Кровь и пламя ночи

      Тьма взорвалась движением.       Безликие ворвались в лагерь, как густая дымка, сплетённая из когтей, гнили и беззвучного ужаса. Их тела, смазанные грязью и кровью, врывались в свет костра, мгновенно скользя обратно в тень.       — Далми! — рявкнул Сокол.       Он успел подставиться, толкнув её вбок. Когти хлестнули по его плечу, разрывая кожу до мяса. Боль пронзила, отозвавшись в пальцах и плече, рука тут же налилась тяжестью. Сокол не дал себе времени. Схватил горящий сук, лишь мельком взглянув на багровую полосу на одежде, и с силой вонзил его в грудь твари. Та взревела, её безликое лицо исказилось странной дрожью — и исчезло в дыму.       Остальные твари на миг отпрянули, будто огонь заставил их сомневаться.       — В строй! — рявкнул он, держась за плечо.       Далматин уже стояла рядом, кровь сочилась из рассечённой брови, рука сбита в кровь, но клинок в пальцах крепко.       — Я рядом, — коротко бросила она.       Слева прорычала другая тварь, бросаясь на Утку. Она успела отшатнуться, но когти полоснули по предплечью. Девушка взвизгнула, но тут же всадила нож в бок чудовища, отскочила назад, разрываясь между отступлением и защитой лагеря.       — Держитесь! — выкрикнул Вождь, рубанув топором по плечу ближайшего Безликого.       Тварь зашаталась, он добил её обратным ударом.       Овечка заметила, как один из монстров метнулся к повозке, где Коровка копалась в медикаментах. Она рванулась вперёд, но не успела полностью уйти от удара — когти прочертили по боку, оставив рваную рану. Боль обожгла, но Овечка не остановилась — с коротким хриплым криком она вонзила кинжал в горло чудища. Тот захрипел, зашатался, и она добила его вторым ударом в шею.       — Держись! — крикнула Коровка, подбегая и перетаскивая Овечку к повозке.       Кровь текла по боку, Овечка тяжело дышала, но держалась на ногах.       — Пустяки, царапина… — прохрипела она, стиснув зубы.       Бык с ревом налетел на очередного Безликого, сминая его напором. Тот попытался вцепиться в его лицо, но Бык схватил его за шею, раздавил суставы, как треснувшую ветку, и отбросил в сторону.       — Ещё идут! — крикнула Утка.       Вождь кивнул, кровь стекала по его щеке от рассечённого лба, но он стоял как скала.       — Добить! Не дать им взять повозку!       В очередном броске Безликий налетел на Далматин. Она ловко увернулась, пропустив удар по плечу, что оставил рваную царапину, но удержала клинок. Отшатнулась, перехватила меч обеими руками и вонзила ему в грудь.       — Иди к чёрту! — выкрикнула она, выдёргивая клинок.       К этому моменту отряду удалось сбить наступление. Оставшиеся твари начали отступать в тьму, шипя и издавая тот самый вязкий, рвущийся из глотки хрип.       — Они уходят… — пробормотала Утка, зажимая плечо.       Вождь оглядел всех.       — Живы? Кто держится — за мной. Надо прочесать периметр, вдруг остались.       Бык, всё ещё на ногах, с разбитой губой и порезами на руке, кивнул.       — Я пойду.       Утка, с перебинтованным предплечьем, тоже шагнула вперёд.       — Я с вами.       — Остальные — в повозку. Коровка, занимайся ранеными.       Далматин подошла к Соколу, внимательно осматривая его рану. Вид был такой, что она сразу поняла — он едва держится.       — Я в порядке, — начал было он, но её взгляд оказался настолько решительным, что слова замерли у него в горле.       Она подхватила его за плечо, не обращая внимания на его протесты.       — Ты в строю будешь только когда я скажу, — её голос был твёрдым, как сталь.       Сокол пытался сдержать боль, но в её глазах не было ни страха, ни сомнений. Всё было чётко: они должны были держаться. Вместе.       Коровка уже укладывала Овечку у повозки, быстро промывая ей бок. Ткань пропитывалась кровью, но рана не была смертельной. Девушка кусала губы, стараясь не стонать.       — Не так глубоко… повезло, — пробормотала Коровка, вытирая ладонью пот со лба. — Потерпи, хорошо? Я всё сделаю.       Овечка кивнула, прижимая повязку, когда Коровка протянула её ей.       — Держи крепко, а то опять всё в крови будет.       — Я… смогу. Спасибо, — выдавила Овечка, побледнев.       Коровка мягко улыбнулась и, на секунду коснувшись её плеча, добавила:       — Молодец, ты справилась.       Далматин привела Сокола к повозке, усадила его аккуратно, стараясь не задеть раненое плечо. Кровь всё ещё стекала по его руке, пропитывая рукав.       Коровка, всё ещё занятая Овечкой, мельком посмотрела на них и вздохнула.       — Далми… возьмёшь его на себя? Я пока с ней, — кивнула она на Овечку. — У тебя рука твёрже.       — Разумеется, — кивнула Далматин и уже без лишних слов принялась за дело.       Сокол попытался было пошутить, но только поморщился, когда она принялась аккуратно разрезать ткань на его плече.       — Ты со всеми так нежно обращаешься? — попытался ухмыльнуться он, но боль тут же свела губы.       — Лишь с теми, кто меня из-под когтей выдёргивает, — ровно ответила она, обрабатывая рану. — Благодарю… за то, что подставился.       Сокол склонил голову чуть вбок, наблюдая за ней.       — Ты бы сделала то же, — тихо ответил он, не отводя взгляда.       — Возможно. Но это не отменяет того, что ты идиот.       — Очаровательный идиот, надеюсь?       — Ближе к безрассудному, — отрезала она, аккуратно поправляя повязку.       Сокол хмыкнул.       — Мне с тобой вообще в жизни везёт.       Далматин промолчала, но в её глазах мелькнул короткий, почти тёплый взгляд. Она осталась рядом, наблюдая, не пойдёт ли у него жар или дрожь.       Сокол устало откинулся на борт повозки, сжимая пальцами повязку.       — Жаль, что ты не умеешь так же ловко залатывать души, как бинтуешь раны, — хмыкнул он, глядя на Далматин.       — Ты свою ещё не потерял, — ровно ответила она, поднимаясь.       В этот момент из темноты вернулся Вождь. Следом — Бык с рассечённой бровью и Утка, прихрамывая.       — Чисто. Пока, — коротко сказал Вождь. — Но костёр держим. Ночь ещё не кончилась.       Он обвёл лагерь тяжёлым взглядом, присел у огня.       — Все к огню.       Коровка помогла усадить Овечку поближе к свету. Бык бухнулся рядом, Утка опустилась с другой стороны. Далматин задержалась у повозки, но, увидев, как Сокол с усилием поднялся, тоже подошла к огню.       Над лагерем повисла вязкая тишина, нарушаемая только потрескиванием дров.       Коровка чуть поёрзала, глядя на огонь. Поколебалась, потом всё-таки заговорила:       — А… кто они? — она перевела взгляд на Вождя, потом на Далматин. — Эти… Безликие.       В её голосе не было ни страха, ни дрожи. Только усталость и нехватка ответов.       Вождь медленно протянул к костру ладони, как будто собирался греться.       — Когда-то они были людьми. Как и мы, — заговорил он, не глядя ни на кого. — Только маски их давно не держат.       Коровка нахмурилась.       — Маски? Это... как наши?       Далматин чуть вздрогнула, на мгновение проведя пальцами по своей.       — Да, — глухо произнесла она. — Только их сорвали. Или… сами сорвали.       — А что тогда? — прошептала Коровка.       Вождь прищурился, будто вспоминая что-то старое и тягучее.       — Тогда остаётся пустота. Лица больше нет. Имя — тоже. Только тьма внутри. Они помнят, как убивать. Помнят боль. И всегда идут туда, где ещё горит огонь.       Сокол усмехнулся уголком рта:       — Весёлая компания, да?       Коровка сжала кулаки.       — И это ведьма… из-за неё?       Вождь кивнул.       — Пока она жива — маски проклятых держат лицо. А когда снимешь… — он резко поднял взгляд. — Ты видела.       Коровка сжалась, перед внутренним взором снова мелькнуло изуродованное безликое лицо, располосованное клинком.       Далматин коротко вздохнула.       — Поэтому мы ещё здесь. Чтобы найти её.       Сокол посмотрел на пламя.       — И снять это проклятие. Или хотя бы умереть со своими именами.       Повисла тишина, в которой потрескивал огонь.       Костёр догорал, его свет еле-еле касался масок, потухших от усталости. Тьма поглотила всё остальное, и в этой пустой, почти омертвелой тишине отряд, раскидавшись вокруг, пытался найти хоть какой-то уголок покоя. Один за одним, бойцы поддавались тяжёлому усыпляющему состоянию, их тела, усталые от битвы, принимали угрюмое молчание ночи. Утка тихо прилегла рядом с Овечкой, успокаивая её, несмотря на собственную усталость. Бык и Овечка уже устроились на своём месте, устроив для себя нечто вроде обороны из своих вещей.       Только Вождь, с его скалистой выдержкой, не позволял себе расслабиться. Он продолжал сидеть у костра, подкидывая дрова, следя за тем, как огонь почти вымирает, но всё же пытается дышать, бороться с тьмой. В его глазах не было ни признаков усталости, ни даже малейшего намёка на отпускание контроля. Он не мог позволить себе забыть об этом ужасе, даже когда остальные уже погружались в сон.       Далматин сидела рядом, её глаза, хоть и закрыты, не могли вовсе покинуть поле зрения Вождя. Она знала: если что-то случится, её долг — быть готовой. Она откинулась на спину, но ощущение бдительности не покидало её. Сокол, устроившись рядом, вглядывался в тусклый огонь. Его сильное тело было расслаблено, но взгляд — насторожён. Казалось, что они оба — последние преграды, не дающие ночной тьме поглотить лагерь.       Вождь посмотрел на пару и кивнул. — Далматин, Сокол, вы дежурите первыми. Оставайтесь на чеку. Через два часа разбудите кого-то, чтобы сменить вас.       Сокол слегка наклонил голову, подтверждая, что понял. Он не был склонен к долгим разговорам, а Далматин, несмотря на усталость, лишь коротко кивнула. Ответственные, молчаливые — и оба, наверное, не могли представить себе другого варианта.       Вождь встал, оглядел лагерь, словно пытаясь уловить даже самый малейший шорох в ночной тишине. Он не позволил себе расслабиться, несмотря на свою готовность уступить место кому-то другому. Кивнув в их сторону, он отправился к своей повозке, где немного растянулся на земле. Но его глаза оставались открытыми, сквозь полумрак, пытаясь прислушаться к ночным звукам, что могли выдать врага раньше, чем это было нужно.       Далматин села ближе к костру, её глаза мелькнули в тусклом свете огня, когда она поднимала взгляд на Сокола. Он молча ковырял ножом щепку, взглядом следя за огнём.       — Держишься? — негромко спросила она.       Он едва заметно усмехнулся, не отрывая взгляда от тьмы.       — Бывало хуже.       Голос хриплый, уставший. Но уверенный. Такой, какой нужен был сейчас.       Пауза. Только потрескивание дерева.       — Я всё думаю… — сказала Далматин, не столько ради разговора, сколько чтобы разрезать эту липкую, вязкую тишину, давящую на грудь. — Сколько их было на этот раз. Больше, чем в прошлый раз.       Сокол медленно выдохнул.       — Они всегда приходят, когда мы слабеем. Чуют, твари.       Далматин кивнула. Пальцы машинально коснулись маски. Бескровный жест, но в нём было больше, чем слова.       — Видела, как один шёл прямо на огонь. Даже не моргнул. Глаза… — она осеклась, помедлив. — Точнее, то, что от них осталось.       Сокол слабо ухмыльнулся.       — Они не за огнём. За нами.       Далматин посмотрела в сторону повозки, где кто-то тихо ворочался. Утка поправляла покрывало на Овечке, стараясь не тревожить рану. Всё было спокойно.       — Вождь правильно сказал, — хрипло продолжил Сокол. — Пока ведьма жива — маски держат. Упадёт — и всё. Мы такие же.       Далматин молчала. Она знала это. Все знали. Просто иногда нужно было, чтобы кто-то вслух повторил.       Минуты текли. Треск костра казался оглушительным в этой тишине.       — Если я стану такой... — начала она, её взгляд был серьёзным и решительным. — Убей меня, не раздумывая.       Сокол усмехнулся, но его глаза остались настороженными.       — Если я стану такой… — начала она, но слова словно застряли у неё в горле. — Убей меня. Не раздумывай.       Сокол не сказал ничего, но, заметив её напряжение, тихо, без лишних жестов, потянул её за плечо, притягивая к себе. Она почувствовала тепло его тела и моментально расслабилась, не успев подумать о том, как она должна выглядеть.       Он слегка прижал её к себе, и она полу-легла на его грудь, чувствуя его дыхание, его присутствие. Это было несложно, почти естественно — как всегда, когда она нуждалась в поддержке, но не могла позволить себе проявить слабость.       Далми ощутила, как в груди у неё застыла не только боль, но и благодарность. Её голос чуть дрогнул:       — Спасибо…       Сокол молчал, но её рука, которую он держал, была такой уверенной, что даже если бы она попыталась отстраниться, его сила удержала бы её. Это было как возвращение к нормальности, как спокойствие, которого так не хватало.       — Ты не станешь такой, — сказал он тихо, его голос почти не дрогнул. — Я не дам тебе этого.       Далматин не ответила, но она прижалась к нему крепче, как будто в этих словах было больше уверенности, чем в её собственных силах.       Время тянулось так же вязко, как и ночная мгла. Далматин с усилием поднялась, взгляд на мгновение задержался на Соколе.       — Пора, — тихо сказала она.       Он кивнул и без лишних слов разбудил Быка. Тот шевельнулся, встрепенулся, словно не спал вовсе, и, взяв меч, сразу оглядел лагерь. Следом — Коровку. Она сонно моргнула, села, прикрыв лицо ладонями.       — Вахта ваша, — бросил Сокол. — Не дайте костру потухнуть.       — Понял, — хрипло ответил Бык и подошёл к огню, подкинув в него сухих веток. Пламя лениво взметнулось, отбрасывая тени на маски. Коровка кашлянула от густого дыма и прижала к лицу платок.       Девушка устроилась рядом с ним, кутаясь в плащ, держа руку поближе к теплу.       Далматин обвела взглядом костёр, а после и лагерь, Овечка и Утка спали, почти прижавшись друг к другу. Остальные — кто как: кто сидя, кто полу-лёжа, но никто не уходил от костра.       Лёжа на земле, укрытая плащом, она слышала только потрескивание веток да приглушённые голоса Быка и Коровки, что перекликались вполголоса о чём-то своём.       Время тянулось тяжёлым безмолвием. Треск поленьев, редкий вздох сквозь сон — всё остальное поглощала ночь.       Ближе к рассвету, когда небо стало серым, как мокрый пепел, Вождь открыл глаза. Он, как всегда, спал вполглаза, но теперь окончательно сел, оглядел лагерь. Бык уже кидал в огонь последние сухие ветки.       — Всех поднять, — хрипло бросил Вождь. — Путь ждёт.       Бык, смахнув с лица сонливость, наклонился к Соколу. Тот тут же открыл глаза, коротко кивнул, разбудил Далматин лёгким толчком за плечо. Она, не говоря ни слова, поднялась, поправляя плащ.       Коровка осторожно коснулась Овечки, Утка потянулась и с приглушённым стоном села. Остальные шевельнулись сами.       Огонь всё ещё тлел, отбрасывая слабое оранжевое мерцание на маски.       — Собираемся. Костёр затушить перед уходом, — распорядился Вождь.       Боксёр сгреб в сторону тлеющие дрова, забросал их мокрой землёй и пеплом. Бык добавил сверху старой сырой коры, чтобы не осталось ни дыма, ни искры. Лес не прощал беспечных.       Когда дело было сделано, Вождь окинул лагерь последним взглядом. Ни лишнего, ни слабого, ни оставленного.       — В путь.       Они тронулись дальше, растворяясь в рассветном мареве, оставляя за собой лишь сырую землю и запах гари, быстро поглощённый мокрым лесом.