Ты все испортил!

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Гермиона не помнила, как вырвалась из душного зала в пугающе пустой коридор, оставляя за спиной довольных уловом журналистов. В ушах вновь раздался назойливый звон. Руки задрожали в приступе острой паники и злости. Гнев начинал вытеснять чувство предательства, оставляющее сквозное отверстие в душе размером с квоффл. Она вновь не могла дышать: ведьму топили в предательстве, как маленького жмыра. Каждый вдох — нож, искусно проворачивающийся внутри. Нутро пылало. Они были знакомы слишком долго. Не могло же все потухнуть? Всё уважение? Всё желание простить? Не могло ведь?.. Она слышала, что он шёл позади. Слышала его восклицания, которые били, словно пощечины. В уголках глаз предательски собирались слёзы. Коридор казался бесконечным. Дверь будто отдалялась с каждым шагом. Гермиона прокручивала в голове последние полчаса пресс-конференции, бесчисленное количество вопросов, которые били под дых. Голос Рона эхом звучал в сознании. Он взял на себя большую часть проблем, позволяя опомниться, прийти в себя. Впервые за последнее время Гермиона ощутила себя под защитой Рональда Уизли. Странное чувство. Этот человек, мечущийся последние недели от одного решения к другому, бежал от прессы, как от огня, называл её никчемной женой, обвинял в предательстве, унижал… Гермиона зачастую не понимала Рона, в каких бы отношениях они ни находились. Кажется, и он не понимал самого себя. Признания в любви, насмешки над её новыми отношениями, бойкая защита её достоинства, очернённого им же, громкие слова о ревности, что звучали ей вслед. Чего он хотел? Чего добивался? «Мерлин, а Драко? Что почувствовал он, когда услышал все это?» Гермиона ускорила шаг, продолжая раскручивать карусель в своей голове. Мысли об Уизли стали отступать, и их место заняло другое чувство — ощущение ускользнувшей возможности кололо в сердце. Она не успела. Грейнджер бежала от этого признания слишком долго. Бежала от себя. От Малфоя. От боли, которая не утихала. От воспоминаний. Гермиона знала, что Драко вышел вместе с Гарри и Джинни. И первый раз за годы их общения она не хотела видеть его лицо: сдвинутые к переносице светлые брови, бледные щеки, острые черты. Не хотела встречаться с ледяными глазами. Она бежала. От него. От всех. Желала скрыться в какой-нибудь глуши. Гермиона была слишком зла и расстроена, чтобы идти на компромисс. Чтобы остановиться и спокойно обсудить накопившиеся проблемы. Мерлин, как же она всегда завидовала спокойной отрешённости Лавгуд! Гермиона поняла, что устала разговаривать об этом — о чувствах, о понимании… Исход всегда один — шаткое «угу» в ответ. Истерика и желание сорваться в безостановочный крик были разделены тонкой гранью. Эмоции менялись с бешеной скоростью. С каждым шагом. С каждым ударом шпилек о пол. «Да кем он себя возомнил, черт возьми, чтобы рушить мою жизнь? Чтобы переворачивать все то, что начало налаживаться?»

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Шаги приближались. Внезапная боль прошлась по телу за считанные секунды. — Да остановись ты наконец! Длинные пальцы скользнули к запястью и сжали его сильнее. Уизли дёрнул её за руку, заставляя притормозить. От этого прикосновения стало неожиданно противно. Липкое отвращение патокой — горячей, вязкой — окатило её. Она с вызовом подняла на него глаза. Только влажные щеки выдавали чувства, скрывающиеся за стёклами очков, за холодной выдержкой и тем неприступным видом, который служил ей маской в моменты особой уязвлённости. — Хватит бегать от меня. — Мне больно, — тихо произнесла Гермиона, морщась. Голос звучал ровно, даже не дрожал, хотя грудь распирало от подступающих рыданий. Уизли проигнорировал ее слова, сжимая запястье и совершенно не замечая, как загорелая кожа становится красной. Он видел перед собой уязвимую Грейнджер, которая своим сильным голосом из последних сил смогла пару минут назад прошипеть самое обидное, что только произносила во время их ссор: «Не смей ко мне прикасаться, Уизли». Сердце кольнуло: она выплюнула его фамилию. Так же, как все эти годы делал Малфой. С отвращением, презрением и ненавистью, от которой скрипели зубы. Он услышал такое от Гермионы впервые в жизни. От его Гермионы, которая, обижаясь, всегда читала нотации, с досадой избегала его, но помогала с зельями и давала переписать эссе по трансфигурации. Карие глаза, полные слёз и нестерпимой боли, отражали обиду, которую он ей причинил. Они смотрели в упор. Душевную боль сменила физическая. Рон никогда не причинял ей вреда. Никогда не хватал за руки. Никогда не толкал, если только в шутку, готовясь ловить её у кустов или над пушистыми сугробами. — Я просила ко мне не прикасаться. Будто она не собиралась рассыпаться в крошку, сходя с ума от мыслей. Будто не было дыры в груди. Будто все растворилось. Будто осталась только голая злость, остались только его чёртовы голубые глаза. Гермиона смотрела в них и не понимала, как он мог так поступить. Грудь Уизли тяжело вздымалась. Слова шатенки ранили. Странные мысли, возникающие вокруг её образа, этот взгляд, этот холодный шоколад, от которого он плавился столько лет, этот тон — резкий, враждебный… Все казалось чуждым. Гермиона попыталась выдернуть руку. Когда запястье беспрепятственно выскользнуло из оков пальцев, волшебница зацепилась взглядом за дверь своего кабинета, но Уизли не дал ей уйти. Прошли считанные секунды. Он в третий раз сделал ей больно, перехватив руку. От гнева Рон залился краской так, что шея стала пунцовой, почти как рождественский колпак. В ушах стучала собственная фамилия, выплюнутая, словно фруктовая жвачка. Рон сделал глубокий вдох. Сухие губы, сжатые до этого в тонкую линию, разомкнулись. Он хотел было что-то сказать, но не успел. Громкий шлепок рассек воздух. Звонкая пощёчина оставила наливающийся цветом след на светлой веснушчатой коже. Пару мгновений мёртвую тишину нарушало тяжёлое дыхание за спиной Уизли. На долю секунды её взгляд встретился с ошарашенной Джинни, скользнул по застывшему Гарри. Удивленная своим порывом обиды, она потирала руку, на которой остался след, опоясывающий запястье. Одинокая, предательская слеза скатилась по щеке. Впервые за годы их общения она ударила его по лицу. Ни одна ссора так не заканчивалась. Гермиона могла приложить его учебником по плечу в порыве недовольства, могла громко кричать что-то в спину, дуться, устраивать магические подлянки, не замолкать по сорок минут, читая нотации… Рон получал по лицу не раз. Но от Гермионы… От этой девушки, решающей все словом, а не делом… От человека, которого он искренне, ревностно любил… Для неё внезапно все потухло. В один момент. В одно мгновение, когда серые глаза выловили её взгляд. Секунда, и к горлу подступил ком. Удивление? Осуждение? Жалость? Не разобрала. До кабинета оставалось десять шагов. Она бежала, как маленькая девочка. Как пожиратель, позорно смывающийся с места преступления. Как ничтожный трус. Где гриффиндорская смелость? Безрассудство? Где это? Почему сейчас притупилось? Или это так кажется? Когда уже точка невозврата? — Хватит за мной идти! У порога приёмной она вдруг остановилась. Гнев отравленной стрелой пронзил её прямо в сердце. Уизли казался назойливым жуком, который в ночи не прекращал жужжать над ухом. — Я хочу поговорить. Он остался на безопасном расстоянии. Рядом остановился Гарри, будто отсчитывающий секунды до взрыва. Плечи Гермионы медленно поднимались и опускались. Это был очень плохой признак: ярость Гермионы была сильнее, чем его собственная. — Поговорить? — она, обернувшись, не сводила с него глаз. Голос был приглушенный, уставший, с лёгкой хрипотцой. — Я хотела дать тебе последний шанс, если интересно. Что-то внутри треснуло, рассыпаясь на миллионы осколков, которые Рон не был в состоянии поймать ладонями. Острые края впивались в нутро. — Но ты наплевал и на нашу дружбу, — продолжила она, слегка усмехаясь и пожимая плечами, будто объясняла какую-то несуразица. — И опять все испортил. Рон тонул. Уши заложило, сердце забилось чаще. Её голос эхом стучал глубоко внутри. Ты все испортил! Ты все испортил! Ты все испортил! И вот он снова бросил её в слезах на ступенях, держась, чтобы не сорваться на Гарри, чтобы не высказать ей все, что думает о Краме. И вот он снова услышал рыдания, стараясь не оборачиваться, захлебываясь отчаянной ревностью, которая била в виски весь этот чёртов вечер. И вот они очередную неделю не общались, испепеляя друг друга взглядом через стол по разные стороны котла. И вот она снова улыбалась после пар Краму, который что-то шептал ей на ухо, аккуратно заправляя в причёску вьющийся локон. И вот её взгляд — грустный, разочарованный, заставляющий чувствовать вину, — настиг в общей гостиной трижды в день. И вот он уже видел перед собой прекрасную статную девушку в черном платье с красивым декольте. Очаровательную. Повзрослевшую. Которая смотрела на него со знакомым отчаянием и разочарованием. Так же гордо приподнимала подбородок. Дежавю. Он снова чувствовал вину. Чувствовал себя подростком, ревнующим девушку, с которой даже не состоял в романтических отношениях.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

Уизли не понял, как рванул вслед за ней в приёмную. Как оказался в её пустом кабинете, наполненном стойким запахом мужского парфюма, крепким ароматом кофе и лёгким шлейфом сигаретного дыма. Рон проскользнул внутрь, не удостоив Забини и Нотта даже своим привычным бурчанием вместо приветствия. Пара секунд. Порыв смелости. Порыв… любви? Или внезапно проснувшаяся совесть не давала ему отступить? Что он вообще хочет от этого разговора? Она была той же девочкой в очаровательном платье. Той же несносной назойливой девчонкой, которая придиралась к ним на первом курсе. Они были обязаны ей до конца дней своих. Вспышка. Первое сумбурное признание, прокручиваемое в мыслях по тысяче раз на дню в ожидании смерти, наступающей на подол мантии. Первый внезапный поцелуй под недовольные восклицания Поттера. Первый раз ощущение её мягких, властных губ. Рон сходил с ума, накладывая запирающее заклинание на дверь. Будто кто-то бил по толстому слою льда воспоминаний, оставляя на нем паутину трещин. Рон больше не мог игнорировать чувства, которые вспыхивали при виде раздражённой гриффиндорки. Всё замирало, как в первый раз. Как на четвёртом курсе. Он окунался в эту злость, пробирающую до кончиков пальцев, с головой. В эту ревность, что управляла им, словно он был чёртовой пальчиковой куклой. Он не слышал. Не слышал, что именно она кричала. Не мог разобрать угрозы, которые сыпались ему в лицо. Звук заглушили. Он слышал стук сердца. Слышал свое дыхание. Все будто началось заново. Гермиона вновь была притягательна в своём гневе. Снова хотелось узнать её, снова тянуло к ней. Он снова вглядывался в её губы, как тогда, на третьем курсе. Это произошло так внезапно, что Рон даже не понял, в чем причина. Так же, как на четвёртом, когда они блестели от пунша. Он проиграл. Без неё не было лучше. Без неё «лучше» не существовало. Никакая Лаванда не могла заткнуть дыру, которую пробило в нём то событие. «Неужели ей нужно было переспать с Малфоем, чтобы я это понял?» — Ты меня слышишь? Открой эту чёртову дверь, пока я не вынесла её Бомбардой! — Как только мы поговорим, — наконец произнес он, возвращаясь в реальность. Удалось её перекричать. Мысль, что к ней прикасался Малфой, выводила его из себя. Стоило Рону зацепиться взглядом за стол Нотта, как костяшки его пальцев белели: он сжимал край до боли, стараясь заглушить собственные навязчивые мысли. Утренняя сцена вспыхнула в памяти, и Рон снова побагровел. Собственническое чувство, которое просыпалось каждый раз, когда Малфой оказывался в поле зрения Гермионы, наполняло его. Так наполнялся родниковой водой глиняный кувшин. Все закипало. Будто она — его. Будто все было очевидно. Грейнджер и Уизли. С первого курса. Предначертано. Неизбежно. Будто так было всегда. Будто так должно было быть и сейчас. Гермиона в панике поправляла локоны, наматывая круги по пустому кабинету, пока в дверь вразнобой били голоса. Уизли знал, что она перебирала заклинания невербально — как только он поставил магический барьер, получил новую порцию колких, яростных слов. Без рукоприкладства, слава Мерлину. Недотлевшую сигарету бросили в стог сена. Полыхнуло. Она понимала, что этот разговор неизбежен, но всё равно пыталась испробовать каждый вариант до последнего, отчаянно стараясь разрушить блок. Когда силы кончились, пришлось успокоиться. Она сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь унять дрожь. Его взгляд напрягал. Злой и заинтересованный. До безумия знакомый и неумолимо чужой. ┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈ — Значит, ты рассказал всё Гринграсс? — нарушила она некоторое время спустя гнетущую тишину, привычно разбиваемую мерным тиканьем стрелок противных часов на столе Забини. Прислонившись спиной к столу, Гермиона сложила руки на груди. Она обессиленно вздохнула. Горло болело от криков. Гермиона знала — он точно не уйдёт без этого идиотского разговора. И, как она ни старалась это отрицать, он был нужен им обоим. Точка в отношениях так и не была поставлена. В тот вечер — в день своего рождения — ведьма просто отложила разговор. Повисло напряжение. Они уже не были близки… Неужели за месяц всё, что их связывало, могло так быстро остыть? Рон опустил глаза. Ему нечего было ответить. Виновато кивнул. Гермиона лишь с досадой усмехнулась. Вокруг плыли стены, и лишь его высокая фигура оставалась для неё неподвижной. — И она все эти дни знала, почему ты трахал Браун на нашей кровати? Гермиона не отрывала от него взгляд. Боль сдавливала грудь, мешая глубоко дышать. А ревновала ли она его вообще в их отношениях? О, Господи, да. Но… показывала ли это? Устраивала ли сцены? Запрещала ли что-то? «Мерлин, почему так больно?» Перед глазами мелькали дни, недели, месяцы… Они всё больше отдалялись друг от друга. Они все меньше времени проводили вместе. Они были гармоничной парой лишь на словах, в слухах и газетных заметках. Для всех. Воспоминание вспышкой пронеслось в сознании. Газеты, пестрящие их колдо с последнего благотворительного вечера… Заголовок «Долгожданная свадьба выдающихся волшебников!» прожигал сетчатку. — Нечего сказать? — едко бросила Гермиона, не в силах сдержать улыбку, за которой скрывалась боль — она, словно ядовитый дым, разъедала внутренности. Вот так выглядело разочарование. — Я просто не мог видеть тебя такую в тот вечер, — наконец выдавил он из себя, поднимая глаза. Гермиона заметила, как в них блеснули сдерживаемые слезы. — Ты хоть раз подумала об этом? Каково накануне рассказать самому близкому другу и сестре, что ты станешь отцом? Плакать у них на плече от счастья, как мальчишка, потому что сбывается твоя главная мечта, а потом… — он не стал продолжать, приподнимая подбородок и сжимая челюсти, чтобы слёзы не покатились по щекам. — Я не мог тебя видеть, Герми, я бы просто сошёл с ума от твоих слез. Если бы мы оба расклеились… — Ах, вот в чем дело! Поэтому нужно было мне врать? — воскликнула она, все же с недовольством шмыгнув носом. Ведьма чувствовала, как всё внутри вновь сжалось в противный скользкий комок. Гермиона проживала эту ночь заново. Тысячный раз. — Ты сказал, что вернёшься в министерство, потому что без предупреждения сорвался по мне на полдня, — Гермиона чувствовала себя бессердечной сукой, потому что слезы Уизли, готовые пролиться, почти не трогали её. — Ты сказал, что вернёшься к ночи, и мы всё обсудим, — с каждым словом она надвигалась на него. — Что ничего не изменится… Что всё будет хорошо. Это твои слова! Паркинсон, устроившись, как и все остальные, под дверью, не видела Гермиону, но отчётливо слышала её слова. Вслушивалась в голос… Этот голос… Он напоминал голос маленькой девочки, чувства которой впервые обманули, девочки, которая впервые столкнулась с безжалостным миром лжи. — Я всю ночь рыдала у Гарри на груди, пока Джинни носила мне зелья, — она попыталась улыбнуться, но у неё не получилось. — Я звала тебя во сне. А ты нагло вернулся к завтраку с перегаром и только за что-то просил проще… Чеканка слов прервалась. Гермиона замерла, не договорив. Через холод, сковывающий конечности, прорвалась жгучая волна осознания. Это было извинение не за то, что он оставил её на попечении друзей, не за отсутствие дома, не за выпивку. Он извинялся за другое. Уставшая, измотанная этой ночью, с ощущением пустоты внутри, Гермиона даже не вдумалась в это извинение. Она припала к его груди и снова разрыдалась, как маленькая девочка. Он извинялся за то, что случилось той ночью. А она была слишком истощена, чтобы уловить запах чужих духов, чтобы заметить, как он помят и потерян: как глаза его бегали по комнате, а объятия становились всё холоднее, всё чужее. — Я не хотел тебе изменять. Звон разбитой посуды. Звон неуместного, ничтожного откровения. — Мы пришли в бар, заказали коктейли… Я не помню, как она оказалась за нашим столиком. И даже не помню, как её поцеловал… — Зачем ты мне это рассказываешь? — Гермиона не хотела это слышать. Каждое слово — нож, концом которого поддевали нити швов, стягивающих рану. — Чтобы ты поняла, что не хо… — Ты думаешь, я не понимаю, как тебе было больно? — сменила она тему, не желая слышать о его похождениях. — Ты не возвращался вовремя домой, почти избегал меня пару месяцев — завтракал ты в Министерстве, ужинал у мамы. Ты избегал любой близости… Я терпела, потому что принимала твою боль, Рон. — Гермиона стояла напротив, не прерывая зрительного контакта. — Я входила в твоё положение. А ты думал о том, что мне тоже может быть больно? Или ты настолько зациклился на себе и своей новой интрижке, что забыл меня об этом спросить? Вдруг человек, который пролежал час под чарами колдомедиков в гинекологии, тоже что-то чувствует? Рон прикрыл глаза. И за эти секунды в памяти отчётливо пронесся аромат духов Лаванды сменился родным запахом дома — запахом стирального порошка от чистых простыней, на которых Гермиона неделями сворачивалась калачиком, прижимаясь макушкой к его боку. В ушах стояли её тихие всхлипы. Шум воды. Душ тогда не помогал. Не помогал смыть с кожи прикосновения, отпечатавшиеся в памяти. Не мог смыть с кончиков пальцев ощущение пепла, в который он превращал все записки и письма Лаванды. Он помнил это отвращение к себе — оно превращалось в контроль и грубость, выливалось в скандалы и попытки уличить в измене, гнало его к другой девушке, которая глушила боль и чувство вины. С ней не нужно было делить быт, нечего скрывать, можно было прикасаться свободно, без этого грызущего отвращения к себе, которое накатывало каждый раз рядом с Гермионой — горячей, родной, ничего не подозревавшей. — Я никогда не думала, что ты окажешься жалким предателем, — произнесла она вслед его объяснениям, которые было тошно слышать. Хотелось закрыть уши и отойти на пару шагов, но что-то мешало ей двинуться с места. Сильного человека, который готов был умереть за родных людей, сломала горькая потеря. Разрушившаяся мечта. Диагноз… Возможное бесплодие. Его сломала ведьма, которая давно была убита рукой его матери. Жестокая война, последствия которой были необратимы. — И лгуном, — добавила она, вглядываясь в его лицо. Гермиона спустилась взглядом по рукам — на ладонях останутся кровавые следы от того, как сильно он вдавливал их в столешницу. — Я знаю, как тебе важны дети, поэтому не раз предлагала… Гермиона не хотела вновь повторять свой диагноз, в котором все магловские врачи и колдомедики практически не сомневались. Главный кошмар. Главный страх. Главный секрет, который нужно было раскрыть сразу. — Покажи мне мужика, которому не важны дети! — воскликнул он, повышая тон. Его трясло от этой темы. Каждый раз. Каждый раз, когда речь заходила о расставании из-за бесплодия, из-за невозможности зачать ребёнка, Рон вспыхивал, как спичка. Его любовь к ней, угасающая, однако, под гнетом вины, его привязанность к этой удивительной девушке не позволяли все разрушить. Хотя головой Рон понимал, что долго они не протянут. — Покажи мне идиота, который не захочет ребёнка от такой девушки, как ты, — все спокойствие как рукой сняло, когда старая рана начала кровоточить. — И который сможет быть рядом и пытаться столько, сколько пытался я. Рон управлял словами, будто ножами для метания. Попадал. Чётко. В цель. Каждый чёртов раз. Его злой взгляд. Его упрек, тенью волочащийся за слогами. Мертвенно бледный намёк, полупрозрачной вуалью скрывающий очертания букв. Грейнджер казалось, что это происходит не с ней. — Малфой же не знает об этом, да? Отчего-то краешки его губ дернулись в улыбке. Во фразе, которую любой другой человек произнес бы в этих обстоятельствах мягче, чтобы её не ранить, не задеть, не заставить задуматься над тем, над чем не стоило бы, слышалось отчетливое наслаждение. Все это будто слетело с чужого языка. Повисло неловкое молчание. Рон сузил глаза, замечая её растерянность. А Гермиона… Ощутила себя пустой. Она вдруг ощутила себя пустой — не для Рона, а для Драко, будто вся её ценность растворилась в одно мгновение. Гермиона знала, что он стоит за дверью вместе с остальными. Знала, что слышит каждое слово. Ведьма вдруг почувствовала отвращение к своему телу, пораженному чередой Круцио. «Зачем он это делает? Почему заставляет меня чувствовать себя так?» Обесценена. Унижена. И кем? Человеком, который оставил её? Который ей изменял? Который клялся в любви, а теперь жалит, не стыдясь этого? — Ты уверена, что будешь нужна ему? Что он любит тебя настолько, насколько люблю тебя я? — Рон сделал шаг к ней. — Гринграсс мне рассказала, как он делился с Забини планами на жизнь. Ты знаешь, что он хочет двоих детей? Гермиону начинало трясти. Она глубоко вздохнула — не могла собраться с мыслями. Не могла думать о чем-то одном. Он говорил ещё что-то о том, что не может её отпустить. Рассказывал, почему посвятил в эту историю Асторию, но Гермиона не могла ничего ответить. Это все казалось таким абсурдным. Таким странным. И это любовь? То искреннее и чистое, к которому она всегда стремилась? Ревновал? К Малфою? С последнего курса? Для Гермионы это звучало как истинный бред. — Ты всегда радовалась, когда узнавала, что он где-то рядом! — Я когда-нибудь давала повод? — взорвалась Гермиона после непродолжительной тишины, ощущая, как глаза начинает щипать. Человек, который все эти годы был для неё тем единственным, кому она оставалась верна, несмотря на внимание со стороны, несмотря на контроль и вечные ссоры, теперь пытался уличить её в измене? — Встречи в ресторане, рабочие поездки… Ты сбегаешь на работу поздней ночью, он даёт тебе прокатиться на своей машине, дарит цветы и украшения на праздники… Рон перечислял «факты», будто это — доказательства её измены. Поводы, чтобы снова её упрекнуть. — Как жаль, что кроме тебя, идиота, я никого не замечала, — выплюнула она ему в лицо. — Мы были друзьями даже тогда, когда наши отношения уже считались безнадёжными и я имела полное право все с тобой разорвать и прыгнуть к нему или любому другому в объятия. Я до последнего оправдывала тебя, Уизли. Не нравится короткая, открытая одежда? Не очень-то и хотелось. Задерживаюсь на работе? Не нравится? Постараюсь прийти пораньше и приготовить ужин. Ты хоть раз спросил, почему я задерживаюсь? — резко спросила Гермиона. — Почему я сижу над бумажками и засыпаю на папках с документами? Почему хватаюсь за каждую возможность провести время с Пэнси или Тео? Рон над этим не думал. Он смотрел в сверкающие в свете ламп карие глаза, подернутые влагой, и не мог ничего сказать в ответ. Она пряталась от боли, которая накатывала каждый раз, стоило ей оказаться дома. — Я до последнего терпела и не хотела ничего слышать. А теперь понимаю, в чем дело. Ты почти каждый чёртов день пытался меня уколоть, упоминая Малфоя. За ужином, за завтраком, в коридоре в министерстве… Вежливость ты расценивал как чёртов флирт, хотя я видела в Малфое только друга. Она пыталась сказать ему то, что твердила все эти годы. — Единственное, я всегда хотела, чтобы ты был со мной хотя бы наполовину таким, каким он был рядом со мной. И я не раз говорила об этом. Я получала больше внимания от другого мужчины, нежели от тебя, но все равно осталась верна тебе. Все равно не позволяла себе думать о Малфое или ком-то другом в романтическом смысле. А ты всё упрекал меня. Пытался уличить в измене и выставить в плохом свете, да? Любящий заботливый жених, который ограничивает возможности, обламывает крылья и пытается избавить невесту от мыслей о заоблачной карьере! Последнее предложение обрушилось на него слишком внезапно. Гермиона больше не сутулилась. Она выпрямилась и подошла слишком близко. Со стороны могло показаться, что она буквально вжимает его в стол. Хочет унизить? Хочет упрекнуть? Вперёд. — Завидуешь ему? — И, сама того не осознавая, ведьма вновь попала в цель. Что‑то в его глазах и напряжённых чертах лица в одно мгновение выдало его чувства. Она позволила себе эту улыбку. Желание сделать ему больно было выше её достоинства. Выше приличия. Выше всех чувств. — Ты всегда была ебучей карьеристкой, а теперь внезапно захотела крепкую семью? И с кем, с ним? — Крепкая семья — не только дети, Рон. Это союз с человеком, который поддерживает твои идеи и стремления. Странно, да? Ты последние полтора года только и делал, что упрекал меня во всем. — Ты думаешь, у вас так будет всегда? Меня всегда поражала твоя наивность в вопросах, которые не касаются магии и работы. Он пожиратель, Гермиона! Чистокровный сноб! Рон противоречил сам себе, чтобы её удержать. — Тогда подумай, почему развод с тобой и уход к пожирателю сделал меня счастливой. Она направилась к двери, зная, что чары спали. Ведьма услышала голоса и суетливые шаги за пределами кабинета — и ничуть не удивилась. — Когда он осознает, что на самом деле значит твой диагноз, ты придёшь в слезах и скажешь, что я был прав! Я буду тебя ждать в нашем доме. Эти слова, брошенные в последней отчаянной попытке её остановить, разлетелись по приёмной. — Жди меня в своём доме сколько угодно. Грейнджер сказала это, вылетая из кабинета. Ведьму поглощала тихая ярость на саму себя. Она чуть не отдала свою жизнь этому человеку. Гермиона знала, что Рон её любит. Его взгляд в начале этого разговора говорил обо всем. Его движения. Его ревность. Но вот бросил бы такое человек, любящий по-настоящему сильно? Уизли вновь кинул что-то о любви, но Гермиона его уже не слышала. Перед ней стоял Драко — он засунул руки в карманы и ждал. Рукава рубашки были небрежно закатаны. Даже Даже сейчас её взгляд зацепился за эти рисунки, хотя она знала каждый узор наизусть. Почему-то успокаивало его присутствие. Драко слегка сутулился и смотрел на неё так, будто пронзал мечом, — взгляд был стеклянным, почти разбитым, но в нём читалось сочувствие. Гермиона впервые видела его таким. Малфой все слышал. На пару секунд он стыдливо опустил глаза, словно нашкодивший мальчишка, снова влезший туда, куда не стоило. Наверное, именно так Поттер и чувствовал себя все эти годы. Это был её груз. Её тайна. И Уизли, как казалось Малфою, не имел никакого права красть у неё возможность самой все рассказать. Кто он такой, чтобы распоряжаться её слабостью? Чтобы жалить в эти слабые места и манипулировать ей — беззащитной, хрупкой, отчаянно заглядывающей в его глаза… со стыдом? Да. Жгучий стыд появился во взгляде, расплылся по щекам в нездоровом румянце. Слезы. Слезы подступили к горлу. Каково ей? Каково ей нести это бремя столько времени? Может, она молчала не только из-за боли? Страх? Боязнь реакции? Малфой заметил, что её трясёт. Плечи дрожали, как облетевшие осинки в голом осеннем парке. Все молчали. Вот почему в последнее время она так носилась с Тедди. Вот почему детские комнаты вызвали столько эмоций вчерашним вечером. Вот почему предупреждала о серьёзном разговоре. — Я съезжу к родителям, хорошо? — спросила она еле слышно, будто боялась нарушить тишину, сковывающую помещение. — Ты уверена, что сможешь доехать? Я могу… — Да, Драко… Каждый раз, когда она называла его по имени, Малфой готов был назвать себя самым счастливым человеком. Это всегда звучало по-особенному. Но сейчас, когда в её глазах стояла мольба, а слёзы застилали взгляд, когда голос дрожал, когда она была обессилена… Это звучало совершенно иначе. Мягко. Будто Гермиона позволяла снять с неё всю ответственность, избавить её от бремени и помочь со всем разобраться. Гермионе было просто необходимо побыть какое-то время наедине со своими мыслями. Подумать обо всем. Драко сдержанно улыбнулся, пряча боль, и заклинанием притянул из кабинета её пальто и сумку. Вещи пролетели прямо над головой Уизли, который все ещё стоял в проходе. Ремешок сумки хлестнул его по затылку. Рональд поморщился и потёр голову. В ответ Паркинсон только отчётливо хмыкнула. «Так ему и надо». — Ложись без меня, хорошо? Я не знаю, во сколько вернусь. Ей было стыдно. Опять сбегала. Не хотела оборачиваться. Не хотела переводить взгляд на стоящего неподалеку Гарри. — Только будь аккуратнее. Малфой накинул ей на плечи пальто и с бесконечной нежностью высвободил растрепанные локоны из‑под плотной тёплой ткани. Кончики пальцев коснулись горячей кожи шеи, и Драко почувствовал, как по ней побежали мурашки. Он не спешил убирать ладонь. Драко никогда не был тактильным, но… Прикосновения, которые он дарил Грейнджер, которые получал от неё, были его погибелью. Она смотрела в глаза напротив, пытаясь найти ответ на каждый из тысячи вопросов, возникших в голове. — Я тебя люблю. В этих тихих словах, сказанных хриплым полушёпотом, было всё: искренность, сочувствие, готовность поддержать. По щеке Гермионы скатилась одинокая слеза, которую Драко поймал лёгким прикосновением сухих губ. В следующий миг они уже нашли её дрожащие губы. Поцелуй был наполнен их общей болью. Их. Не её. Драко не собирался оставлять свою волшебницу наедине с этой проблемой. — Отправишь записку Лаванде? — шепнула ему на ухо ведьма. Драко лишь молча кивнул. Напишет. Ещё как напишет. И морду ему разукрасит. — Он того не стоит, — Гермиона будто услышала его мысли. Грейнджер не сказала ни слова о произошедшем. Ни единого. Малфой и не требовал. Девушка направилась к тяжёлой двери. Когда ладонь опустилась на ручку, раздался удар — и следом за её спиной прозвучал болезненный стон Рональда. ┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈ Последний раз Гарри бил кому-то лицо на пятом курсе. И этот кто-то теперь с явной неохотой схватил Поттера, чтобы тот не набросился на друга, который опирался плечом на косяк. Алая кровь хлынула по рукам, пачкая белую рубашку. — Блять, Поттер! — последнее, что донеслось до Гермионы, прежде чем в кабинете стало на одного человека меньше. Скрипнула дверь. Рональд запрокинул голову. Во рту появился железный привкус, от которого по горлу поднималась тошнота. Раньше он мог читать Гермиону, как открытую книгу. Знал значение каждого её взгляда, каждого жеста. Мог предсказать её настроение. Мог рассмешить одной фразой. Доказать свою любовь двумя действиями. А теперь… Она повзрослела. Он отдалился. Они потеряли эту связь из-за его ошибки. Боль, достигшая пика, когда потребовалось вдохнуть, вернула ему ощущение реальности, заставила задуматься над тем, насколько по-мудацки он поступил, не сдержав данное себе обещание. Он обещал, что не будет цеплять её в этот раз. Пелена злости спала. Осталось лишь голое отчаяние. Осталась Джинни: она материла брата сквозь слёзы, и Рон не сомневался, что её сглаз настигнет его совсем скоро. Остался Малфой — он по-прежнему сдерживал Гарри, окидывая Рона взглядом, полным оправданного презрения. Остались Забини и Нотт — они молча опустили глаза. Теодор держал Паркинсон за локоть, чтобы та не сорвалась с места вслед за Джинни. Слизеринке ещё работать с ним. Хотя это намного хуже пары хлестких фраз. На Рона спустили всех оборотней. Уизли пытался остановить кровь заклинанием. В голове пульсировала нестихающая боль, смешивающаяся с криками сестры, которые били по перепонкам. Малфой выглядел спокойным, хотя Уизли догадывался, что творилось у него на душе. Серые глаза скользили по комнате в попытках сосредоточиться. — Джин, ты все ещё моя сестра, — почти неразборчиво прервал её Рон. — Я, блять, неправ! И я это знаю! Теперь ты можешь остановить кровь? — Вот именно, я всё ещё твоя сестра! И не забывай, что я могу и добить. — Только из родственной связи — без малейшей жалости — она небрежно взмахнула палочкой и вправила брату нос — кость с хрустом встала на место. Малфой невольно поморщился от крика Уизли, вспоминая увлекательные часы в больничном крыле после того матча. С каждым годом Джинни все больше становилась похожа на Молли, и Рона это, признаться, безумно пугало. — Поэтому ты всегда с ней держал свой злой язык в узде, да, Поттер? — усмехнулся Драко. Вряд ли его кто-то слышал. Когда Поттер сверкнул зелёными глазами поверх очков, Малфой признался: — Я бы тоже не рискнул сказать лишнего.