Глава V. «Лицо без статуса»

Мэрилин чувствовала себя грязной. На ней была чужая шинель. Её собственная форма превратилась в тряпьё, а мышцы ломало от лежания в койке барака, забитого плачущими женщинами и молчаливыми солдатами. За шесть дней в фильтрационном лагере Саутгемптона она научилась двум вещам: спать сидя и ненавидеть стук напольных часов в кабинете. — Давайте ещё раз, мисс Энфилд. Засыпающий на ходу лейтенант в десятый раз перекладывал листы в её деле. У него не было подтверждений. Только женщина в фартуке медсестры, утверждающая, что она — дочь полковника. — Вы утверждаете, что потеряли сумку с документами во время погрузки на «Медузу» в Сен-Назере? Мэрилин следила за кончиком стального стержня. Этот скрип ввинчивался в её виски уже второй час. — Именно так, сэр, — отвечала она. — Я положила её под голову раненному капралу. Его звали Миллер. Если он выжил после авианалёта, возможно, сумка всё ещё под ним. Лейтенант наконец соизволил взглянуть на неё. Его бровь приподнялась с нескрываемым недоверием: — Жаль, что «Медуза» получила прямое попадание в двух милях от берега. Списков выживших нет, а ваш капрал, скорее всего, кормит рыб вместе с вашим паспортом. Он отложил лист и достал другой бланк. — Начнём с начала. Итак, вы прибыли во Францию в марте сорокового? Мэрилин вздохнула, готовясь в сотый раз повторить заученный ответ. — Так точно. — Добровольцем от Красного Креста? В составе какого подразделения? — Американский добровольческий корпус. Была прикомандирована к полевому госпиталю №4. Затем — при 51-й горнопехотной дивизии. Эвакуирована из-под Сент-Валери, — она посмотрела на свои ногти. Под ними всё ещё чернела грязь с пляжа Франции. — Я уже говорила это сержанту в порту. И капитану в распределителе. И вам два дня назад. Лейтенант проигнорировал её протест, заполняя графы в протоколе. Скрип пера начинал действовать на нервы. — Ваш отец, вы говорите, служит в военном министерстве? — Полковник Эдмунд Энфилд. Генеральный штаб. Сейчас он в Вашингтоне. — Значит, вы американка? — Я подданная Его Величества по рождению, — возразила Мэрилин. — Мой отец служил в Глостершире, пока в двадцать девятом не получил назначение в Штаты. Поверьте, я знаю Англию лучше, чем вы, судя по вашему акценту, знаете Ист-Энд. Лейтенант вперил в неё хмурый взгляд. — В Англии стало слишком много тех, кто «знает её лучше нас». Чернила размазались по строке, оставив ещё одно пятно на его манжете. — Поймите, мисс… — произнёс офицер, потирая переносицу. — Мы в состоянии войны. Сейчас сорок восьмой час как Франция кишит агентами Абвера, которые говорят по английски лучше нас с вами. А ваша биография… Слишком запутанная. Зачем вы вообще поехали на фронт? Сидели бы в Вашингтоне и танцевали свой джаз. — Моя мать была француженкой, — Мэрилин выпрямилась, подражая выправке отца. — Она служила медсестрой в Первую мировую. И будь она жива, то и в эту войну была бы на фронте. Считайте, что я поехала вместо неё. Лейтенант постучал пером по столу. Американка по паспорту, британка по отцу, француженка по матери — просто кошмар для контрразведки. — Допустим. Но как вы можете подтвердить, что вы действительно мисс Энфилд, дочь полковника из управления стратегических служб? Мэрилин не выдержала. Она рванула ворот форменного платья, вытягивая цепочку. — Посмотрите на мои жетоны! Там выбито моё имя, личный номер! — Откуда мне знать, что они ваши? — он даже не взглянул на пластины. — Снять жетон с убитого несложно. На пляжах Дюнкерка лежат тысячи таких. — Тогда позвоните в посольство! Отправьте запрос в Вашингтон! Мой отец… — Запрос займет недели! — рявкнул офицер. — Радиоканалы в Вашингтон забиты приоритетными шифровками! Вспомните, какой сейчас год, мисс. Половина Европы в огне, немцы вот-вот высадятся в Кенте, а у меня полный ангар людей, которые утверждают, что они — кузены короля и племянники Черчилля. Он придвинул к себе следующий бланк и сгорбился над столом. — Пока личность не подтверждена, вы — «лицо без статуса». Ждите в коридоре. — Я сижу в коридорах пять дней! — Посидите шестой. И радуйтесь, мисс Энфилд, что вы вообще на этом берегу канала. Мэрилин сжала кулаки. В кончиках пальцев покалывало от желания схватить чернильницу и швырнуть её в стену, прямо в расписание дежурств. К счастью, дверь распахнулась прежде, чем она успела совершить глупость. — Отставить препирательства, лейтенант! Что за бардак вы здесь развели?! В кабинет вошёл мужчина в форме — седой, с пышными усами. Мэрилин узнала его сразу. — Артур! — обрадовалась она, увидев полковника Грэхема, старого товарища её отца, с которым они охотились в Котсуолде еще до войны. — Мэрилин, — полковник обнял медсестру, игнорируя отдающего ему честь лейтенанта. — Я получил телеграмму от Эдмунда. Он обрывает все провода в Форин-офис. Старик боится, что ты осталась в Сен-Назере или пошла на дно вместе с «Медузой». Почему ты всё ещё здесь? — У меня нет документов. И полиция совершенно убеждёна, что я агент Абвера. — Абвера? Вздор! Оформляйте, лейтенант. Я подтверждаю личность этой женщины. Она дочь полковника Эдмунда Энфилда, военного атташе Соединенных Штатов. Выдайте ей временное удостоверение и пропуск в город. — Но, сэр… Протокол требует официального подтверждения из штаба округа… — Моё слово — ваше подтверждение. Я знаю эту девочку с тех пор, как она разбила коленку, упав с моей лошади. Если этого вам недостаточно, я приглашу сюда коменданта порта. Ставьте печать. Проглотив возражение вместе с остатками спеси, лейтенант спешно начертал пропуск и нацелил на него гербовый штамп. Удар — и бумажная плоть Мэрилин была официально создана. — Прости за это, дорогая, — сказал Грэхем, когда они вышли в коридор. — Бюрократия превыше здравого смысла — так теперь воюет Англия. Я отвезу тебя к твоему дяде в Гэмпшир. Там безопаснее, чем в портовых городах. — К Эдварду? Но я думала, его полк перебросили в Суэц. — Вернулся неделю назад. С контузией и песком в лёгких. Но долго здесь не задержится. Ты знаешь, он, как и твой отец, ненавидит сидеть без дела. — Это наша семейная черта. Они вышли в холл комендатуры и ждали, когда подгонят машину. Грэхем достал портсигар, предложил Мэрилин. Они закурили, прислонившись к окну, выходящего на причалы Саутгемптона. Стекло, заклеенное крест-накрест изолентами для защиты от взрывной волны, дробило мир на кривые сектора и превращало солнечный свет в клетчатую тень на полу. — Спасибо, Артур. Отец, должно быть, с ума сходит. Когда я смогу вернуться в Штаты? Грэхем не торопился отвечать. Он глубоко затянулся и так же неспеша выпустил дым, наблюдая, как над мачтами судов покачиваются туши аэростатов заграждения. — Не сейчас, Мэрилин, — наконец сказал он. — Франция пала. Теперь всё побережье, от Норвегии до Бискайского залива, в распоряжении немцев. Пока Адмиралтейство не наладит систему охранения, ни один гражданский борт не выйдет в океан. Тебе придется остаться у нас. — Надолго? — На месяцы. Может, до зимы. Но не волнуйся. Ты медсестра. И сейчас ты нужна Англии как никогда.

***

Лауданум отпускал неохотно, то даря воздушную лёгкость, то оседая внутри свинцовой тяжестью. Мэрилин лежала на постели, утопая в перинах под колыхающимся балдахином. Она уже давно не спала. Ждала, когда остатки опиума растаят на закрытых веках, и позволяла чувствам прощупывать пространство вокруг. Скрип не смолкал никогда — он жил в палубных балках, в суставах мачт, в каждой щепке выдержанного дуба. Сквозь него пробивались крики команд и трели боцманских свистков. Иногда она улавливала шаги — чьи-то сапоги прохаживали по доскам палубы, замирали у двери. Мэрилин замирала тоже, ожидая, что вот-вот щёлкнет затвор. Но, когда она начинала верить, что человек сейчас войдёт внутрь, шаги удалялись, оставляя её наедине с присутствием безмолвного надзирателя. Он редко покидал свой пост в углу каюты. Маковый туман рассеивался, обнажая реальность, которая была куда причудливее и страшнее любого наркотического бреда. Открыв глаза, Мэрилин обнаружила, что лежит не в зловонной каморке хирурга, в которой она так боялась проснуться. Командорская спальня казалась тесной от избытка резного дерева и британского порядка. Лакированные панели отливали мёдом; над секретёром, вросшим ножками в палубу, висел пасторальный английский пейзаж, а высокие окна кормовой галереи открывали вид на бесконечный пенный след, тянущийся за кормой «Разящего». Война была органично вписана в интерьер — по обоим сторонам от кровати две чугунные пушки скалились жерлами в порты. Вопрос «Почему?» занимал мысли только первые минуты. На него не было ответа, а Мэрилин Ли Энфилд не любила тратить силы на нерешаемые задачи. «Как выжить?» — вот вопрос, который стоил того, чтобы проснуться. Если она скажет правду — её сочтут безумной. Если будет молчать — шпионкой. А «лица без статуса» в восемнадцатом веке содержаться не в фильтрационных лагерях, а в кандалах трюма. Надзиратель в углу зашевелился, заметив её пробуждение. Мэрилин услышала, как хрустнули его суставы, когда он поднялся с места, и как скрипнула дверь, когда он вышел. У неё осталось совсем немного времени, чтобы придумать себе жизнь, которая не закончится на рее. Ей нужна легенда. Достаточно простая, чтобы в неё поверили, и достаточно туманная, чтобы оправдать её появление. Она — чужестранка, этого не скрыть. Но в 1747 году колонии еще верны короне… или уже не совсем? Старик вошёл боком, балансируя с подносом в дверном проёме. — Очнулись, стало быть? Командор изволил приказать, чтобы вы поели. Зрачкам наконец удалось наконец сфокусироваться на его фигуре. И Мэрилин показалось, что она вырезана из того же мореного дуба, что и балки над ней. — Сколько я спала? — С восемь склянок. Четыре часа миновало, — пристроив поднос у постели, Мэзер пододвинул к ней тарелку с бульоном. — Пейте. Пока не остыло. Каждое ломанное движение стоило нечеловеческих усилий. Мэрилин не заметила, как соскользнуло с неё одеяло, когда она оторвалась от подушки. Старик зыркнул на кромку кружева, и натура пуританина взяла верх над учтивостью стюарда. — На «Разящем» чтят приличия, мадам… — подхватив со стула свёрток, Мэзер швырнул его на постель. — И если у вас есть хоть капля стыда, обернитесь этим поплотнее. Командор скоро придет, а он человек набожный… во всяком случае, старается им быть. Медсестра вспыхнула — не от стыда. От возмущения офицера, которого отчитал интендант за несоблюдение формы. Реплика о том, что «приличия» были нарушены ещё в тот момент, когда её накачали успокоительным, вертелась на кончике языка, но Мэрилин вовремя прикусила его. Ссориться с человеком, который принёс еду, было слишком опрометчиво даже для женщины в её положении. — Благодарю за совет, — процедила она, разворачивая свёрток. Это оказался красный кафтан. Судя по крою и отсутствию нашивок — мундир пехотинца. Он был ей велик, рукава пришлось подвернуть, но в этом избытке ткани она наконец почувствовала себя защищённой. Мэрилин сосредоточилась на ложке. Та казалась непомерно тяжелой для её несгибающихся пальцев. Её надзиратель пристроился на стуле у секретёра, и, достав щётку, принялся начищать туфли своего господина. Он искоса наблюдал за женщиной, готовый, если понадобится, отобрать ложку и кормить её, как немощную, — унижение, которого медсестра не могла допустить. Голод требовал ссутулиться и опустошить миску в три глотка, но она заставила себя сидеть ровно и черпать бульон малыми порциями, как на званом обеде в Вашингтоне. Суп, приготовленный коком «Разящего», был гораздо более наваристым и жирным чем пищевые концетраты «Дредноута». В нём плавали волокна мяса и частички каких-то перечных трав, от которых Мэрилин подташнивало. Пить его, когда желудок сводит от опиума, было пыткой, но женщина не могла позволить слуге взять над ней даже такое ничтожное превосходство. И наконец она добилась своего: убедившись, что больная не заляпает похлёбкой командорские простыни, старик полностью посвятил себя серебряным пряжкам на туфлях. Он молчал. Но то и дело поглядывал на женщину, совмещая обязанности камердинера с ролью тюремщика. Пассажирка могла оказаться кем угодно — от заморской принцессы до французской шпионки, и до тех пор, пока командор не вынес вердикт, слуга решил, что будет придерживаться золотой середины: не хамить, но и не кланяться. — Спасибо за ужин, мистер…? — женщина отставила пустую на треть тарелку, вынуждая слугу представиться. Тот на секунду перестал тереть кожу, не ожидая, что «русалка» заговорит первой, но затем как ни в чём не бывало продолжил работу. — Джозеф Мэзер, — наконец отозвался он, когда пауза стала неприлично длинной. — Камердинер его милости. — Вы давно на службе у командора? — Достаточно, чтобы знать, что он не любит болтовни в своей каюте, мадам. Мэрилин стерпела колкость. Фильтрационные лагеря научили её: информацию получает тот, кто спрашивает, а не огрызается. — Я никогда раньше не бывала на линейном корабле, — продолжала она, стараясь придать вопросам светскую, слегка наивную манеру. — Скажите, куда мы плывём? Нам предстоит сражение? В старике вдруг проступило чванство, присущее всем, кто служит под флагом Юнион Джека. — «Разящий» — гордость Королевского флота. Мало кто в этих водах способен дать ему достойный бой, — уклонился он, не зная, стоит ли доверять незнакомке даже такие очевидные сведения. Однако что-то в её растрёпанном виде — а может, тот факт, что она надела мундир без единой жалобы на грубость сукна — умерило его подозрительность. — Пирата гоняем, — пояснил он. — «Чёрная Жемчужина». Тьфу. Слыхали о такой? Быстрая, как грех, и паруса чернее совести её капитана. Куда понесёт его дьявол, туда и нам дорога. Настигнем — и в Порт-Роял, на честный суд и короткую петлю. Грязное дело, недостойное линейного корабля, но приказы не обсуждают. Мэрилин подавила смешок. Пираты. Для неё они были персонажами из приключенческих книжек в мягкой обложке, романтизированными бродягами из прошлого. Подлодки, бесшумно скользящие под килем и вспарывающие борта танкеров, — вот бич океана двадцатого века. Мысль о том, что линкор с сотнями людей на борту гоняется за какой-то парусной посудиной с горсткой преступников, представлялась ей нелепой тратой ресурсов. — Неужели этот разбойник так опасен, что за ним нужно посылать военный корабль? Старик презрительно фыркнул. И судя по тому, с каким остервенением он начал орудовать тряпкой, пряжки были виноваты во всех грехах британского флота. — Опасен? Ха! Скорее назойлив, как блоха под париком. Джек Воробей — выплюнул он имя с явным отвращением, — жалкий, трусливый жулик, возомнивший себя капитаном. Но везучий… Чтоб его! Иной бы давно сушился на солнышке в петле, а этот… Украл корабль, улизнул с эшафота, обвёл вокруг пальца губернатора и смылся на своей посудине. Из-за него в Порт Роял гарнизон из сапогов не вылезает, а командор… — он умолк, поняв, что сболтнул лишнего о делах чести. — Командор доставит его на виселицу. Можете в этом не сомневаться. Уж теперь-то он доведёт дело до конца. Мэрилин зацепилась за последнюю фразу. «Теперь-то». Значит, когда-то не довёл. — Командор Норрингтон… — она осторожно коснулась темы, которая волновала ее больше всего. — Вы сказали он набожен. Может ли женщина в моём положении надеяться на его… милосердие? Мэзер отложил туфли. Прищурившись, он пристально вгляделся в неё, пытаясь отыскать ту фальшь, присущую красивым женщинам. В его памяти всё ещё была свежа сцена в форте, когда другая красавица воспользовалась благородством его господина, чтобы спасти проходимца. — Норрингтон — справедливый офицер, — отчеканил старик. — Прямолинейный, как мушкетный ствол. Но он джентльмен. Иногда даже слишком, если спросите моё мнение. Если ваша совесть чиста перед законом короля Георга, то вам будет оказано должное обращение. Мэрилин стало не по себе. Совесть её была чиста, но вот закон короля Георга… о нём она не имела ни малейшего представления. Слуга тяжело вздохнул, поднимаясь со стула. — Мой вам совет, мадам, — сказал он, убирая поднос, — когда он войдёт, не пытайтесь водить его за нос. Нынче командор к женским речам относится… с большой осторожностью. Отвесив неполный поклон, он удалился — должно быть, чтобы доложить хозяину о том, что гостья готова к разговору. Мэрилин повернулась к кормовым окнам, переваривая информацию. За стеклом раскачивалось море, расцвеченное умирающим солнцем, но она не смотрела на него. Она смотрела на собственное отражение, которое с трудом узнавала. Карта минного поля начала обретать ориентиры. Джек Воробей — враг. Скандал в Порт-Роял. Уязвленная гордость. Норрингтон — справедливый, набожный джентльмен. С последним утверждением ей хотелось поспорить вслух — она всё еще чувствовала фантомное давление его пальцев на своей коже. Обходительность восемнадцатого века имела специфический привкус насилия. Но Мэрилин помнила и его растерянность. Командор явно не любил иметь дело с женской истерикой. И в этом было её преимущество. Грязное, недостойное офицера, но единственное, которое у неё оставалось. «Хорошо, командор. Я буду говорить с вами прямо. Как офицер с офицером. Но если вы припрёте меня к стенке… что ж… Я напомню вам, как выглядит убитая горем женщина». За дверью послышались шаги. И на этот раз они не прошли мимо. Командор Норрингтон постучал трижды, давая гостье время собрать остатки достоинства, и только затем, не получив возражений, вошёл в каюту. Он был готов к чему угодно: возобновлению истерики, апатии макового забытья или слабости, требующей сочувствия. Но его ожидания, как это часто бывало в последние дни, не оправдались. Женщина встретила его, сидя на краю постели, вполоборота к окну. Алый мундир, предназначенный для рослых парней из Девоншира, вопреки логике, не сделал её нескладной, а напротив, только подчеркнул линию изящных, прямых плеч. Когда командор вошёл, она не встала. В 1747 году леди не вставали даже при появлении старшего по званию. Это была мужская привилегия — стоять перед ней. — Мадам, — произнёс он с избыточной официальностью. — Рад видеть, что силы возвращаются к вам. — Командор, — Мэрилин поприветствовала его лёгким поклоном. Взгляд её был лишён недавнего безумия, но в его глубине всё ещё тлели угли пережитого унижения: — Я должна поблагодарить вас за заботу. Моё запястье до сих пор помнит широту вашего жеста. Командор едва заметно дрогнул. Напоминание о принуждении кольнуло его совесть, но Норрингтон лишь ненадолго перевёл взор на складки портьеры. — В состоянии душевного смятения человек часто склонен к поступкам, о которых позже жалеет, — объяснился он. — Моей целью было уберечь вас от дальнейших потрясений. И, смею надеяться, от самой себя. Он прошёл к секретёру и положил треуголку. Садиться не стал, предпочитая сохранять преимущество в росте. — Я вижу, Мэзер позаботился о вашем ужине, — он вернулся на безопасную территорию светской беседы. — Надеюсь, каюта достаточно тепла? Ночи в этих широтах бывают коварны, несмотря на дневной зной. — Благодарю вас, командор. Тепла мундира мне вполне достаточно. Норрингтон нахмурился. Подобная формулировка звучала безупречно, но в устах женщины обретала нечто неподобающее. Он невольно засмотрелся на её короткие кудри, которые в свете заката отливали поддельным золотом. — Мундир — скудная замена дамскому платью, — заметил он. — Но, боюсь, это лучшее, что может предложить военное судно леди, попавшей в беду. Безопасная территория исчерпала себя. Норрингтон помедлил, рассматривая волны за окном. Прочистил горло. — Я не намерен утомлять вас долгими расспросами, мадам. Вы пережили тяжкое потрясение, — начал он. — Но мы находимся в шестидесяти милях от Тобаго, а в этих водах сейчас неспокойно. Французские каперы, испанские приватиры, пираты… Мой долг — обеспечить вашу безопасность. И чтобы понять, как наилучшим образом помочь вам и куда направить уведомление о вашем спасении, мне нужно прояснить некоторые обстоятельства. Он полностью обернулся к ней, взирая сверху. — Разумеется, сэр, — Мэрилин выдержала эту короткую дуэль: чуть дольше чем позволила бы себе леди, чуть меньше чем позволила бы себе она сама. — Я готова ответить на ваши вопросы. Настолько, насколько мне позволит память. Норрингтон отогнул борт мундира и извлёк из кармана жилета то, от чего сердце медсестры сжалось. Именной жетон. — Здесь ваше имя… — он сделал паузу, помня о кольце, — миссис Энфилд? — Мисс, — поправила она резче, чем следовало. — Мисс Мэрилин Ли Энфилд. Командор принял этот удар без возражений, сочтя горе естественным правом дамы быть несносной. — Мисс Энфилд… Объясните мне природу этого предмета. Его форма, материал… весьма необычны. Признаюсь, я не встречал подобных украшений ни в Вест-Индии, ни в Европе. Что это? Ложь далась на удивление легко. — Это учётная бирка, командор. В моей… колонии вспыхнула эпидемия. Жёлтая лихорадка. Власти ввели строгий учёт всех, кто прошёл через карантинные бараки. Без такой метки не пускали ни на один корабль и не выпускали из города. Норрингтон перевернул жетон, ловя отлив заката на стальной, чересчур ровной поверхности. Жёлтая лихорадка была бичом Карибов и американских берегов, а жёсткие меры учёта в карантине — тем, что он сам бы одобрил. Но что-то в неестественной правильности выгравированных букв всё же заставляло его хмуриться. — Жуткая предосторожность, — произнёс он. — Но что значат эти литеры? И цифры? Женщина растерянно пожала плечами. — Пометки врачей, — солгала она, следя, как его пальцы касаются её личного номера. — Пациентам не объясняли значение медицинских сокращений. Вероятно, запись в реестре и номер барака. — А эти знаки? — он указал на «Р» и «0». — Моя вера. Протестант. Чтобы знать, какого священника звать перед последним обрядом. А это… — Мэрилин замялась, глядя на обозначение своей группы крови. — …метка выжившего. Так помечали тех, кто пережил болезнь и более не заразен. Она дотронулась до своих остриженных волос, и жест сам заполнил недосказанность. С этого момента они перестали казаться Норрингтону клеймом преступницы, а стали свидетельством перенесенного страдания. — Жёлтая лихорадка — жестокий враг. Примите мои соболезнования, — сказал он совершенно искренне. — В какой из колоний произошла эта трагедия? — В Вирджинии. Форт-Монро, — Мэрилин без труда назвала захолустную военную базу, которую знала по отцовским командировкам. — Маленький гарнизон в устье Чесапикского залива. Мой отец служил там… Но сейчас это не имеет значения. Форта больше нет для меня. Как и отца. Норрингтон перебрал в уме реестры береговых укреплений. Он не слышал о Форте-Монро, но континент для моряка всегда оставался лабиринтом солоноватых болот и речных пойм, где каждый плантатор считал себя королем своего причала. — Командор, — женщина вдруг подалась вперед, нарушая установленную дистанцию. — Прошу вас. Верните мне жетон. Удивлённый её неожиданной настойчивостью, Норрингтон скрыл пластину в кулаке. — Зачем вам это клеймо болезни, мисс? — спросил он, насторожившись. — Теперь, когда вы в безопасности, оно лишь будет напоминать о страданиях. Женщина сжала цепочку, которая ощущалась болезненно лёгкой без второй половины. — Только мертвец носит один жетон, — произнесла она тише. — После всего, что я потеряла… я не хочу искушать судьбу. Норрингтон раскрыл ладонь. Моряки были самыми суеверными людьми в империи: они боялись свистеть на палубе, чтобы не разгневать ветер, и выбивали молитвы на коже, веря, что это удержит их на реях в шторм. Он и сам не выходил в море по пятницам, чтобы не стращать команду. И потому страх женщины перед «меткой мертвеца» был ему понятен — пожалуй, даже больше, чем сами пластины. — Я не намерен лишать вас душевного спокойствия, мисс. Я верну вам этот знак, — пообещал он. — Когда формальности будут соблюдены. Даю слово. Медсестра с немой досадой наблюдала, как командор запрятал её жизнь обратно в карман. Улика оставалась уликой. Продвинувшись к секретёру, Норрингтон разложил перед собой лист пергамента, достал из ящика гусиное перо и открыл чернильницу. Началась та часть беседы, ради которой он пришёл: факты, координаты, названия. — Расскажите мне о вашем путешествии, мисс Энфилд, — он больше не смотрел на неё, сосредоточив внимание на записи даты. — Из какого порта вы вышли и какова была цель вашего плавания? Кончик пера замер в ожидании. Мэрилин глубоко вдохнула. Легенда, выстроенная в ожидании его шагов, сорвалась с губ подобно пуху: — Когда карантин пал и начались беспорядки, я решилась бежать на первом же судне, готовом поднять якорь. Мы вышли из Йорктауна под покровом тумана, на корабле «Венчур». — Торговец? — перо заплясало по пергаменту. — Да. Бриг под британским флагом. В трюмах везли табак и индиго. — Куда он следовал? — Мы шли вдоль побережья на юг. Капитан планировал зайти в Чарльстон, а затем взять курс на Антигуа. — Вы можете назвать имя капитана? — Грант, кажется. Или Грин? Я не запомнила, простите. Скрип пера царапал по её слуху, пока Норрингтон запечатывал чернилами её ложь. Она не знала, станет ли он проверять реестры, когда они зайдут в порт, но Грант было достаточно распространенной фамилией, чтобы затеряться в списках, а имя сухогруза из конвоя NG–458 — подходящим для торгового судна в любом веке. — Кто сопровождал вас на борту? — вопрос был задан аккуратно, но в нём прозвучало всё предубеждение эпохи. — Путешествие через Атлантику весьма опасно для одинокой леди. Мэрилин не ответила сразу. — Со мной был мой жених. Томас Кольтер. Перо остановило свой бег. Оторвавшись от пергамента, Норрингтон наконец взглянул на женщину. — Он рассчитывал найти службу в Вест-Индии, — произнесла она, поглаживая кольцо. — Мы должны были обвенчаться по прибытии. Норрингтон не записал это. Трагедия сорванного брака была ему знакома — возможно, слишком близко. И против его воли внутри впервые зашевелилось то подлинное сочувствие, которого он не планировал проявлять. — Что случилось с «Венчур»? — он попытался смягчить жестокость вопроса. — Если вы в силах вспомнить. Мэрилин не стала играть — она просто позволила воспоминаниям о февральской ночи 1943-го захлестнуть её. — Шторм… Сначала был просто шторм. Мы сбились с курса. Нас снесло к Тобаго. Ветер сломал мачту, мы дрейфовали во тьме, пока… пока не появился корабль. Стоило ей произнести это, и Норрингтон мгновенно подобрался. — Под каким флагом? Вы видели название? Видели паруса? Командор наклонился вперёд, ловя каждое движение её губ. Он ждал описания абордажных кошек, количества орудий и численности врага. Но в памяти Мэрилин жили только взрывы торпед и нефтяной пожар. Поэтому она говорила о хаосе, криках, чёрной воде, поглотившей всё, и надеялась, что в её рассказе было достаточно боли, чтобы Норрингтон перестал замечать отсутствие терминов. Но его рвение начало вскрывать швы её легенды. Он спрашивал о мачтах, о внешности нападавших и направлении, в котором пришёл враг. Вопросы сыпались один за другим, загоняя её в угол, где заминка могла стоить жизни. Он искал его. Этого пирата. Джека Воробья. Ему нужно было подтверждение, что «Жемчужина» всё еще в этих водах. — Мисс Энфилд, сосредоточьтесь. Корабль. Казалось ли вам, что он возник из ниоткуда? Был ли его паруса чёрными, как сажа? Мэрилин зажмурилась, изображая приступ скорби. История растрескается, если она ещё раз ответит «не знаю». — В ту ночь всё было чёрным… Кругом стоял дым, я… Командор…! — она заглянула Норрингтону в глаза, уповая на то, чтобы джентельмен в нём победил офицера. — Это действительно важно? Обязана ли я снова проживать каждую минуту той ночи? Норрингтон на мгновение застыл, наткнувшись на её слёзы. И их блеск подействовал на него отрезвляюще. — Нет. Прошу прощения. Он отодвинулся к спинке стула и замолчал, давая женщине возможность собраться с силами. Прежде чем задал последний вопрос — тот, на который он, как моряк, уже знал ответ. — Что стало с Томасом Кольтером? Мэрилин позволила слезе сбежать по щеке. Даже если бы она захотела сказать правду, она бы не смогла. Том исчез в небе над Атлантикой задолго до того, как «Дредноут» пошёл ко дну. — Он погиб. Она не стала объяснять. И Норрингтон не смел требовать. Сложив бумаги, он поднялся с места. — Благодарю вас, мисс Энфилд. Вы проявили редкостное мужество, — командор взял со стола треуголку и направился к выходу. — Моя каюта остаётся в вашем полном распоряжении. Мэзер обеспечит вам всё необходимое. Однако… я прошу вас не покидать этих пределов без сопровождения. Ради вашей же безопасности. У самой двери он вдруг остановился. Словно какая-то деталь, зацепившаяся за край сознания, не давала ему уйти. — Вы упомянули, что ваш отец служил в Форт-Монро. Скажите, рота какого полка была там размещена? От неожиданности у Мэрилин перехватило дыхание. — Шестьдесят третий пехотный, — выдавила она, молясь, чтобы этот полк не был переброшен в Индию или расформирован за десять лет до прихода Георга II на престол. — Уэльские Фузилеры. Командор изучал её три долгих секунды. Затем улыбнулся — впервые за их беседу. — Доблестный полк. Доброй ночи, мисс. Дверь закрылась, и затвор встал на место. Ещё несколько мгновений Мэрилин не двигалась, считая его шаги. И только когда стук сапог растворились в скрежете такелажа, она выдохнула и рухнула на подушки.