▌Предвестия.

Место славное, где сказы древние оживают - Лукоморье. Кошмар пришел к ней без стука, без шелеста крыльев предвестника беды. Он ворвалсяв ее сновидения вихрем ледяного ужаса, опаляющего душу. Веста очнулась в мире, где небо пылало багряным заревом, словно в час великого пожара. Земля дышала жаром, и под ногами чувствовалась дрожь, предвещающая неминуемую погибель всего живого. Вдруг, в погибельном небе, явилась она – Медведица. Не созвездие, тихо мерцающее в ночной выси, а воплощенный кошмар, громадная, черная тень, затмившая собой все. Шерсть ее клочьями свисала, обнажая кровавые проплешины, а глаза горели злым, голодным пламенем. И увидела Веста, как Медведица взмыла ввысь, к умирающему солнцу. Нестерпимый жар опалил ее лицо, когда чудовище сомкнуло пасть вокруг светила. С каждым рыком, с каждым хрустом, солнце тускнело, угасало, погружая мир во всепоглощающую тьму. Златая кровь лилась с черных клыков зверя, орошая землю огненными каплями, от которых все живое обращалось в пепел. Отчаяние сковало Весту, парализовало, не давая бежать, спастись от надвигающегося мрака. Она стояла, как вкопанная, наблюдая агонию мира, чувствуя, как леденящий страх проникает в самую глубь ее естества. Девушка проснулась, задыхаясь, в липком поту. Сердце колотилось в груди, словно горлица в неволе, сердцем к лазури стремящаяся. Слабые лучи рассвета проникали сквозь узкие окна ее горницы, но даже они не могли рассеять тьму, принесенную ночным кошмаром. Горница ее, обиталище ученицы травничества, была невелика, но обжита и уютна. Стены, сложенные из толстых бревен, хранили тепло даже в самые лютые морозы. На полках, вырезанных из светлого дерева, аккуратно расставлены глиняные горшки и склянки с сушеными травами, кореньями и настойками. От них исходил тонкий, землистый аромат, смешанный с запахом меда и воска от горящей в углу лучины. Узкая кровать, застеленная домотканым полотном, стояла у самого окна, позволяя Весте каждое утро встречать солнце чуть ли не самой первой из воспитанниц школы Веды. И все же, несмотря на тихий уют, горница словно хранила отпечаток кошмара, витавшего в воздухе. Веста села на кровати, провела дрожащей рукой по своим длинным, пепельным волосам. Пряди их, обычно гладкие и шелковистые, сейчас спутались и торчали в разные стороны. Лицо ее, обычно спокойное и задумчивое, было бледным, с темными кругами под большими, светлыми глазами. Она была красива, с прозрачной кожей и тонкими чертами лица, но сейчас ее красота была омрачена печатью неконтролируемого страха. Высокая, статная, она казалась воплощением неприступности, но кошмар выявил ее уязвимость, страх перед неведомым. – Что бы это значило? – прошептала Веста, глядя в едва занимающийся рассвет. Сон был слишком ярок, слишком реалистичен, чтобы быть простой фантазией. Тревога поселилась в сердце Весты, подобно ледяному осколку. Никогда прежде она не видела снов столь мрачных и пророческих. Обычно ее сновидения были тихими, наполненными шелестом трав и журчанием лесных ручьев. Она чувствовала силу земли, разговаривала с духами растений, но никогда не видела подобной тьмы. Откуда явился этот кошмар? Какую тайну он хранил? Неужто Боги, как в старых рассказах Марьи, все-таки решили снизойти до простого люда? В повестях наставницы они представали гордыми и сильными созданиями, одной лишь своей волей способные склонить весь народ честной. Поговаривали, что давно уж небожители покинули мир этот, оставив людей на кощеев и брагу. Но Марья твердила обратное, упрямо настаивая, что Веста неспроста родилась "снегурочкой". "В ночь твоего рождения, Весточка, посредь лета красного пошел снег!" Конечно, девушка в это не верила, но эта легенда легко объясняла весьма специфическую девичью внешность. Неужто сама Морена ее покровительницей была, раз снегурочкой наставница кличет? Но прошлое не спешило раскрывать объятия утешения и давать ответы. Мать покинула этот мир, даря ей жизнь. Отец... он взглянул на Весту, новорожденную, как на зачумленную, на причину своей скорби, и отвернулся навсегда. Она была словно проклятием, нежеланной ношей, от которой поспешили избавиться. Детину оставили на пороге школы травничества, словно ненужную вещь. Но здесь, в этом обители знаний и мудрости, она нашла приют и защиту. Марья, старая травница с добрым сердцем и мудрым взглядом, приняла ее под свое крыло. Она заменила ей мать, научила понимать язык трав, чувствовать ритм природы, видеть то, что скрыто от глаз обычных людей. Марья не только дала ей знания, но и окружила заботой и любовью, согревая ее осиротевшую душу. Но даже тепло Марьи не могло рассеять холод одиночества, поселившийся глубоко внутри Весты. Она всегда чувствовала себя чужой, отмеченной печатью прошлого. Может, этот кошмар был отголоском ее судьбы, предвестием того, что она обречена нести бремя проклятия? Может, тьма, пожирающая солнце, это и есть ее предназначение? Веста встала с кровати и подошла к окну. Заря разгоралась, прогоняя остатки ночи. Солнце медленно поднималось над горизонтом, озаряя мир своим теплом. Она посмотрела на него, словно в последний раз. В голове промелькнула шальная мысль. Если ее сон – правда, то скоро тьма поглотит и это светило. И тогда... что останется? Девушка тяжело вздохнула и вскинулась, кивком головы отметая тяжелые мысли. Нетушки, не может быть такого. Мало ли что приснится, вчера ведь они с Яриком до поздна мед хмельной пили, да байки травили. И все же не давал дурной сон деве покоя. Веста подошла к рукомойнику, искусно сделанному гончаром. Зачерпнула ковшом студеной воды и плеснула в лицо. Прохлада освежила, прогнала остатки сна. Взглянула в оловянное зеркало, висевшее рядом. Увидела свои глаза, полные задумчивости и беспокойства. Повязала на голову платок, укрывая белизну волос от лишних глаз. И вышла из горницы, чтобы приступить к своим повседневным трудам. Ибо каждый в школе Веды знал свое дело, и понимал, что без труда не будет и плода. Время сейчас непростое, и ждать милости от судьбы не приходится. Лишь трудом и упорством можно выжить в мире, где солнце все реже дарит земле свое тепло. Едва Веста вошла в просторную мастерскую, как ее ноздрей коснулся запах свежего дерева, ладана и горячего воска. Здесь, под присмотром мастерицы Анны, она и другие девушки колдовки изучали секреты трав и мазей, смешивали зелья и готовили лекарства для больных и нуждающихся. Не успела Веста подойти к столу, уставленному склянками и ступками, как дверь распахнулась, впуская в помещение порыв свежего воздуха и звонкий голос. – Вестушка, голубушка! – Ярослав влетел в мастерскую, словно солнечный луч, пробившийся сквозь тучи. – А я тут как раз за заказом! Ярослав работал резчиком неподалеку от школы. Его мастерская, маленькая и уютная, славилась на всю округу. Он вырезал из дерева всё, что душе угодно: забавные фигурки зверей для детей, обереги с древними символами, гребни и шкатулки с тонкими узорами. Но больше всего ему удавались детские игрушки: кони-качалки, свистульки, куклы-мотанки. Своим трудом он приносил радость, и это делало его по-настоящему счастливым. Со школой травников Ярослава связывала давняя дружба. Еще мальчишкой он заглядывал сюда, чтобы принести готовую работу: резные ручки для сундуков, украшения для прялок, деревянные чаши. Тогда он и познакомился с Вестой. С тех пор прошло десять лет, но их дружба оставалась такой же крепкой и искренней. Увидев Весту, Ярослав просиял. Его карие глаза, всегда полные веселья, засверкали еще ярче. – Ну что, травницы-волшебницы, – подмигнул он, – готовы ли ваши настойки для моих деревянных дел мастеров? А то без них мои зайцы и медведи совсем блеклые получаются! – Готовы, конечно, – улыбнулась Веста. – Как всегда, вовремя пришел, Ярик. А то мы уж думали, тебя медведи в лесу съели, что так долго не было видно! – Да какие там медведи! – отмахнулся Ярослав. – Я им сам могу таких деревянных зубов нарезать, что мигом разбегутся! Просто заказов нынче много, сами знаете, время тяжелое. А детям, знаешь ли, радость нужна, как солнце в небе. Он подошел к столу и поставил на него мешок с деревянными заготовками. Тут были и фигурки зверей, и части будущих кукол, и даже несколько маленьких коньков. – Ну, показывайте свои зелья, – нетерпеливо сказал Ярослав, потирая руки. – Да побыстрее, а то у меня там еще полдюжины детишек ждут новых игрушек! Веста достала несколько склянок с разноцветными жидкостями, широко и искренне улыбаясь. – Вот, – сказала она, протягивая Ярославу одну из них. – Настойка на травах, что цвет возвращает. А это – для блеска. Ну и вот эта – от гниения и порчи. Ярослав внимательно осмотрел склянки, понюхал каждую из них и довольно кивнул. – Ну, вы, как всегда, на высоте! – похвалил он. – Златорукие, они и есть златорукие! Он убрал склянки в свой мешок и посмотрел на Весту с лукавой улыбкой. – Слушай, Вестушка, а может, ты мне лучше сама поможешь? – предложил он. – А то что-то я совсем замотался. А потом, вечером, на речку сходим, песни попоем, костерок пожжем. Что скажешь? Веста на мгновение задумалась. Предложение было заманчивым. Но в голове ее по-прежнему крутились мысли нехорошие. – Прости, Ярик, – сказала она с сожалением. – Сегодня не получится. У меня дел много… Надо кое-что поискать в палате летописной. Лицо Ярослава немного помрачнело. – Опять свои старые книги роешь? – вздохнул он. – Вест, ну сколько можно? Что ты там ищешь, в этих пыльных свитках? Там одни сказки да легенды. Лучше бы с нами на речку пошла, да на солнышко посмотрела, пока оно еще не зашло. – Я знаю, Ярик, – ответила Веста, стараясь скрыть тревогу в голосе. – Но это важно. Очень важно. – Ладно, – сдался Ярослав. – Не буду тебе мешать. Ты у нас девушка ученая, тебе виднее. Но помни, Вестушка, если тебе вдруг понадобится помощь, ты только скажи. Я всегда рядом. Он улыбнулся и помахал ей рукой. – Ну, бывай, травница! – крикнул он, выбегая из мастерской. – И не засиживайся допоздна над своими книгами! А то совсем белая станешь, как лунь! Веста проводила его взглядом и вздохнула. Ярослав всегда умел поднять ей настроение. Но сейчас даже его веселость не могла рассеять тревогу, поселившуюся в ее сердце. После ухода Ярослава Веста не стала медлить. Скинув платок, она направилась вглубь школы, к её сердцу – старинному книгохранилищу. Здесь, среди пыльных полок, уставленных книгами и свитками, хранились знания, накопленные поколениями златоруких мастеров. Но по пути ей преградила дорогу Марья, наставница и мудрая советчица. Марья была женщиной преклонных лет, но взгляд её оставался острым и проницательным. Одета она была в длинное, расшитое травами и цветами платье, поверх которого накинута шаль с бахромой. На шее у неё висели янтарные бусы, а на пальцах красовались перстни с изображением древних богов. В городе Марью считали странной. Шептались, что она якшается с духами и верит в сказки. Но Веста знала, что за внешней чудаковатостью скрывается глубокая мудрость и искренняя вера. Марья по-прежнему молилась старым богам, приносила им дары и верила, что однажды они вернутся и вернут миру свет и процветание. – Куда это ты собралась, Вестушка? – спросила Марья, мягко коснувшись её плеча. – В палату летописную, матушка, – ответила Веста, стараясь скрыть волнение. – Надо кое-что посмотреть. – Опять книги? – вздохнула Марья. – Неужели тебе мало знаний, что мы тебе дали? Лучше бы помогла мне травы разбирать, вон сколько дел накопилось. – Нет, Марья, не мало, – ответила Веста. – Но… мне кажется, что есть еще что-то, что я должна найти. Что-то, что важно… Марья внимательно посмотрела на неё своими серыми глазами, в которых отражалась мудрость прожитых лет и… что-то еще, что Веста не могла разобрать. Тревога? Опасение? – Я вижу, что тебя что-то беспокоит, – сказала она. – Но некоторые знания лучше оставить в покое, Веста. Иные двери лучше не открывать. Веста нахмурилась, не понимая намёка. – Мне снился сон, – сказала Веста, наконец, решившись. – Яркий, тревожный сон. Я видела солнце… и людей, стремящихся к свету. Марья побледнела. Она крепко сжала руку Весты, так, что та почувствовала, как побелели костяшки пальцев наставницы. – Сон, говоришь? – прошептала Марья, будто говоря сама с собой. – Сон о солнце… Не стоит, Веста. Не стоит ворошить то, что спит. – Но почему? – спросила Веста, недоумевая. – Разве это плохо? – Не всё, что кажется хорошим, таковым является на самом деле, – ответила Марья, отпуская её руку. В её голосе слышалась предостерегающая строгость. – Есть силы, которые лучше не будить. Есть тайны, которые лучше не знать. И ты, Веста, слишком дорога мне, чтобы видеть, как ты лезешь в петлю судьбы. – Но я чувствую… – попыталась возразить Веста. – Чувствуешь? – перебила её Марья. – Чувства могут обмануть. Сердце может завести в чащу, из которой не выбраться. Послушай меня, Веста. Забудь об этих снах. Займись делом. И не ищи того, что тебе не предназначено. Иначе накличешь беду не только на себя, но и на всех нас, снегурочка. Марья отвернулась и пошла прочь, оставив Весту в полном недоумении. Что это было? Почему Марья так испугалась её слов? Почему она так настойчиво отговаривала её от поисков? Веста стояла, словно громом пораженная. Она чувствовала, что в словах Марьи кроется какая-то тайна. Какая-то опасность.

***

– Преступил! – голос мужчины раскатился по чертогам, подобно удару небесного молота. В его крепко сжатой руке топор казался продолжением яростного естества. В глазах сверкали молнии праведного гнева. – Ты, призванный дарить жизнь, осмелился пособить смертному избежать предначертанной участи! Закон мироздания попрал! В просторных палатах, где самоцветы небесного свода мерцали, словно слезы на ресницах вечности, разгорелась ожесточенная баталия словес. Монументальные колонны, выкованные из звездного праха, дрожали от напряжения, словно в предчувствии неминуемой грозы. Отражения пламени, танцующие в искусно выложенном очаге, играли на суровых лицах присутствующих, подчеркивая их гнев и смятение. Второй мужчина, обычно предпочитавший укрываться в тени, невесело поднял взор. Лицо его, всегда отмеченное печатью меланхолии и задумчивости, казалось сейчас еще более бледным и прозрачным. – Не мог я поступить иначе, – произнес он почти шепотом. – То безвинным был. – Безвинным? – усмешка скользнула по губам третьего говорящего, мужчины с огненно-рыжими волосами и хитрой полуулыбкой, пальцы которого небрежно перебирали звенья золотого ожерелья. В его взгляде чувствовалась ирония и лукавство. – Все смертные несут вину своего смертного удела. Таков непреложный закон. А ты, брат мой, позволил возобладать чувствам над разумом. Бледная дева, окутанная мехами, словно льдом, презрительно скривилась. В ее взгляде чувствовался вселенский холод. – Слабость. Лишь слабость. Если каждому будет позволено решать, кому жить, а кому умирать, мир погрузится в хаос небывалый. – Взмах ее руки – и по полу расползлись причудливые морозные узоры. Утомленный кузнец вздохнул, откладывая в сторону свой верный молот. Его лицо, испещренное морщинами, хранило в себе мудрость веков и печаль о несовершенстве мира. Наконец и он заговорил. – Умоляю, братья и сестры мои, прекратите. Нам надлежит судить, а не терзать. Да, Дарующий поступил опрометчиво, но разве мы, небожители, не должны являть милосердие? – Милосердие? – вновь загремел громовержец. – К смертным, что денно и нощно молят о нашей помощи, а сами тем временем возносят хвалу идолам и забывают о нас? Нет, братец, твое милосердие здесь неуместно! Бог ветров, доселе хранивший молчание, нарушил тишину, и ветер в зале затих, словно в ожидании бури. – Он нарушил равновесие, это истинно так. Но разве Дарующий не имеет права на сострадание? Разве мы должны забыть, что даже в бессмертных сердцах может пылать искра сочувствия? – Сердца? Мы – боги, а не сентиментальные создания из плоти и крови! – голос ледяной правительницы звучал, словно звон разбитого стекла. – Нам не пристало потакать чувствам. Наша священная обязанность – хранить порядок, а не потворствовать слабостям. Лукавый рыжий бог вновь вмешался в разговор, его слова звучали как тихий шепот змеи, полный скрытых намеков и двусмысленностей. – А быть может, у Дарующего были свои скрытые мотивы? Быть может, этот смертный – всего лишь пешка в его хитрой игре? Не будем забывать, что за маской добродетели порой скрывается коварство. – Довольно! – с силой произнес Кузнец, ударив молотом о наковальню. От грохота содрогнулись стены небесных палат. – Прекратите эти грязные пересуды! Да, Дарующий совершил ошибку, но нам надлежит понять причины его поступка, а не очернять его имя. Он достоин справедливого суда. – Справедливого? – в голосе громовержца Перуна звучала неприкрытая ирония. – Какое может быть правосудие, если он сам нарушил закон неприменуемый? Он должен понести кару за свое прегрешение. Пусть ощутит на себе всю тяжесть нашего божественного гнева! Все замолчали. Тишина давила на богов, словно свод небесный, готовый обрушиться. Лишь потрескивание углей в очаге нарушало ее. Все взоры были обращены на Всеотца, чье молчание было грознее любого грома. В этот момент в палаты вошли две богини – Молодая дева, с пряжей в руках и блеском озорства в глазах, и Голубка, излучающая мягкое тепло и нежность. Следом за ними, словно тень, возник Мрачный мужчина, чье появление заставило пламя очага задрожать. Наконец, тихо ступая, словно ветер сквозь осенние листья, вошла Жница, от которой веяло холодом и мудростью. – Долго ли нам еще ждать решения? – рявкнул Перун, обращаясь ко Всеотцу Роду. – Дарующий совершил преступление, и он должен ответить! – Не так быстро, Громовержец, – усмехнулась Пряха, ловко закручивая нить. – Судьба – штука тонкая, и не всегда очевидно, кто прав, а кто виноват. Может, Дарующий увидел нить, которую нам видеть не дано? – Что ты мелешь, Макошь? – прорычал Громовержец, сверкая глазами. – Он нарушил закон! Он вмешался в предначертания! – А разве законы – это каменные скрижали, высеченные навечно? – возразила Голубка Лада, ее голос звучал мягко, но уверенно. – Разве не должны мы, боги, проявлять милосердие? Разве не для этого мы наделены силой? – Милосердие?! – взревел Мрачный Чернобог, и в палатах похолодало. – Милосердие к смертным, которые ползают в грязи и молят нас о помощи? Они – пыль под нашими ногами! Они достойны лишь страдания! Даждьбог проявил слабость, и за это он должен заплатить! – Слабость? – прошептала Жница Выргонь, ее голос звучал, словно шелест сухих листьев. – Или мудрость? Смерть – это лишь врата, переход в иной мир. Может быть, Даждь лишь отсрочил неизбежное, даровав смертному возможность прожить свой миг чуть дольше, чуть счастливее? – Довольно! – прогремел голос Всеотца, заглушая все остальные. Он поднялся со своего трона, и в его глазах отразилась вся мудрость веков. – Вы спорите, как дети малые, не понимая сути происходящего. Да, Дарующий нарушил закон. Но он сделал это из сострадания. Он увидел страдания смертного и не смог остаться безучастным. – И что теперь? – взвизгнул Перун. – Мы должны его простить? Позволить ему и дальше творить, что вздумается? Где же тогда порядок? Где закон?! – Порядок не в слепом следовании правилам, а в мудрости и справедливости, – ответил Род, его голос звучал спокойно, но властно. – Да, он должен понести наказание. Но наказание должно быть справедливым и соразмерным его деянию. – Справедливым?! – усмехнулся Чернобог. – Справедливость – это удел слабых! Сильные берут то, что им нужно! – Ты говоришь, как дикий зверь, – возразила Макошь, качая головой. – Сила – это не только власть и жестокость, но и умение сочувствовать и помогать. – Ему место среди смертных, – прошипел Чернобог, – пусть познает их ничтожность и страх. Пусть почувствует, как его боготворят и проклинают одновременно. – Нет, – вмешалась Жница Выргонь. – Смертным нужна надежда, а не еще одно напоминание о страданиях. Дарующий останется здесь, но его сила будет ограничена. Он будет дарить жизнь, но не сможет вмешиваться в предначертания. Он будет светить, но не будет согревать. – Вы что, сговорились?! – взревел Перун, распаляясь все больше. – Вы хотите его оправдать?! Вы хотите разрушить порядок?! – Мы хотим лишь найти верное решение, – ответила Лада, ее голос звучал тихо, но уверенно. – Решение, которое принесет мир и гармонию, а не раздор и хаос. Всеотец молча наблюдал за ссорой, его лицо оставалось непроницаемым. Он знал, что от его решения зависит будущее мира. И это решение должно быть мудрым и справедливым.