3."Ночь, в которой нечем дышать"

С тех пор как Джоэл вернулся, дни стали чуть светлее. Иногда она даже улыбалась. Иногда играла. Иногда просто молчала, прислонившись к его плечу. Но ночи были другим миром. Тем, в котором он по-прежнему умирал. Снова и снова... И снова. Кошмар не менялся. Взмах клюшки. Хруст черепа. Её голос, рвущийся из горла, доходящий до губ, как истошный крик. Стены сужались, звук искажался, как будто она тонула. И каждую ночь она просыпалась в холодном поту, тело сведено судорогой, сердце бешено колотится, дыхание — будто воздух закончился. Лёгкие сжаты, как в кулаке, а сама она — беззвучный крик, раскрытый рот, но ни звука. Её лицо мокро от слёз. Рубашка пропитана потом. Голова болит, будто кто-то выжег сон внутри. И тогда она вставала. Бежала. Спотыкаясь о порог, ударяясь плечом о дверной косяк, сбивая ступни о мебель, не чувствуя боли — только панику. — Джоэл, Джоэл, Джоэл… Имя превращалось в молитву, в заклинание, в крик, застрявший где-то в груди. Она добегала до его комнаты — или веранды, где он нередко дремал с гитарой — и распахивала дверь, как будто могла остановить смерть, если сделает это достаточно быстро. Он всегда был там. Иногда уже просыпался от её шагов, встречал её тревожным, но понимающим взглядом. Иногда — спал, но чувствовал, как она прижимается к нему, дрожа, как осиновый лист. Он никогда ничего не говорил в такие моменты. Только обнимал, прижимал к груди, укрывал пледом, убаюкивал её дыханием и тихим ворчанием, как отец, как защитник, как человек, который всё-таки вернулся. Но она не засыпала. Иногда она покоилась у него на груди. Иногда просто сидела до утра, глядя на него и изредка поглядывая в окно, держась за край его рубашки, как будто если отпустит — он исчезнет снова. Однажды она сказала: — Я убила её, Джоэл. А внутри будто умираю я... Он ничего не ответил. Только крепче обнял.