Часть VI. «Погрешность»

Тьма расползалась по стенам салона чёрной плесенью. Чадящее излучение свечей выхватывало только обеденный стол, на котором была распята карта Карибского бассейна. Четыре оловянных грузика прижимали края пергамента, не давая ему свернуться, пока семеро офицеров сутулились над очертаниями Малых Антильских островов. — Уничтожен? — переспросил лейтенант Экланд, когда командор закончил доклад. — Вы хотите сказать, сэр, что судно пошло ко дну со всем грузом? — Именно так, лейтенант, — Норрингтон поставил крест, отмечая могилу «Венчур». — Есть все основания полагать, что к этому причастен Джек Воробей. По салону пронесся шепоток, предвещающий кровавую жатву призовых. Каждый из офицеров уже высчитывал свой процент от захваченной «Жемчужины», продвигаясь на строчку выше в офицерских списках. — Прошу прощения, сэр, — оттесненный от стола старшими чинами, шестой лейтенант Хоукли пробился вперед. — Северо-западный сектор — это лабиринт течений и отмелей. Если мы изменим курс и ничего не найдем, мы потеряем преимущество по ветру, которое пират использует, чтобы уйти к рифам. — Если он вообще уходит, — лейтенант Босвелл, самый старый человек в этой каюте, включая самого Норрингтона, подался к карте, и свечи подсветили сеточку лопнувших сосудов на его лице. — Хищник не станет бросать угодья, пока на костях осталось хоть немного мяса. Его палец уткнулся в портулан, чертя направление. — Эти течения... они несут обломки как раз туда, где мы их и нашли. Если дама говорит, что их прижало к Тобаго, значит, мерзавец шел наперерез со стороны Наветренных островов, и держу пари, всё ещё там, ждёт, когда мы пройдем мимо. Я бы поставил свое годовое жалованье — которого у меня, впрочем, нет, — что чёрные паруса сейчас маячат именно за тем горизонтом. Босвелл сплюнул бы на палубу в подтверждение своих слов, если бы не присутствие командора. — Это лишь предположение, основанное на словах... женщины, — скривился лейтенант Блай. — Мы потеряем ход. — Мы потеряем добычу! Спора было не избежать. Логика военного устава столкнулась с жадностью морских псов. Одни страшились выговора Адмиралтейства за задержку, другие видели в рассказе пассажирки единственный шанс сорвать жирный куш. Только Джиллет и Гроувз держали породистый нейтралитет, не принимая участия в грызне младших чинов. Норрингтон ненавидел этот момент: когда приходилось доверять опыту старого пропойцы больше, чем трезвости юнца, получившего свой патент всего пять месяцев назад. — Шестьдесят миль отклонения от курса — это двое суток лавировки при нынешнем зюйд-весте, — констатировал Блай. — Если мы ошибёмся, адмиралтейство спросит за расход провизии и потерю времени. — А если мы упустим врага, — брызжал Босвелл, — адмиралтейство спросит, зачем нам вообще дали первый ранг! — Довольно. Свора разом притихла, ожидая команды. Норрингтон приставил алидаду к розе ветров, высчитывая румб. — Мистер Хоукли прав, — сказал он, — мы рискуем временем, следуя совету мистера Босвелла. Но мы рискуем честью флота, игнорируя пирата в наших водах. Никто из присутствующих не желает оправдываться перед трибуналом за избыток осторожности. Это было бы… неблагоприятно для вашей карьеры, господа. Он знал, куда бить. Теперь даже самые благоразумный офицеры были вынуждены согласиться — никто не хотел опозорить мундир тем, что адмиралтейство, в случае провала, назвало бы «трусостью». — Лейтенант Босвелл, передайте приказ на бак. Курс на северо-запад. Приготовиться к повороту фордевинд. Если мы не встретим «Жемчужину», то по крайней мере выжжем это гнездо каперов. — Есть, сэр. Подобрав треуголки, лейтенанты потянулись к выходу. У стола остались только Гроувз и Джиллетт, чьи звания позволяли говорить с командором наедине. — Сэр, — Гроувз дождался, когда последний офицер покинет салон, прежде чем задал вопрос. — Вы думаете, Воробей действительно причастен к этому? Норрингтон сверился с компасом. Стрелка врала, наклоняясь чуть к осту. — У вас есть сомнения, мистер Гроувз? — Я не могу не отметить... — лейтенант поправил угол линейки. — Уничтожение судна с экипажем и пассажирами — это не в духе «Жемчужины». — Поясните. — Воробей никогда не оставлял за собой щепок и трупов. Он любит блеф. Подняться на борт под видом лорда, вычистить трюм и уйти с поклоном, ни потратив ни унции пороха. Но пустить ко дну всех пассажиров вместе с кораблём? Это больше подходит испанцам или покойному Тичу. Норрингтон упёрся кулаками в столешницу, нависая над нарисованными архипелагами. Доводы лейтенанта подтачивали его решимость, и без того разъедаемую внутренним скепсисом. Но признать это — значило расписаться в собственной слепоте. — Пират есть пират, мистер Гроувз, — командор вогнал острие циркуля в отмеченную на портулане «Жемчужину». — Безнаказанность может даже шута превратить в мясника. — А что насчет мисс Энфилд? — вклинился Джиллетт, перебирая бумаги, оставшиеся после допроса. — Она не назвала ни одной приметы корабля. Флаг, количество мачт, фигуру на носу? — Она пассажирка, Джиллетт, не мичман, — вступился Норрингтон. — Не нужно учиться в Академии, чтобы сосчитать полосы на флаге, который тебя топит. Либо она не в вполне ясном уме, либо… — Либо что, лейтенант? — голос командора ожесточился, отчего пламя испуганно дрогнуло. — Если вы намерены подвергнуть сомнению слова гостьи, находящейся на моём корабле, я настоятельно рекомендую вам подобрать формулировки, соответствующие вашему патенту. Лейтенанты переглянулись. Джиллетт решил больше не спорить, поняв, что если уж Норрингтон вознамерился отстаивать честность женщины как свою собственную, то любое возражение будет воспринято как личное оскорбление. — Что с ней будет? Когда мы достигнем берега, — спросил Гроувз после долгого затишья. Командор закрыл компас со сломанной стрелкой. — Мисс Энфилд остается под моей защитой до ближайшего порта, — утвердил он. — Там её делом займется губернатор. На этом всё, господа. Офицеры синхронно коснулись полей треуголок и побрели на ют, руководить маневром поворота. Командор остался один в окружении теней. Вскоре адмиральский салон погрузился в ту тишину, которая наступает на корабле лишь в часы глубокой вахты. Провернув ключ, Норрингтон отпер потайной ящик. Внутри на бархатной подложке покоились две депеши, скреплённые багровыми печатями Адмиралтейства. Текст не требовал прочтения — Норрингтон знал его наизусть, до последней запятой. Первая предписывала уничтожить «Чёрную Жемчужину» и вернуть казну. Вторая, спрятанная на дне, была куда лаконичнее. Когда Воробей совершил свой побег из Форт Чарльз, все сочли это досадным недоразумением. Но когда через три недели он взял на абордаж галеон «Санта-Люсия», Адмиралтейство спохватилось. Речь шла не о золоте, пускай оно и предназначалось для войны с Францией. На борту находился обыкновенный кожаный футляр, который грабители имели наглость прихватить вместе с добычей. Сведения от шпионов в Вест-Индии, карты, шифры — те секреты, ради которых империи развязывали войны, оказались в распоряжении пирата, чей разум был так же хаотичен, как и его компас. Лейтенанты не знали об этом. Об этом не знал даже Гроувз. Они не догадывались, насколько сильно командор рискует, ведя корабль по призрачному следу: каждая миля отклонения от курса, сделанная на основе слов полубезумной женщины, туже затягивала петлю на его шее. Адмиралтейство не прощало поражений, а еще меньше оно прощало потерю государственных тайн. Норрингтона заточил перо до остроты иглы. «Настоящим уведомляю, что мною принято решение об изменении курса, — легло на пергамент чёрное кружево. — Причина — обнаружение свидетельств жестокого нападения на британское торговое судно. Виновник — капитан Джек Воробей». Избыток чернил сорвался с пера, и пятно расползлось по бумаге, поглощая слово «капитан». Командор не потянулся за песком, чтобы остановить его. Воробей всё равно не был достоин этого титула, как и не был достоин того, чтобы его преследовал корабль первого ранга. «Бриг «Венчур» был вероломно атакован пиратом в семидесяти милях от Тобаго...» Норрингтону не следовало быть здесь. Звание командора и статус первого офицера Ямайки давали ему право руководить операцией из личного кабинета в Порт-Роял. Он мог разослать эскадру, нарезать сектора и ждать депеш, попивая херес под защитой каменных стен форта. Но камни сочились жалостью. Она пропитала Порт Роял вместе с гнилостными испарениями болот. Каждый поклон губернатора, каждый реверанс неверной невесты были медленным удушением для его и без того раненной гордости. Только море было честно с ним в своей ненависти. Пламя затрепетало, захлёбываясь в расплавленном воске. Обмакнув перо, Норрингтон торопливо дописывал последний абзац. Оставалось упомянуть о ней. «Единственная выжившая, мисс Мэрилин Ли Энфилд, была найдена среди обломков в состоянии крайнего истощения…» Кончик пера замер, не решаясь поставить точку. «Мисс». Это слово казалось фальшивым. В мире леди и блудниц эта женщина не принадлежала никому. Она была хрупкой, как надтреснутый фарфор, её раны кровоточили, а глаза сверкали слезами, обещая истерику. Но было в ней что-то неподобающе жёсткое для кроткой вирджинской девы. Половицы вскрикнули, возвестив о присутствии Мэзера, стоящего с ворохом белья. — Постель готова, сэр. Из сумрака каюты до него донёсся приказ хозяина: — Завтра распорядись сервировать ужин на двоих. И передай мисс Энфилд моё приглашение. Старик постоял в проёме, но не дождался объяснений. — Будет исполнено. Свеча в канделябре вспыхнула в последний раз, и темнота наконец вышла из-за углов. Откликнувшись в кресле, Норрингтон развязал воротник, сдавивший горло. Крахмальная ткань напоминала о близости петли, которую он так желал для своего врага. За окнами галереи океан начал беспокойно шевелиться, пока «Разящий» тягостно, неохотно забирал к северо-западу.

***

Утро наступило без рассвета — ночь просто утратила свою плотность, выцветая до трупной серости. В колокол пробили, и на баке хрипло запела боцманская дудка, призывая матросов к возне с песком и щетками. Стиснув зубы, Мэрилин сидела в постели, пока хирург прощупывал кровопускательный порез. Рана от ланцета выглядела неопрятно, края воспалились, но Меррик лишь хмыкнул и посоветовал поменьше ходить. Медсестра выдавила из себя благодарность, чувствуя, как сводит челюсть от фальши. Когда врач покинул каюту, оставленный им пузырек из грязно-янтарного стекла — поддерживающая доза лауданума, чтобы «держать нервы в узде» — был отправлен за борт. Укрывшись мундиром, Мэрилин вышла из спальни. Командорская каюта представляла собой анфиладу из нескольких помещений, втиснутых в кормовую часть корабля с той британской расчётливостью, где роскошь не украшает, а только подчеркивает тесноту. Мебель было выверена до дюйма и зажата в тиски махагоновых панелей. Застеклённые двери, ведущие на ют, манили свободой, но два неподвижных силуэта часовых удерживали от попыток побега. Мэрилин повернула к кормовой галерее. Балкон встретил её ревом ветра и брызгами волн, бьющими о дубовые скулы «Разящего». Океан здесь был тот же, что и в сорок третьем. Перевесившись через перила, медсестра пыталась поймать обрывки команд, долетавших с квартердека, но морской жаргон оставался для неё кодом Энигмы. Наверху, где позолота уже начала слезать с сырого дерева, стоял человек, — должно быть, один из офицеров. Заметив женщину, он коснулся полей шляпы, признавая её присутствие, и сразу отступил, словно боясь заразиться её одиночеством. К полудню каюта, казавшаяся верхом излишества, начала сжиматься. Когда все узоры были изучены, а каждый мазок на картине рассмотрен, Мэрилин не осталось ничего, кроме как мерить шагами своей роскошный вольер. Она начинала ненавидеть этот лоск. Ей хотелось сорвать портьеры и отколупать лак, чтобы наконец призвать сюда хозяина каюты. Она ждала Норрингтона. Ждала, что он явится подтвердить свою власть или хотя бы проявить светскую вежливость. Но приходил лишь Мэзер — приносил еду, забирал едва тронутую посуду и передавал пожелания «доброго здравия» от своего господина. Её пальцы скользили по корешкам книг походной библиотеки. Полки были заполнены предсказуемо: навигационные таблицы, труды по артиллерии, уставы флота. Латынь в кожаных переплётах говорила о классическом образовании. Несколько томов по истории войн казались лишь продолжением службы. И вдруг — чужак. Мэрилин вытянула книгу, и та открылась почти сама. Маленький том в мягком переплете и французским шрифтом на корешке. Он стоял между трактатом о баллистике и английской грамматикой — не спрятанный, но и не выставленный напоказ, словно хозяин сам не решил, гордиться ли ему этим приобретением или стыдиться его. Едкий слог философа на мгновение вернул ее в отцовский кабинет. Вольтер. Зачем набожному джентльмену этот язвительный француз, презирающий слепую веру? Читает ли он его в тайне, утоляя интеллектуальный голод, или держит как трофей, символ победы над просвещенным врагом? Устроившись в кресле, Мэрилин погрузилась в рассуждения о свободе и разуме, пока медовый блеск панелей под влиянием заката не начал наливаться густым багрянцем. Вечер пришел вместе со скрипом дверных петель. Мэзер явился, чтобы забрать обеденный поднос. — Командор приглашает вас на ужин в адмиральском салоне, — сообщил он, убирая рагу из остатков курицы, — Если, разумеется, ваше самочувствие позволяет. Мэрилин закрыла книгу, удерживая палец между страниц. — Передайте командору, что я приму его приглашение, — ответила она, не вставая. — Как только мне выдадут вечерний наряд. Старик враждебно покосился на Вольтера. — Ваше платье на кровати. В спальне на синем покрывале, словно пролитая кровь, была разостлана ткань. Не тот помпезный наряд с каскадом кружев и пышными фижмами, способными перегородить корабельный коридор. Мундир пытался притвориться платьем, но строгие строчки и латунные пуговицы с гербом Короны выдавали его происхождение. Алый лиф, перекроеный из кафтана, был сшит крепкими стежками, характерными для того, кто привык латать паруса. Юбка из самых тонких марселей опадала на пол, подметая пыль. Кто бы ни был этот безымянный портной, угнанный на флот, он умел придать даже таким обрезкам ткани изящество бального туалета. Мэрилин погладила колючий ворс. Под ним притаилось что-то нежное. Вывернув платье наизнанку, она нащупала белый батист. Он не был новым. Лиф приладили к дамской сорочке, ещё хранившей заломы чужого тела: складка между лопатками, дуга плечей, не принадлежавших Мэрилин. На Разящем была женщина. Медсестра огляделась в поисках забытой шпильки, которую могла не заметить раньше. Но в каюте не осталось ничего женского, кроме этой изнаночной мягкости. Платье отторгалось. Без примерок и лекал сукно морщилось и дыбилось, лишая силуэт той прямоты, которой требовал цвет. Когда Мэзер постучал, Мэрилин приоткрыла створку только на щель, не давая ему заглянуть внутрь: — Принесите иглу и нить. — Мисс... — Это не займет много времени. Слуга вернулся с мотком ниток, и медсестра заперлась с ними в спальне. Игла застревала и прокалывала подушечки, оставляя на изнанке крошечные пятна крови, но каждый стежок укрощал грубую шерсть, заставляя подчиниться изгибам её фигуры. Платье обхватило рёбра плотным корсетом сукна. Латунные пуговицы выстроились в ряд. Когда последняя нить была закреплена и оборвана, на палубе пробили склянки. Мэрилин вышла сама, позволяя слуге исполнить роль конвоира.

***

Адмиральский салон, рассчитанный на целую эскадру капитанов, пустовал. За обеденным столом, за которым могло поместиться по меньшей мере восемь человек, сейчас стояли только два стула, разделенные семью футами скатерти. Услышав шорох юбок, командор обернулся. Он узнал батист на вырезе быстрее, чем узнал женщину, носящую его. Пальцы сжали деревянную спинку. — Мисс, прошу вас, — Норрингтон отодвинул стул, приглашая гостью в круг света. Она присела, и пламя подсветило алые волны мундира, облегающие ее изгибы, для которых он никогда не предназначался. На столе теснилась роскошь, граничащая с расточительством, для корабля, третью неделю не видевшего суши: мясо, истекающее соком, ломти свежего хлеба, бутылка кларета. Серебряные приборы с монограммой флота были расставлены возле фарфоровых тарелок согласно всем уставам этикета. — Погода к вечеру стала милосерднее, — начал командор. — Как ваше самочувствие, мисс Энфилд? Надеюсь, качка не слишком досаждает вам? — Благодарю, командор. Океан сегодня на удивление покладист, — ответила она, безошибочно выбирая вилку для закусок. Норрингтон наблюдал. Положение локтей, наклон головы, то, как уверенно и естественно её пальцы обращались с тяжелым серебром. У имитаторов всегда есть заминка, когда они сверяются с правилами. У мисс Энфилд её не было. — Доверчивость к его покладистости губит капитанов чаще чем шторма, — произнёс он. — Впрочем, вы держитесь с завидным изяществом. Мэзер бесшумно наполнил бокалы. Его присутствие превращало ужин в официальный прием, когда оба понимают — слуга слышит каждое откровение, хоть и притворяется частью интерьера. Но когда он уходит за следующим блюдом, у собеседников появляется несколько минут на исповедь. — Вы нашли мою библиотеку, — сказал Норрингтон, как только вестовой оставил их наедине. — Судя по закладке, вы предпочли Вольтера навигационным картам. — «Философские письма» заставляют задавать вопросы, которые навигация предпочитает игнорировать, — Мэрилин отпила из своего бокала, отчего её губы стали вызывающе красными. — Редкая книга для офицера, столь преданного порядку. — Вы считаете, что порядок исключает любопытство? — Его рассуждения о том, что сомнение — это не всегда слабость, а иногда признак здравого смысла, кажутся опасными для человека вашего склада. Разве устав не требует от вас веры в непогрешимость приказов? — Устав требует исполнения. Веру я оставляю капелланам. Появление Мэзера застало обоих врасплох. Когда слуга поставил на стол тарелку сыров, командор сменил оружие. — Mais seriez-vous d'accord que la raison est souvent l'esclave des passions? — спросил он без предупреждения. — Dans ce cas, Monsieur, la passion de survivre est la seule raison qui me reste, — переключилась Мэрилин. — Et vous, commandant? Quelle passion vous pousse à déchirer l'océan au lieu de jouir de la paix à terre? Норрингтон улыбнулся, признавая её победу в этом поединке. — Le devoir, mademoiselle. Прошу прощения. Мой французский совершенно не годится для светских бесед. Я выучил его в плену, а это накладывает определённый, весьма грубый отпечаток на словарный запас. Женщина облизнула вино с губ. — Плен учит ценить слова иначе, не так ли? — спросила она, смакуя терпкость. Качка сдвинула пламя свечей, и тени удлинились, пересекаясь на скатерти. Возникла пауза, которую ни командор, ни гостья не спешили разрушать. — Ваше владение языком и знакомство с литературой — редкость для колоний, — наконец сказал Норрингтон, когда слуга снова покинул салон. — Должно быть, ваш наставник был весьма требователен. — Мой отец считал, что ум дочери офицера должен быть таким же острым, как его шпага, — ответила Мэрилин без тени притворства. — Он служил в гарнизонах, где книги были единственной роскошью, которую стоило перевозить с места на место. Норрингтон вращал бокал, изучая танец бликов в жидком рубине. — Какое звание он носил? — Капитан, — сказала она, мысленно прося прощения у призрака полковника Энфилда за разжалование. — Погиб при исполнении два года назад. Ей не нужно было продолжать. Норрингтон сам домыслил обстоятельства: стычка в пограничных лесах, закончившаяся индейской стрелой или французской пулей. Смерть, подобающая джентльмену. — Прискорбно. А ваша матушка? Она разделяла его взгляды? — Она умерла, когда мне было одиннадцать. Чахотка, — Мэрилин разрезала волокна мяса, открывая розовую, сочащуюся сукровицей середину. — С тех пор моим образованием занимался плац и отцовский кабинет. Командор был доволен ответом. Наконец он нашел причину ее самообладания, столь редкого для барышень его круга и столь родственного ему самому. — Мои соболезнования, — он подал знак Мэзеру долить вина. — Быть может, у вас остались родственники в Вирджинии? Кто-то, кому я должен направить извещение о вашем чудесном спасении? Она лишь крепче сжала нож. — Все, что было мне дорого, находилось на борту «Венчура». Норрингтон прожевал кусок, ощущая, как волокна мяса застревают между зубами. Женщина без приданого и без семьи — явление неприятное, но не редкое. — Мистер Кольтер… — он аккуратно срезал корку сыра. — Не просил ли он капитана обвенчать вас в море? Многие предпочитают не ждать берега. Мэрилин сделала вдох, но шнуровка воспротивилась расширению грудной клетки. — Мы решили, что не стоит спешить в таких священных вопросах. Хотели церковную церемонию. Как только Том устроится на Барбадосе. — Благочестиво. Должно быть, ваш жених вез с собой серьезные рекомендации, раз надеялся на быстрое устройство? — У него были письма от лорда-лейтенанта. Том намеревался передать их коменданту. Мэрилин почувствовала холод, исходящий от командора, раньше, чем осознала ошибку. Её нож неприлично громко царапнул по фарфору. Она прокололась. Норрингтон не сделал замечания, позволяя ей довести свою ложь до конца. — Он был уверен, что его опыт в ополчении оценят по достоинству, — она плавно отправила кусок мяса в рот и проглотила его, не чувствуя вкуса. Норрингтон не двигался, наблюдая, как учащённо вздымается её грудь. — Комендант редко принимает решения, не посоветовавшись с Порт-Ройялом, — произнёс он, не моргая. — Полагаю, мистер Кольтер был человеком исключительной… независимости. — Том всегда полагался на удачу больше, чем на протокол, — Мэрилин пригубила кларет, пытаясь утолить проснувшуюся жажду, но алкоголь горчил. — Удача редко хранит верность тем, кто слишком на неё полагается. Корабль заскулил, переваливаясь через очередную волну; где-то внизу, в недрах «Разящего», трюмная вода плеснула о доски, выбрасывая в щели запах разложения. Мэзер внёс засахаренные плоды, блестящие от сиропа, и поставил на середину стола. Мэрилин не притронулась к ним. Ей казалось, что страх, осевший в желудке, вырвется наружу, если она проглотит ещё хоть один кусок. — Благодарю за ужин, командор, — юбка взметнулась и засвистела по полу. — Мои силы на исходе. Норрингтон поднялся за ней, следуя механизму вежливости, и Мэрилин положила свою руку в его протянутую ладонь, принимая сопровождение. Они прошли к дверям, где её уже поджидал караульный. — Благодарю за беседу, мисс Энфилд, — командор не выпустил её руки, заставляя задержаться в салоне. — Завтра для вас приготовят отдельную каюту. Там будет меньше книг, но больше собеседников. Доброй ночи. — Доброй ночи, командор. Когда алое платье растворилось в черноте гандека, Норрингтон вернулся к столу. Итог был ясен. Её образование и манеры были такими же бесспорными, как и её бесстыдное враньё. Накренившись, «Разящий» опрокинул бокал. Последняя капля вина пролилась на скатерть, которую Мэзер принялся оттирать солью. — На флоте не держат дамских сорочек, — процедил Норрингтон, обращаясь к скупому егерю. — На флоте ничего не пропадает зря, — пробормотал тот, не глядя на хозяина. Командор пересёк салон и заперся в кабинете. Вещь действительно пригодилась. Но теперь призрак Элизабет в образе этой странной, лживой женщины будет преследовать его на собственном корабле. Очернив перо, командор взялся за рапорт. «Утверждает, что является дочерью покойного капитана 63-го пехотного полка… манеры и образование соответствуют заявленному происхождению, обнаруживая глубину, редкую для колониального воспитания». Он дал чернилам впитаться в пергамент: «Однако при повторной беседе пассажирка была уличена во лжи относительно целей своего плавания и личности сопровождающего ее лица...»*. Случайная капля въелась в плетение кружева на его манжете. Норрингтон перечитал написанное. «Уличена во лжи» — чиновник в Лондоне или контрразведчик на Ямайке увидит в этом указание на шпионаж. Мужчину это приведет к виселице, а женщину — в грязный подвал гарнизонной тюрьмы. Норрингтон вспомнил её пульс — дикий, загнанный, — когда сжимал её запястье в момент прощания. Он решительно сложил лист. Его совесть была чиста: он лишь исполнял долг, а инструмент не несёт ответственности за остроту своего лезвия. Если она агент Версаля, её слезы не более чем искусная декорация. Несчастная женщина — самый дешёвый и эффективный способ ослепить офицера, — рассудил командор. Горячий сургуч затвердел под давлением фамильного перстня. Губернатор получит эту депешу вместе с гостьей, когда «Разящий» войдёт в гавань. Суонн — человек мягкий и во всём разберётся. Если она невиновна, закон защитит её. Норрингтон продолжал твердить себе это, пока в конце концов совесть, придавленная доводами разума, не затихла, свернувшись в углу его души, как побитый пёс.