xiii. ривен

ближе к ночи сны перестали быть такими изматывающими — ему казалось. он почти не просыпался, хоть и слышал шум и чужие голоса, но они были где-то далеко, а отступившие кошмары дали возможность нормальному сну затянуть его в свои мягкие объятия. награда за покаяние, в этом дело? он не знал, да и управлять своей мыслью возможности долго не имел. но спокойный сон действительно казался глотком свежего воздуха, пока во сне он не увидел ее — девочку с темными волосами и теплыми фарфоровыми руками. в какой-то степени это было хуже всех чудовищ. она всего лишь улыбнулась и прикоснулась своей ладонью к его ладони — но это вытравило его в холодную реальность, в которой он прекрасно знал, что сделал. когда ривен проснулся, была уже глубокая ночь. брендон шумно дышал во сне, ворочаясь на кровати у противоположной стены. почему-то это успокоило его — хоть ривен и был рад, что сейчас друг спит. одного его нахождения в одной комнате было достаточно, а вот разговоры ему сейчас никакие вести не хотелось бы. ривен приподнялся на кровати, прислонился спиной к изголовью. знобить его перестало, температура тела наконец пришла в норму. пакетов из-под еды, которую принес тимми, не было — наверное, брендон прибрался, когда вернулся. ривена снова кольнула совесть. друг был не обязан это делать, но сделал. после всего того, что ривен делал, брендон вообще не обязан был оставаться его другом. но с какого-то хуя оставался. ему хотелось самому сказать и брендону, и тимми, чтобы они оба катились к черту не тащили его наверх — утонут сами. но вместо того, чтобы говорить, он просто всем своим существом показывал, что ему никто не нужен. ривен закрыл лицо руками. идиот. какой же я идиот. ему больше не к кому было идти. ему больше никто не помог бы. ему казалось, что самое правильное — быть там, где такие же, как ты. он протер глаза и начал вспоминать. все, что было «до», он помнил хорошо.  дарси завела его в гостиную — никто из присутствующих не был ему знаком. музыка била по ушам, искусственный дым создавал странную серую завесу, за которой не было дела, чем заняты все остальные; и всем остальным, кажется, тоже. в этом была суть всех этих ебаных вечеринок. она усадила его на диван, сев рядом и начав болтать о чем-то, до чего ему не было дело. журнальный столик был занят липкими стаканами, порошками и еще какой-то дрянью. дарси гладила его тонкой ладонью по внутренней стороне бедра, не давая сосредоточиться хоть на чем то, кроме ее голоса.  он злился. но всю его злость она впитывала, как подожженная древесина впитывает бензин. за этим он приходил к ней раз за разом. он устал делать вид, что в нем нет этого дерьма.  дарси села к нему на колени, когда его член уже болел от возбуждения. он покрывал ее грудь укусами, оставляя красные отметины от острых резцов, когда он вдруг взяла со столика прозрачный пакетик с белыми таблетками — просто таблетками без опознавательных знаков.  ривен поднял вопросительный взгляд. — говорят, — шепнула она ему на ухо. — в постели — невероятные ощущения. он уже выучил ее язык и знал — чтобы это ни было, она не скажет.  дарси выгнула спину, положила две таблетки себе на грудь и, прислонившись зоной декольте прямо к его лицу, заставила слизнуть их языком. она была права — ощущения были действительно невероятные. первое время. он помнил, какая влажная и горячая она была внутри, когда он вошел в нее пальцами. будто чувствительность каждого сантиметра его кожи увеличилась раз в десять. ее грубый смех и сладкие стоны заглушали все, что было вокруг них.  когда они оказались одни, он готов был поклясться, что больше не может держаться, что его язык изнывал по ее коже. входя в нее, он кусал ее шею и ртом чувствовал, как от удовольствия вибрируют ее голосовые связки.  как любовница, как интрижка, о которой никто не должен был знать — дарси была идеальна. она тянула его в тот мир, к которому, казалось, он принадлежал. она не была хорошим человеком, и он это прекрасно знал. ведь он сам им не был. но в какой-то момент, закрывая глаза, он понял — он гонит от себя что-то. гонит черные волосы, бледные щеки, тонкие руки, от мысли о прикосновениях которых ему вдруг становилось... стыдно? чем сильнее он трахал дарси, тем чаще в его голове возникал тот образ, которому здесь было не место. это сбивало его с толку, заставляло убеждать себя в том, что это просто странная мысль, которая заела в голове как надоедливая поп-песня из разряда тех, что включают в женских магазинах. дарси сама насаживалась на его член, он сжимал руками ее грудь, жадно облизывал соски — но с каждой ебаной минутой это становилось все более чужим и бессмысленным. а дарси — идеальная, грязная, страстная дарси — превращалась в куклу, смотря на которую, он не испытывал ничего, кроме уже противного ему животного желания, совмещенного с отвращением к ней, к себе самому и ко всему, что из окружало. а потом таблетки начали действовать в полную силу. ривен схватил себя за голову. имя дарси он произнести мог — хоть его от нее и тошнило. а ее имя даже про себя проговорить казалось кощунственным. она не создана для этого. она кажется слишком нормальной или, как минимум, не настолько ненормальной, как он сам.  на что он рассчитывал? зачем хотя бы допустил эту мысль? зачем позволил себе подумать, что эта девушка вызывала в нем что-то, что он раньше не испытывал? ему всегда было слишком просто делить людей на себе подобных и тех, кого он не хотел пачкать своей грязью. она очевидно была не из «ему подобных». так какого черта, ривен? какого черта? он рухнул на подушку и почти сразу же снова погрузился в сон. в этот раз ему снилось, как девочка с черными волосами одергивает свою ладонь, будто кожа ривена обожгла ее и, ни сказав ни слова, уходит.