▌Следствия.

Сумрак позднего вечера крался в горницу Весты сквозь узкие оконца, лишь тусклый свет лучины разгонял ночную тьму. Сон, словно мягкая перина, уже убаюкивал её, окутывая теплом забвения, но настойчивый стук в дверь вырвал из его объятий окончательно. – Кого сюда черти принесли? – сонно пробормотала Веста, ёжась от прохлады и кутаясь в домотканое одеяло. – Да это ж я, Ярослав! Не спишь ещё, лунатик? – прозвучал за дверью приглушенный, но оттого еще более настойчивый голос. Веста вздохнула. Ярослав. Даже ночь не властна над его неугомонностью. Впрочем, сердиться на него по-настоящему она никогда не могла. И как только пустили этого бесенка в школу в такой-то час? Спрыгнув с кровати, она накинула простую льняную рубаху, и открыла дверь. На пороге стоял Ярослав, его лицо терялось в полумраке, но в глазах плясали озорные искорки. В руках он держал сплетенный из луговых трав венок, в котором едва угадывались полевые цветы. – Доброй ночи, Веста! Сегодня ж ночь Велеса! Пойдём на огнище, воздадим почести скотьему богу! – выпалил он, словно делился сокровенной тайной. Веста нахмурилась, пытаясь прогнать остатки сна. – Ярослав, ты же знаешь, я не люблю эти ночные обряды. Мне ближе тишина и книги, чем дикие пляски при луне" – Ну что ты заладила, Веста! – Ярослав обиженно надул губы, но тут же перешел на умоляющий тон. – Это же особенная ночь! Все будут там, песни, гадания, угощения… да и обижусь я, если не пойдёшь. Он протянул ей венок, его руки, казалось, светятся в полумраке. – Ну, надень хоть это… ради нашей дружбы. Веста колебалась. С одной стороны, ее отталкивала сама мысль о темном языческом ритуале. С другой – подвести Ярослава, оставить его в одиночестве в эту ночь, она не могла. Этот юноша, с его неуемной энергией и чистым сердцем, был её самым верным другом. И отказать ему было бы предательством. – Ладно, – сдалась Веста, принимая прохладный от ночной росы венок. – Но только ненадолго. И никаких гаданий на суженого, и уж тем более никаких плясок у костра, договорились? Ярослав радостно, но тихо хлопнул в ладоши. – Договорились! Сейчас, я помогу тебе собраться, чтоб все парни на тебя заглядывались! Веста закатила глаза, но улыбнулась. Помощь Ярослава в сборах – это беда всенародная. Она знала, что он скорее перепутает виды его излюбленных деревяшек, чем правильно завяжет пояс. Но не стала спорить, зная, что он обидится. Первым делом Веста быстро умылась ледяной водой из своего закадычного умывальничка, стараясь взбодриться. Затем достала из сундука своё лучшее платье для ночных гуляний – длинную, темно-синюю льняную рубаху, украшенную вышивкой серебряными нитями, имитирующими звезды. Поверх неё надела тёплый сарафан из шерсти, выкрашенной корой дуба в глубокий коричневый цвет. Распущенные волосы, пепельного цвета и длиной до пояса, она лишь слегка пригладила гребнем, позволив им свободно струиться по плечам. Вплетать цветы в волосы в темноте казалось бессмысленным, поэтому она просто надела венок, подаренный Ярославом. На шею, под сарафан, надела серебряный крестик, который достался ей от матери, и маленький кожаный амулет с руной Альгиз, оберегающий от ночных кошмаров и злых духов. Ярослав, наблюдавший за её сборами, нетерпеливо переминался с ноги на ногу. – Ну что, долго ещё возишься? Там уже, наверное, костер разгорелся и истории рассказывают самые страшные! Веста усмехнулась, заканчивая последние приготовления. – Всё, готово. Идём, ночной охотник. Взяв Ярослава под руку, Веста вышла из горницы. Лунный свет заливал двор школы Веды, превращая бревенчатые избы в таинственные тени. Тишина ночи казалась звенящей, нарушаемая лишь стрекотом сверчков и далеким уханьем совы. Праздничное, мистическое настроение витало в воздухе, словно невидимая дымка. И, несмотря на её сомнения, Веста почувствовала, как любопытство и предвкушение чего-то необычного просыпаются в её душе. Ведь даже в темном языческом обряде, в шуме и суете ночного праздника, можно найти искру волшебства, увидеть нечто, что останется в памяти навсегда. Особенно, если рядом с тобой верный друг, готовый разделить и страх, и радость, и тайну этой ночи.

***

Ночь обхватила плечи Весты колючим морозом, заставляя вздрагивать. Ярослав, озорной бес в обличии юноши, толкнул её вперед, подмигнув хитрым глазом: – Ну же, Веста, чего застыла? Велес сегодня благосклонен, я чую! Но благосклонности этой девушка не чувствовала. Сердце, запертое в клетке ребер, билось в испуге, будто предчувствуя недоброе. Она, воспитанница Веды, привыкла разбирать целебные травы и мудрые книги, а не вторить диким пляскам у жертвенного огня. Огнище, словно разверзшаяся пасть чудовища, пылало в самом центре поляны. Языки пламени лизали ночное небо, окрашивая лица собравшихся в жуткие, пляшущие оттенки багрового и алого. В центре, словно изваяние из дикого камня, возвышался жрец Велеса. Шкура волка, накинутая на его могучие плечи, делала его похожим на самого лесного зверя, ожившего в полумраке. Голос его, низкий и гулкий, словно рык из утробы земли, выводил древние молитвы, смысл которых Весте был чужд, но мощь – неоспорима. Вокруг жреца, словно верные псы, стояли треножники, увитые костями и перьями неведомых птиц. У ног его покоились бубны, натянутые шкурой, высушенной на ветру; амулеты из клыков и когтей, острые и зловещие; грубые глиняные идолы с выщербленными ликами. Запах стоял густой и терпкий: дым костра, перемешанный с запахом полыни, крови и меда, брошенного в огонь. И вот, началась жертва. В пасть огня летели дары: золотое зерно, рассыпаясь искрами; тягучий мед, шипя и пузырясь; куски сырого мяса, с которых поднимались клубы дыма, пахнущие дикостью и необузданностью. Пламя вздымалось все выше, играя на лицах людей, словно кисть безумного художника. Благоговение смешивалось со страхом, а страх – с какой-то первобытной жаждой, с глубинным желанием ощутить силу, что правит миром. Под ритмичные удары бубнов, выбивающих дикий, первобытный такт, люди начали двигаться вокруг костра. Они не танцевали – они корчились, выли, подражая голосам зверей и птиц. Ярослав, сжимая руку Весты до боли, попытался вовлечь её в этот безумный хоровод. Но девушка отпрянула, словно от прикосновения змеи. Ноги стали ватными, а в горле пересохло. Она чувствовала себя чужой, оторванной от этого дикого, первобытного мира. И вдруг… мир словно замер. Небо, до этого усыпанное звездами, вмиг заволокло черной, непроницаемой пеленой туч. Ветер взвыл, словно раненый зверь, срывая листья с деревьев и бросая их в лицо Весте, словно плевки проклятий. Раздался удар грома, такой оглушительный, что казалось, само небо раскололось надвое. Земля задрожала, а в ушах зазвенело. Молния, словно копье, брошенное рукой разгневанного бога, вонзилась в землю и подожгла древний дуб, стоявший на самой границе поляны. Дерево вспыхнуло, как факел, освещая окрестности багряным, зловещим светом. На мгновение воцарилась тишина, лишь потрескивал огонь, пожирая дуб. Потом – взрыв. Хор испуганных криков, шепота, молитв. Люди падали на колени, прижимаясь к земле, словно черви перед надвигающейся грозой. "Перун! Перун! Помилуй!" – молили они, дрожащими голосами. Веста, сжавшись в комок, тоже упала на землю, прикрыв голову руками. Ярослав, побледнев, словно полотно, прижался к ней, дрожа всем телом. Девушка чувствовала, как земля содрогается под ней, как ветер свищет в ушах, неся запах гари и страха. В голове билась лишь одна мысль: "Что мы натворили? Какую бездну разбудили?" Но ответа не было. Лишь яростное пламя пылающего дуба и грохот грома, словно гнев небес, обрушивающийся на них. Неистовый пляс пламени пожирал дуб, превращая его в багровый костёр, чьи языки, казалось, тянулись к самому небу. Грохот небесный, раскатываясь над поляной, бил по барабанным перепонкам, словно молот кузнеца по наковальне. Веста, словно загнанный зверь, прижалась к земле, чувствуя озноб страха, сковавший даже кости. Ярослав, ее верный, но нынче совсем потерянный Ярослав, дрожал всем телом, словно осенний лист на ветру. Но вопреки бушующей стихии и всеобщему ужасу, в душе Весты поднималась волна не страха, но неясного предчувствия, ледяного любопытства, словно она не свидетель, а лишь зритель, наблюдающий чужую драму. Именно в этот миг, когда казалось, что мир вот-вот рухнет в бездну, из толпы, подобно восходящему солнцу, поднялась фигура. Высокий, статный, словно сотканный из бронзы и полуночного пламени, он возвышался над коленопреклоненной массой, словно каменный истукан, бросающий вызов разбушевавшейся стихии. Кожа его, цвета спелой пшеницы, казалась будто тронутой первым загаром, а рыжие волосы, длинные и волнистые, ниспадали на плечи, подобно языкам пламени, отражая багровый свет пожара. Лицо его, с тонкими, почти княжими чертами, выражало не страх, не трепет, а лишь усталую скуку, словно он уже не раз становился свидетелем подобных небесных представлений. Но больше всего взгляд Весты притягивали глаза этого человека. Янтарные, пронзительные, они словно видели ее насквозь, проникая в самые темные уголки души. Одет он был в одеяние, достойное скорее дворца, чем языческого капища. Черный шелк рубахи, словно сама ночь, был расшит золотыми нитями, сплетающимися в сложные, мистические узоры. На ногах красовались сапоги из тончайшей кожи, украшенные филигранной вышивкой, напоминающей оперение сказочной птицы. Однако, главным украшением был не наряд, а золотое ожерелье, обвивавшее его шею, подобно змее. Пальцы мужчины, длинные и родовитые, играли с звеньями ожерелья, словно перебирали четки, успокаивая нервы. Но в этом жесте читалась и небрежность, и презрение к бушующей стихии, и, возможно, к самой жизни. Яромир. Веста знала его имя лишь по слухам, шептавшимся в Вечеграде, словно заклинания. Говорили о его хитрости, его умении манипулировать людьми, о его влиянии на князей и бояр. Говорили, что он – тень, плетущая интриги за спинами сильных мира сего. Но увидеть его вживую, в эпицентре гнева Перуна, было все равно что прикоснуться к легенде. Яромир, словно не замечая свирепой бури, лениво повел плечами, словно отгоняя назойливую муху. Его взгляд скользнул по коленопреклоненным, трясущимся от ужаса людям, словно оценивая стадо овец перед стрижкой. Затем, остановившись на двух девушках, стоявших рядом с ним и прижимавшихся друг к другу в страхе, он приобнял их за плечи, одарив снисходительной, но обаятельной улыбкой. – Тише, красавицы, – произнес он голосом, мягким, как шелк, но в котором сквозила стальная уверенность. – Не стоит так пугаться. Перун лишь напоминает нам о своей силе, о том, что он – владыка неба и грома. Но нам ведь интереснее пировать и веселиться, не так ли? Не позволим же небесному шуму испортить нам праздник. В его словах не было ни мольбы, ни страха, лишь спокойная уверенность в своей правоте. И произошло нечто невероятное. Девушки, словно завороженные его голосом, перестали дрожать. На их лицах проступили робкие улыбки, а в глазах вспыхнул огонек надежды. Они переглянулись, словно убеждаясь, что не ослышались, и снова прижались к Яромиру, ища защиты и успокоения. Он же, словно щедрый пастырь, одарил их снисходительным, но ободряющим взглядом, слегка пособственнически касаясь их тел, словно убеждаясь в их покорности. За этим чудом наблюдала Веста. Она не понимала, как такое возможно. Еще мгновение назад люди были парализованы страхом перед гневом Перуна, а теперь, словно по мановению руки, они готовы были забыть о буре и вернуться к прежним забавам. Яромир, этот таинственный незнакомец, одним лишь словом, одним лишь жестом сумел переломить всеобщий ужас, вселить в сердца людей ложную надежду и заставить их поверить в то, что все в порядке. И постепенно, словно освобождаясь от оцепенения, люди начали подниматься с колен. В их глазах все еще плескался страх, но его уже затмевала какая-то странная, почти маниакальная веселость. Снова зазвучали бубны, ритм которых стал более быстрым и диким. Кто-то затянул хриплую песню, подхваченную другими голосами. Пляски вокруг пылающего дуба возобновились, став еще более безумными и хаотичными, чем прежде. Словно и не было никакого гнева Перуна, никакой угрозы, никакой опасности. Веста была ошеломлена. Она не понимала, что происходит. Что это – безумие, внушенное страхом? Или же Яромир обладает какой-то невероятной силой, способной подчинять себе волю людей? Но больше всего ее пугало то, что люди так легко поддались его влиянию, так быстро поверили в его ложь. Они боялись гнева Перуна, но, кажется, еще больше они боялись остаться в одиночестве, лишенными надежды. И Яромир, этот хитрый змей, воспользовался их слабостью, чтобы утвердить свою власть над ними. И это было намного страшнее, чем любая гроза. Сквозь пелену ужаса и вновь вспыхнувшей дикой вакханалии, Веста внезапно осознала нечто, ускользавшее от нее прежде. Не гнев Перуна, а сами люди были сейчас центром происходящего. Боги, казалось, не правили миром железной рукой, а лишь реагировали на людские страсти, на их веру, на их страх. Яромир, этот смертный, своим вмешательством, своей властью над толпой, словно бросил вызов не только стихии, но и самим небожителям. И в этот миг, Веста увидела в гневе Перуна не проявление божественной справедливости, а лишь вспышку ярости, каприз властелина, оскорбленного неповиновением. Гром уже не казался ей голосом всемогущего, а лишь эхом отчаяния, свидетельством того, что даже боги не всесильны, что и им знакомы страх и бессилие. Молнии по-прежнему рассекали небо, но их свет, казалось, уже не внушал былого трепета. Он высвечивал лица людей, искаженные пляской и безумием, и в этом отражении Веста увидела не слепое поклонение, а лишь стремление забыться, убежать от ужаса, найти хоть какой-то островок стабильности в разверзнувшейся хаосе. Яромир, стоящий в центре этого хаоса, словно капитан на тонущем корабле, был не спасителем, а лишь умелым манипулятором, использующим страх и отчаяние людей в своих целях. Веста почувствовала, как в ней зарождается протест. Не против Перуна, не против Велеса, а против самой идеи слепого поклонения, против подчинения чужой воле. Она вспомнила уроки школы Веды, о мудрости, о знаниях, о необходимости мыслить самостоятельно, а не слепо следовать за толпой. И поняла, что истинная сила не в покорности, а в умении видеть правду, даже когда она скрыта под слоем лжи и страха. Внезапно, гроза начала стихать. Словно устав от безумия смертных, Перун отступил, унося с собой гнев и ярость. Тучи рассеялись, и лунный свет вновь залил поляну, высвечивая обугленный остов дуба, словно напоминая о недавней катастрофе. Люди, словно очнувшись от кошмара, замерли, глядя друг на друга с испугом и недоумением. Пляски прекратились, бубны замолкли. В наступившей тишине раздался лишь треск догорающих углей и тихий шепот ветра. Яромир, по-прежнему стоявший в центре поляны, окинул взглядом растерянную толпу и усмехнулся. В его янтарных глазах читалось не удовлетворение, а лишь холодный расчет. Словно он провел какой-то эксперимент и остался доволен результатом. Затем его взгляд упал на Весту. Она почувствовала, как ее пронзает его оценивающий, изучающий взгляд. В его глазах не было ни презрения, ни насмешки, лишь любопытство, словно он увидел в ней что-то, что выделило ее из общей массы. И от этого взгляда Весте стало еще страшнее, чем от гнева Перуна. Потому что она понимала, что за этим любопытством скрывается что-то гораздо более опасное, чем божественная ярость. Борьба за власть, влияние, за судьбу мира. И в этой борьбе она, Веста, ученица травницы, неожиданно оказалась втянута в самую гущу событий. И теперь ей предстояло решить, на чьей стороне она будет сражаться.

***

Завеса позднего вечера опустилась на дремучий лес, пропуская сквозь густую листву лишь бледные лучи лунного света. Древние деревья, скрученные временем и ветрами, высились вокруг, словно живые стражи, охраняющие тайны, сокрытые в сердце чащи. Запах хвои, прелой листвы и земли смешивался с прохладным дыханием ночи, создавая ощущение древности и умиротворения, которое, однако, было обманчивым. Стрибог, повелитель ветров, прислонился спиной к шершавой коре векового дуба. Его серые одежды, сливаясь с полумраком, делали его похожим на морок, блуждающий среди деревьев. Волосы его, обычно буйные и непокорные, сейчас были растрепаны, словно после жестокой бури, а в глазах, обычно ясных и пронзительных, плескалась усталость и глубокая печаль. Листья дуба шелестели над ним, словно вторя его вздохам, перенося в безмолвии бремя его тревог. – Ветер приносит вести недобрые, Лада, – проговорил Стрибог, его голос звучал хрипло и удрученно, словно ветер, уставший от бесконечных странствий. – Мир людской трещит по швам, словно старая ладья, а среди нас, богов, раздор пустил корни, крепкие, как оковы. Лада, богиня любви и красоты, подошла к Стрибогу, словно светлый луч, пронзивший тьму. Её белые одежды, украшенные нежными полевыми цветами, словно сияли в лунном свете, излучая тепло и надежду. Она бережно положила руку на плечо Стрибога, словно пытаясь разделить его бремя. – Знаю, брат, – ответила женщина, ее голос был мягким и мелодичным, словно журчание лесного ручья. – Сердце мое болит за людей, словно рана, нанесенная острым ножом. Неужто Даждь не понимал, какую бурю посеет своим необдуманным вмешательством? Стрибог покачал головой, и его длинные волосы, словно серебристые нити, заколыхались в тишине. – Дарующий всегда был скор на милость, как солнце, щедро дарящее тепло. Но он слеп к последствиям, как мотылек, летящий на огонь. Ребенок тот, что должен был умереть… теперь он живет, словно искра, раздутая в пламя. И Перун этого не оставит. Лада вздрогнула, словно от прикосновения холода. – Перун… Он жесток, словно зимняя вьюга. Он видит в этом лишь нарушение закона, как преступление, караемое смертью. Неужели он посмеет поднять руку на дитя, спасенное божественным вмешательством, словно палач, заносящий топор над невинной жертвой? Стрибог вздохнул, и лес ответил ему шелестом листьев, словно предчувствуя беду. – Перун считает, что исполняет волю Матушки Природы, которая сама отвернулась от этого ребенка, словно мать, бросившая свое дитя на произвол судьбы. Он видит это как долг – завершить начатое, словно охотник, преследующий раненую дичь. Он силен, Лада. Очень силен, как ураган, сметающий все на своем пути. И его гнев может обрушиться на весь мир, словно лавина, погребающая под собой все живое. Внезапно воздух вокруг них начал искриться, словно оживая под прикосновением магии. Аромат ночных цветов, до этого едва уловимый, стал гуще и слаще, словно наполнил собой весь лес. Из ниоткуда, словно сотканный из теней и лунного света, появился Велес, бог магии, мудрости и богатства. Его появление было внезапным и загадочным, словно он материализовался из самой ткани ночи. На нём были одежды темные, как безлунная ночь, скрывающие очертания тела, словно прячущие под покровом тайну. Лицо его, бледное, как лунный камень, казалось маской, скрывающей истинные чувства и намерения. Но больше всего внимания привлекал его взгляд. Пронизывающий, словно лезвие ножа, и одновременно лукавый, словно взгляд хитрого лиса. Казалось, он видит насквозь, читая мысли и предугадывая желания. Под ногами Велеса, словно повинуясь его воле, расцветали белые цветы, несмотря на поздний час, словно бросая вызов тьме и холоду. Их аромат усиливался, окутывая богов сладким, пьянящим дурманом. – Перун? – произнес Велес с ухмылкой, словно высмеивая чужую глупость. Его голос был низким и бархатистым, словно шепот ночного ветра. – Боится, что солнце Даждьбога осветит его темные делишки, словно вор, боящийся света? Стрибог нахмурился, словно надвигающаяся буря заволокла его лицо. – Велес! Что ты здесь делаешь? Твои игры опасны, словно огонь, выпущенный из-под контроля. Велес обвел богов медленным взглядом, словно оценивая их реакцию. В его глазах плясали лукавые огоньки, словно в глубине лесного озера отражались звезды. – Опасны? – переспросил он, растягивая слова с наслаждением. – А мне нравится играть с огнем, словно кошке, забавляющейся с мышью. Тем более, когда этот огонь так и рвется кого-то опалить, словно зверь, выпущенный из клетки. Перун… Громовержец… смешно! Он думает, что может решать, кому жить, а кому умирать. Лада с тревогой посмотрела на Велеса. – Велес, не играй с огнем, – взмолилась она, ее голос дрожал, словно тонкая травинка на ветру. – Этот конфликт может погубить мир, словно болезнь, поразившая все живое. Велес рассмеялся, и его смех, словно эхо, разнесся по лесу, нарушая тишину ночи. В нем слышалась и насмешка, и презрение, и какая-то зловещая радость. – Мир? – переспросил он, словно это слово не имело для него никакого значения. – Что мне мир, словно пыль, осевшая на старой книге? Мне интересен процесс, как игра в кости, где боги – лишь фигуры. И я намерен помешать Перуну в его маленькой мести, аки трава, пробившая твердь каменную. Девчонка? Прекрасно! Она станет моей пешкой в этой тавлейной брани богов, будто кукла, водимая нитями. Стрибог схватил Велеса за руку, его пальцы сжали запястье бога магии словно стальные клещи. – Ты не понимаешь! – прорычал он, его голос дрожал от ярости. – Это не игра! Это судьбы людей, словно жизни, висящие на волоске! Велес высвободил руку, словно стряхивая пыль. В его янтарных глазах промелькнуло презрение. – Судьбы людей… – произнес он с пренебрежением. – Они сами кузнецы своей судьбы. А я лишь немного подтолкну их в нужном направлении, словно ветер, направляющий парус. Взгляд рыжеволосого бога снова обратился к Ладе, и в его глазах вспыхнула странная искра. – К тому же, Лада, разве тебе не интересно, что получится из этого маленького зернышка, посеянного Даждьбогом? Велес растворился в тенях, словно его и не было здесь, оставив Стрибога и Ладу в недоумении и тревоге. Аромат цветов, расцветавших под его ногами, остался витать в воздухе, напоминая о его зловещем присутствии. Шепот ветра стал громче, предвещая бурю, надвигающуюся на мир. Стрибог и Лада посмотрели друг на друга в молчании.