцовская «Кэмел». Отец курил сколько она себя помнила. В детстве Мэрилин не переносила этот запах, но потом… три года службы на военных базах, четыре эвакуации под обстрелами и бесчисленные бессонные ночи в переполненных госпиталях — и только тогда она поняла, почему полковник тянул одну за одной. Плакать не хотелось, но дым разъедал глаза, заставив две капли скатиться по щекам. Мэрилин вспомнила, как делила сигарету с Бетти на развороченном причале в Сен-Назере. В ту ночь они курили одну на двоих, прислушиваясь к разрывам бомб над гаванью, и ждали своей очереди на последний катер. После панического отступления их переправили в Англию, а затем в «райский» Форт Лодердейл — лечить солнечные удары местных моряков. И именно там, в стерильных палатах тылового госпиталя, Мэрилин встретила раненного, и до безобразия везучего лётчика, которого доставили с учебного полёта. Его «Корсар» заглох на взлёте и скапотировал в мелководье Мексиканского залива. К счастью, Томас Кольтер отделался лишь многооскольчатым переломом ноги, тремя сломанными рёбрами и непробиваемой уверенностью, что сама судьба свела его с медсестрой, ставившей ему капельницу. С первого дня, как только морок анестезии рассеялся, возвратив лейтенанту способность внятно говорить, он начал свою осаду. Сперва это были дурацкие шутки про «ангела во плоти», пока она меняла ему повязки. Потом «случайные» встречи, когда он, опираясь на костыли, караулил её у процедурного кабинета, и, к хихиканью медсестёр, вручал маленькие сувениры: плитку настоящего молочного шоколада, нейлоновые чулки и хороший табак. А однажды даже умудрился каким-то образом раздобыть фонограф и одну-единственную пластинку с Гленном Миллером, которую проигрывали потом столько раз, что доктор пообещал выкинуть её через окно, если ещё раз услышит джазовую мелодию. Мэрилин, привыкшая к солдатскому флирту, что пропадал вместе с выпиской из госпиталя, поначалу только отшучивалась: «У вас просто горячечный бред, лейтенант Кольтер». Но Том, казалось, не принимал поражения. Ему потребовалось слишком много времени для военного романа, чтобы наконец одним вечером, под тот самый надоевший всем «Moonlight Serenade», она наконец положила свою руку на его протянутую ладонь и позволила себя поцеловать. Затушив папиросу о бортик койки, медсестра повернулась боком и легла, не укрываясь. Шторм снаружи всё ещё скрёбся в обшивку каюты, но человек войны умеет убаюкиваться грохотом, в котором раньше слышал угрозу.

Ночная вахта — 0000-0400

Мэрилин распахнула глаза. В голове гудело от удара о палубу, что впечаталась ей в рёбра, выбив дыхание. Нет… гремело где-то снаружи! Она лежала, придавленная к полу весом собственного тела, и только спустя несколько секунд поняла, что дрожь идёт не изнутри — вибрировал настил. Внизу, за наслоениями стали всё ещё пульсировали раскатистые отголоски взрыва. «ТОРПЕДА» Эта мысль пришла вместе с воем сирен, вспоровшим ещё не осевшую тишину: БОЕВАЯ ТРЕВОГА! БОЕВАЯ ТРЕВОГА! ВСЕМ ЗАНЯТЬ БОЕВЫЕ ПОСТЫ! Мэрилин вскочила на ноги — и её тут же швырнуло вбок. Эсминец опасно накренился. Палуба метнулась вверх, стены врезались в плечо — и она снова оказалась ползающей под койкой в поисках туфлей. Одна! Где же вторая?! Наконец зажглись лампы, и штурманскую окрапил кроваво-красный свет. Кое-как натянув обувь, медсестра набросила поверх комбинации грубое одеяло — некогда возиться с формой! — и вылетела из каюты. КОМАНДЫ АВАРИЙНО-СПАСАТЕЛЬНОЙ ГРУППЫ — К ПЯТОМУ ОТСЕКУ! ПОЖАРНАЯ ГРУППА — К МАШИННОМУ! ОРУДИЙНЫЙ РАСЧЁТ №2 — НА ВЕРХНЮЮ ПАЛУБУ! Приказы громкоговорителя перебивали команды, рождающиеся прямо в коридоре: — Чёрт подери! Закрывай переборки! Люки! Всё задраить! — К орудиям! Живее, живее! — В пятом пробоина! Течь пошла! Тащи насосы! — Котельная горит! Повыскакивавшие из кубриков матросы сновали в проходе: обнажённые по пояс, в наспех застёгнутых спасжилетах, с касками и без. Сталкиваясь в тесноте, они сбивали друг друга, налетали на косяки и, не останавливаясь, мчались к своим постам. — С дороги! Втиснувшись между трубами, Мэрилин пропустила строй артиллеристов и побежала к трапу, ведущему на нижние палубы. — Стой! — из облака пара вынырнула фигура в синей фуфайке и отбросила её назад. — Назад! Куда?! — Пусти! Там лазарет! — Туда нельзя! Торпеда в миделе! Беги наверх! — Нет! Я…! Эсминец содрогнулся. Мэрилин не устояла и полетела куда-то в сторону, стукнувшись о скуловую кницу. Свет моргнул и погас. Откуда-то сверху посыпались осколки изоляции. Медсестра на ощупь приподнялась, слыша, как чертыхается в темноте упавший матрос. Он ползал где-то рядом, но уже не держал её. И как только электричество расплавилось вновь, она встала и рванула по коридору. Подбежав к трапу, коснулась поручня — и вскрикнула, отдёрнув руку от нагретого металла. От его прикосновения на ладони остался жгучий след. Мэрилин перескочила ступени и спрыгнула на палубу. Под ногами плюхнуло что-то жидкое. ВНИМАНИЕ! ПОЖАР НА ТРЕТЬЕМ УРОВНЕ! ВСЕМ ПОКИНУТЬ НИЖНИЕ ПАЛУБЫ! ПОВТОРЯЮ! ВСЕМ ПОКИНУТЬ НИЖНИЕ ПАЛУБЫ! Внизу стоял настолько коптящий жар, что краска на клёпанном настиле вспузырилась, покрывшись волдырями. Коридор затянуло дымом. Мимо проносились люди, но они уже не пытались её остановить — появлялись и тут же исчезали в электрических всполохах. К тому времени, как Мэрилин добралась до боцманской кладовой, вода уже поднялась выше щиколоток и мерзко хлюпала под подошвами туфель. Прижав к лицу край одеяла, медсестра проскользнула сквозь пылающий жар. В хаосе из опрокинутой мебели, сваленных шкафов и ампул, плавающих на залитом полу, она разглядела троих. Старшина Лоусон, согнувшись, оттаскивал хромого солдата оттуда, где санитар бился с пожаром, целясь из огнетушителя в охваченный пламенем угол. — Доктор! — Мэрилин споткнулась о перевёрнутую койку. — Ты с ума сошла?! Машинное сейчас…! Его перебил взрыв огня. Не долго думая, Мэрилин подхватила раненого и вместе с фельдшером вынесла его наружу. — Уходи! Живо! — приказал Лоусон, всучив ей солдата. — А вы?! — Нужно задержать пожар или всё… Врач не договорил. Из глубины медотсека донёсся окрик санитара, и фельдшер нырнул обратно в задымлённое нутро. Медсестра не стала спорить. Покрепче взяла мужчину, перекинув его руку себе на шею, и потащила к трапу. ПОКИНУТЬ… ПОВТОРЯЮ! ВСЕМ… ПАЛУБ… Репродуктор на стене ещё трещал, раз за разом повторяя свой последний приказ, но вскоре окончательно задохнулся статикой и замолчал навсегда. — Туши! Проклятье! Не дай добраться до баллонов! — доносилось из лазарета. Пожар раскалил переборки, и нарастающий крен заставлял Мэрилин прижиматься к их горячим листам, чтобы протиснуться по узкому проходу. Раненый был в сознании и, если бы не сломанная кость, он бы сам поволок медсестру наверх. Но сейчас он мог только шипеть ей в ухо, всхлипывая сквозь зубы каждый раз, когда его раздробленная нога задевала плавающий мусор. — Держись, солдат… Осталось немного… — шептала Мэрилин. Они почти добрались до трапа. Всего несколько шагов — и можно будет подняться наверх, вдохнуть воздуха, ещё не отравленного парами лекарств. Где-то под палубой громыхнуло. Позади зашипел огнетушитель, и голос Лоусона с непривычно громким ругательством прорезался сквозь треск огня. Обернувшись, Мэрилин разглядела его силуэт, подсвеченный пожаром, когда раздался первый хлопок. — Баллоны! — Ложись! Электрический свет разлетелся осколками лампового плафона. Мэрилин не успела подумать, что это дурной знак. Только взглянула на разбитое стекло — и это было последнее, что она увидела перед тем, как вспышка разогнала красный полумрак. Взрыв вонзилс в барабанные перепонки. Медсестру бросило на переборку. Она свалилась в воду, глотнув вонючую, обжигающую жидкость, и забарахталась, пытаясь вылезти из-под солдата, что придавил её сверху. Там, где только что была дверь лазарета, зияла обугленная, дымящаяся пустота. Где-то в глубине хлопнул последний баллон, и пламя яростно взметнулось в коридор, пожирая кислород. Сквозь глухоту всё громче стали просачиваться звуки: визг железа, грохот падающих бимсов, свист пара, вырывающегося из лопнувших труб… И рокочущий плеск воды, выносящей из медотсека обломки мебели с ошмётками вспухших простыней. Сдавленный стон привёл Мэрилин в чувство. Раненый корчился у стены, частично погребённый под упавшим паропроводом и перекрученным стальным листом. Разбитая голова еле держалась над водой, один глаз заплыл, залитый кровью, но другой смотрел прямо на неё. — Тш-ш-ш… Сейчас я тебя вытащу, — медсестра сняла с себя покрывало и накрыла им солдата, чтобы защитить от огненного жара. Рывком она поставила их обоих на ноги. Мужчина взвыл, навалившись на нее всем весом. — Ну же, вставай! Пожалуйста, ты должен идти! — молила его Мэрилин, ползя вдоль переборки туда, где виднелись очертания трапа. Балки позади не выдержали напора. В проход хлынул безудержный, леденящий поток и в считанные секунды заполонил его по самое горло. Вскарабкавшись по перекладинам на ещё сухую палубу, медсестра сделала несколько вдохов и заново взвалила на себя солдата. К тому времени последняя ступень трапа уже скрылась под мутной толщей. Вода перелилась на настил и быстро расползалась, догоняя беглецов. — Только не отключайся… Слышишь?! На палубе второго уровня клубился удушающий сумрак. Свечение пожара угасло, и только несколько уцелевших ламп ещё мигали с натужным жужжанием. Дифферент корабля становился тошнотворно сильным. Пол перекосился, отчего Мэрилин приходилось льнуть к стене, чувствуя как предсмертная дрожь бьёт корпус эсминца — это взрывались разогретые котлы под давлением моря. Проковыляв мимо кают-компании, они дошли до камбуза. Память, натренированная сменами, подсказывала, что сейчас они окажутся в проходе между кладовой и вентиляционной шахтой, поднимутся по лестнице, и выйдут наружу. — Ещё немного. Трап прямо впереди. Видишь свет? — солгала Мэрилин. Солдат промычал что-то бессвязное, прижавшись к её виску, с которого стекла кровь. Мэрилин остановилась — не в силах осознать, что смотрит не на лестницу, а на стену из покорёженных переборок. — Нет, нет, нет… Волна с бульканьем облизнула её лодыжки. Медсестра повернула назад. Запасной трап! Штормовой люк! Где-то должен быть аварийный выход! Мэрилин прошла по своим следам обратно к кают-компании, но отсек уже не был похож на тот, который она только что покинула. Куда ведёт этот проход? К носу или корме? Она нырнула вперёд, расталкивая плавающие обломки утвари — течение вынесло из кают всё, что не было привинчено к палубе железными болтами: стулья, консервные банки, сдутый спасжилет, чью-то алюминиевую кружку. С размытой фотокарточки ей улыбалась женщина. — Эй! Кто-нибудь! — её зов бесследно тонул в предсмертном вое эсминца, не находя отклика. Генераторы затопило. Электричество умирало в решетках плафонов. Мэрилин не сразу поняла, что её шаги замедляются не столько от усталости мышц, сколько из-за сопротивления воды. Её бесплодные поиски заняли не больше пары минут, но за эти минуты пространство сжалось до одного-единственного отсека. В трюме лопнул корпусный шов, и корабль сорвался ещё на несколько градусов. Солдат соскользнул с онемевших плеч в маслянистую жижу. — Нет! Нет-нет-нет! Приди в себя! — взмолилась Мэрилин, сжимая шерсть фуфайки, чтобы не дать ему окончательно погрузиться под нефтяную плёнку. Застонав от боли в ушибленных ребрах, медсестра подтащила бескостное тело к переборке. — Ну же! Очнись! — приказала она солдату, который больше не мог подчиняться. Его ресницы слабо подрагивали, но не могли разомкнуться. — Это приказ! Слышишь?! Она ударила его по щеке. Шлепки остались на почерневшей коже чистыми отпечатками, от которых голова мужчины податливо моталась в сторону. — Прошу, вернись! Посмотри на меня! Посмотри! — вместо пощёчин она теперь обхватывала ладонями его лицо, размазывая кровь по щекам. — Пожалуйста… Не оставляй меня… Всхлипы сдавили горло, превратив слова в придушенный шёпот. Ей было безумно страшно умирать одной. Вода, равнодушная к мольбам, продолжала свой неумолимый подъем. Всплеск. Медсестра вскинула голову — как раз в тот момент, чтобы увидеть, как сгусток тени отделился от края проёма и прошлёпал по воде. — Эй! — Мэрилин бросилась за ним. — Стойте! Помогите нам! Но человек скрылся, растворившись во внутренностях корабля. — На помощь! Вернитесь! Эй! Медсестра взывала в пустоту, надеясь услышать как разлетаются брызги от возвращающихся шагов. Но вода только посмеивалась над её молитвами. Всплеск. Мэрилин не успела понять откуда. Чья-то хватка сжала её локоть и потащила через поток. — За мной! Сюда! — рявкнул матрос. Но медсестра уперлась каблуками в палубу: — Стой! Там… там человек! — пролепетала она, указывая на тело, прислонённое к переборке. Матрос проследил за её жестом и отвернулся. — Он уже не жилец! Оставь его! — Нет, он жив, только без сознания…! — Его не спасти! — мужчина сорвался на крик, который мгновенно отрезвил Мэрилин. Она наконец осознала о чём его просит. — Скорей наверх, пока шахты не затопило! Не став дожидаться согласия, он поволок её за собой, и на этот раз медсестра не сопротивлялась. Сморгнув слёзы, она оглянулась, чтобы посмотреть на мертвеца, чей рот уже наполнялся водой. Матрос двигался проворно, с той инстинктивной уверенностью, свойственной только тем, кто обитал в корабельной утробе не один год и знал каждую заклёпку в её анатомии. Потеряв всякие ориентиры, медсестра бездумно следовала позади, ведомая его инерцией. Рядом не было знакомых ей ступенчатых трапов, но моряк и не искал их. Нырнув в боковую полость, он втащил медсестру в шахту — один из аварийных стволов. — Лезь наверх! Мэрилин подчинилась его команде. Она последовала за ним в узкий колодец, хватаясь за скользкие перекладины, по которым били его ботинки. — Давай же, сукин сын! Ругательство перебил скрежет застопоренных задраек. Сменив позу, мужчина упёрся в стену горловины и возобновил борьбу с люком. — Скорее! — Мэрилин поднялась на ещё одну ступень, молясь о том, чтобы шахту не задраили снаружи. Матрос сорвал последнюю задвижку и, навалившись на люк, приподнял его над комингсом. Серповидная полоса неба показалась из-за бронированного диска. Но в следующий миг штормовой вал разбился о палубу и обрушил в трубу мощный водопад. Отплевавшись от солёной воды, медсестра посмотрела наверх. В отверстии распахнутого люка виднелся чёрный, кишащий от ярости потолок туч. Матрос уже выбрался из горловины и что-то кричал ей снаружи. Лишь бессвязные обрывки его команд долетали в шахту: «прыгай!... плыви!... прочь!» — таков был смысл послания, судя по сопровождающим его взмахам. Но следующая волна накрыла моряка стеной пены. И когда поток схлынул, сменившись струями ливня, медсестра не нашла в пустом проёме человеческого силуэта. Взобравшись наверх, Мэрилин откинула люк. Но едва она высунулась наружу, как её ослепила шрапнель из дождя и брызг. Зрение сперва отказывалось складывать развершийся ад в связные формы. Затем сумело. И тогда прямо перед собой, так близко, что она могла бы дотронуться, если бы осмелилась отпустить комингс, Мэрилин увидела огромный, блестящий в зареве пожара щит орудийной установки №4. Подбитый эсминец ложился на бок, обнажая тысячетонное брюхо. Гладкий настил превратилась в отвесный обрыв. Кто-то держался за спасательные тросы, кто-то обнимал кнехты или висел на поручнях, но всё равно после каждого набега шторма несколько тел безвозвратно исчезало с палубы. Поплавок Карли болтался вверх дном, загнанный в западню между бортом и морем. Мэрилин видела, как подброшенный волной плот взмыл к рубке, а затем опрокинулся в раскрывшуюся впадину, где горел мазут. Несмотря на всю свою мощь, море не могло погасить пожар, пожирающий мидель эсминца. Питаемый топливом из вспоротых цистерн, огонь злобно шипел и плевался паром. Но не угасал. Волны набрасывались на него, разрывали в клочья, а он цеплялся за нефтяную плёнку и вновь поднимался на вершину водяных холмов. И именно тогда, когда случайная искра подожгла пятно нефти, свет выхватил из грозовой тьмы очертания... Паруса. Вздутое, гниющее полотнище растворилось в столпе дыма прежде, чем Мэрилин ужаснулась тому, что увидела. Вцепившись в основание установки, она уперлась в палубу и повисла под ударами волн. Дифферент достиг критической точки. Нос зарылся так глубоко, что корма поднялась к небу, оголив гребные винты. В погребах начали перекатываться начиненные взрывчаткой снаряды. Под силой гравитации двадцатидюймовая торпеда сорвалась из пускового устройства, врезалась в шлюпбалку, дико завертелась, но не взорвалась, и плюхнулась за борт в кипящую пену. Прижавшись к основанию орудия, медсестра зажмурилась, слыша, как трескается пополам киль. Металл взвизгнул. «Дредноут» переломился надвое, и задравшаяся корма, лишившись опоры, обрушилась на волны. Мэрилин сбросило вниз. Выросший вал подхватил её, смягчив удар о сломанный рангоут. И чудом не угодив в очаги полыхающего топлива, медсестра приземлилась в нескольких ярдах от эсминца. Выбравшись на поверхность, она попыталась вдохнуть, но вместо воздуха проглотила ядовитую нефть, что залепила её рот и склеила глаза. Ослеплённая и задыхающаяся, она беспомощно барахталась в липком пятне, то ныряя, то всплывая вновь, пока наконец не нащупала обломок палубных досок. С «Дредноут» донёсся свист лопающихся тросов. Дымовая труба откололась от цитадели эсминца, падая на воду. Нахлынувшая лавина похоронила Мэрилин. Она яростно брыкалась, пытаясь всплыть наверх, но водоворот тянул её на дно вместе с тонущей воронкой. Под водой, на глубине сорока футов было слышно лишь, как воет умирающий эсминец. И поднимается тихая, ни на что не похожая мелодия. То ли скрип деревянного такелажа, то ли отголосок забытого морского шанти. «Мэрилин, ты боишься смерти?»