Ночь безликих

      Говорят, в самую тёмную ночь, когда луна разольётся кровавым светом, а ветер завоет голосами мёртвых, придёт та, что собирает облики. Ведьма без лица, охотница за душами. Одного взгляда её достаточно, чтобы человек забыл, кем он был. И лишь те, кто укроется под личиной зверя, смогут ускользнуть от её взгляда… хоть на время.       Так шептал старый сказитель в заброшенной деревне, где никто давно не верил в добро, а костры инквизиции пылали чаще, чем восходило солнце. Историю эту передавали от костра к костру, от умирающего к выжившему. Пророчество? Легенда? Или горькая правда, оставшаяся в мрачных хрониках прошлого.

«Когда первый из них утратит лик, тьма коснётся каждого. Но лишь те, кто сохранит память о своём истинном имени, смогут пройти сквозь ночь. И только обнажив лицо перед светом, не потеряв души, они разорвут древнюю цепь.»

      И никто не знал, что труппа музыкантов, странствующих из города в город, укрываясь под масками животных, — последние, кого это пророчество касается...

***

      Ветер рвал над дорогой сырой туман, словно изношенное покрывало, пряча изломанные деревья и серые валуны. Луна то скрывалась, то выползала из-за рваных облаков, разливая по земле бледное, мертвенное серебро.       Повозка скрипела так, будто держалась на одних проклятиях. Лошади давно выбились из сил, их ноздри дрожали от холода и чего-то, что человек не слышит. Или делает вид.       Внутри — восемь фигур. Лица под звериными масками, в руках оружие, обереги, и обрывки чужих жизней. Имен больше нет. Остались только образы.       Тишину разорвал хриплый голос:       — Скоро будем. — Вождь поправил маску с рогами, вглядываясь в мутную дорогу.       — Что впереди? — спросила Далматин. Её пятнистая маска ловила лунный свет. Под ней могло дрогнуть что-то вроде усмешки… или это всего лишь отблеск далёкого костра.       — Ничего хорошего. Слишком много людей. Слишком много глаз, — ответил Сокол. Его низкий, настороженный голос тонул в гуле повозки. Он отвернулся к окну, ловя слухом шорохи в ночи. Хищник перед охотой. Привычный холод в взгляде, только нынче с привкусом страха.       — Везде люди, — добавила Коровка, голос её был мягким, но в нём звучала тревога. Она перевела взгляд на повозку, словно ища способ стать незаметнее.       Бык качнул головой, глухо буркнув:       — Их всегда много. Так было, так будет. Нам остаётся только не лезть на глаза.       Он протянул руку, обнял Коровку за плечи и притянул к себе. Та чуть вздрогнула от внезапности, но тут же расслабилась, прижавшись к его боку. Бык сжал её плечо ладонью, будто так проще было отогнать собственные мрачные мысли.       — Главное — держаться вместе. — добавил он уже тише, но его голос стал мягче.       — Мы — труппа. Мы зарабатываем тем, что показываемся. В этом городе или в следующем, с масками или без — это наша жизнь. Бояться нужно подозрений, а не людей.       Далматин слушала молча. Её маска поблёскивала в темноте. Он прав. Выступления — это не только хлеб, это способ остаться на поверхности, держаться, пока не поздно. Пока маска — ещё не лицо.       Краем глаза она заметила, как Бык обнял Коровку, бережно притянул к себе, укрывая от сырого холода и дурных мыслей. Та чуть склонила голову ему на плечо. И среди всего этого беспросветного тумана, сырости и чужих страхов Далми вдруг ощутила странное тёплое щемящее чувство. Что-то тронутое, почти забытое. Они выглядели… живыми. Настоящими. И от этого ей вдруг стало легче.       На секунду на её губах дрогнула лёгкая усмешка, спрятанная под пятнистой маской.       — Значит, пора готовиться? — спросила она, отодвигая тревогу в дальний угол.             Легкий тон, но в глазах — сталь.       Вождь кивнул. Слова были лишними. Они и так знали: впереди — город, чужие лица, настороженные взгляды и опасность за каждым углом. С каждым новым местом возвращаться к себе становилось труднее. Страх, что однажды маски приростут к ним навсегда, давно жил где-то под кожей.       Ветер за окном выл всё громче. Повозка катилась вперёд, к городу, где они снова будут притворяться, скрываться… и надеяться.       Где-то у костра дремали Коровка и Бык — она уткнулась лбом ему в плечо, а он осторожно держал её, словно боясь разбудить.       Далматин молчала, уставившись на огонь. Пламя плясало в её глазах отражением.       — О чём задумалась? — негромко спросил Сокол, подходя ближе.       — О прошлом, — просто ответила она, не отводя взгляда.       Он не спешил садиться рядом, но и не уходил.       — Иногда прошлое полезно, — заметил он после короткой паузы. — Чтобы помнить, откуда бежишь.       Далматин чуть усмехнулась, опустила взгляд.       — Я родилась в доме, где твои желания ничего не стоили. Там решали за тебя: как улыбаться, как молчать, кого ненавидеть, кому руку отдать. Даже имени того человека я не знала. Фамилии сошлись — и этого оказалось достаточно.       Сокол помолчал, сжал кулак.       — Подонки, — выдохнул почти себе под нос.       Она услышала, и краешек её губ дрогнул.       — Тогда я тоже так думала. А потом… всё изменилось. Дом сгорел. А меня забрали. Ведьма. Говорят, я единственная, кого она пощадила. Наверное, хотела, чтобы я узнала цену свободы.       Сокол сел рядом. Не касаясь. Просто близко.       — Узнала?       — До сих пор учусь, — призналась она.       Несколько мгновений оба смотрели в костёр. Потом Далматин перевела взгляд на спящую Коровку, устроившуюся у Быка на плече. Тёплая, живая картина среди этой мрачной ночи.       — Вот бы всем так, — негромко сказала она.       Сокол усмехнулся.       — Не для всех, кто носит маску, счастье запрещено.       Она чуть повернулась к нему, глаза мягко блеснули.       — А ты как думаешь… нам с тобой оно положено?       Он посмотрел ей прямо в глаза — через маску, сквозь неё.       — Полагаю, если и есть кто, кто заслужил… то это мы.       Далматин усмехнулась, опустив взгляд.       — Ты как всегда, — пробормотала она.       — А ты всё такая же упрямая.       И между ними повисло молчание, не тяжёлое, а будто теплое, почти нужное. Как будто они оба хотели сказать больше — но ещё не время.       Далматин чуть поёжилась, натянув на плечи накидку.       — Ночь будто тянется бесконечно, — выдохнула она.       Сокол бросил взгляд на костёр.       — Иногда вечера, как эта, куда важнее целых лет. Потому что ты впервые за долгое время сидишь с кем-то… и тебе не хочется вставать.       Она посмотрела на него, чуть вскинув бровь под маской.       — Ты умеешь говорить красиво, когда хочешь.       — Редко хочу, — усмехнулся он. — Но с тобой… выходит само.       Между ними снова повисла пауза — уже другая. Такая, в которой неуютно молчать, но и не хочется разбивать её лишними словами.       Далматин снова перевела взгляд к Бычьей паре, где Коровка мирно спала на его плече, а Бык тихо что-то чертил пальцем в пыли.       — Завидую, — сказала она почти шёпотом.       Сокол хмыкнул.       — Ты? Завидуешь? Даже не верится.       — Я умею, когда никто не видит, — легко бросила она.       Он наклонился чуть ближе, будто разделяя эту тайну.       — Тогда мы с тобой одинаковые.       Она посмотрела ему в глаза — прямо, честно, без привычной маскировки.       — Знаешь… если бы тогда, в том доме, мне сказали, что я буду вот так сидеть ночью в проклятом лесу, рядом с бывшим инквизитором, под вороньим одеялом, я бы рассмеялась.       — А если бы я знал, что однажды буду разговаривать с проклятой, и думать не о кострах, а… — он осёкся. — О другом.       Далматин чуть склонила голову.       — О другом?       Он медленно выдохнул, взгляд снова ушёл к костру.       — О том, как иногда чертовски страшно потерять кого-то, кто стал важнее, чем положено.       Она ничего не сказала. Просто медленно, почти незаметно, коснулась его пальцев своими.       И ночь всё так же оставалась длинной, и маски на их лицах всё ещё не падали. Но там, у костра, среди проклятых, зарождалось что-то, что даже проклятиям не под силу было задушить.       Далматин сидела рядом с Соколом взявшись за руки, их взгляды скользили по углям. Всё было до странного спокойно.       И тут.       Хруст.       Где-то в стороне, будто ветка подломилась под чьим-то шагом. Далматин вздрогнула, Сокол напрягся, ладонь скользнула к эфесу.       — Ты… — начала она.       Рычание.       Глухое, низкое, словно из-под земли. Близко.       Сокол мгновенно поднялся.       — Все встать! — скомандовал он резко.       Из-за деревьев вышло первое существо. Высокое, вытянутое, без лица. Вместо глаз — гладкая кожа. На шее — трещины, словно от пересохшей глины. Из его груди вырывался душераздирающий хрип и сиплое рычание.       Далматин похолодела. Даже страх не смог сковать мышцы — наоборот, тело напряглось, готовое к бою.       — Это… Безликие, — прошептал один из Проклятых, хватаясь за нож.       И тогда из тьмы донеслось ещё рычание. Уже со всех сторон. Вязкое, протяжное, наполняющее лес.       Коровка всхлипнула во сне. Бык дёрнулся.       — Бык, уводи её! — выкрикнула Далматин.       И тогда три Безликих вырвались из темноты разом. Их шаги были неровными, словно они двигались не по земле, а по какому-то провисшему между мирами пространству. И всё это сопровождалось этим жутким рыком, от которого хотелось залезть под землю.       Сокол отступил спиной к Далматин.       — Ты впорядке?       — Пока да. Ты?       Он усмехнулся, хотя и через силу.       — Такого дерьма я ещё не видел.       Безликие бросились.       Один из них рухнул прямо перед костром, и от жара его гладкое лицо будто начало пузыриться. Он взвыл низким, звериным рычанием.       Далматин стиснула зубы, клинок в руке дрожал.       — Мы выберемся, — бросила она.       Сокол скосил взгляд.       — Если вместе — может быть.       В этот момент один из Безликих вынырнул из теней у неё за спиной. Далматин не успела.       — Далми! — рванулся Сокол.       Жуткий рык накрыл лагерь.       Всё погасло.