Часть 3

Спина жестко столкнулась с непрощающим слабость матом в тренировочном зале. Мирай показалось, что ее легкие размазало по ребрам от силы удара. Перед глазами на миг потемнело, и она прикрыла их, судорожно пытаясь глотнуть хоть немного драгоценного воздуха. На долю секунды в ее сознании вынырнула попахивающая легкой истерикой мысль: если она так и не сможет вдохнуть, то задохнется — вот так глупо и абсурдно, на тренировке, в одном из просторных спортивных залов огромного дома-крепости. И тогда все это закончится. И тогда все это наконец-то… Будто в насмешку, кислород именно в этот момент все же решил натужно хлынуть в вернувшиеся на место легкие, развеивая ее мимолетное безрадостное ликование. Мирай искривила разбитые губы в тоскливой гримасе, заставляя себя изгнать из головы пораженческую мыслишку. Открыв глаза, она машинально коснулась языком затянувшейся корочкой ранки на губе и сощурилась на угрюмую женщину с короткими темными волосами, которая молча протягивала ей руку. — А ты сегодня какая-то особенно мягкая, Рен, — с невеселым сарказмом заметила Мирай, не торопясь хвататься за предложенную ей руку и подниматься на подрагивающие ноги. — Смотри-ка, я даже сознание не потеряла. — Глава приказал снизить интенсивность всех твоих тренировок, — цокнула языком Рен, не ведясь на ее поддразнивание. Сама ухватила ее за руку и потянула наверх. — Ты же помнишь. О, конечно, Мирай помнила. Она прекрасно помнила, почему Рен, обычно гонявшая ее до седьмого пота во время тренировок, сейчас ограничивалась лишь ударами в полсилы. Они все равно выбивали из Мирай весь дух: проблемы с физической подготовкой и координацией преследовали ее с самого детства. Не помогало даже то, что именно столько ее и тренировали — с самого детства. Рен так и не удалось искоренить из своей ученицы врожденную неуклюжесть. Мирай отлично управлялась с огнестрельным оружием, но из тренировок по рукопашному бою, на которых бескомпромиссно настаивал глава клана, она каждый раз выходила с жуткими синяками и ушибами, сколько бы усилий ни прилагала. Однако сегодня Рен явно щадила ее. Все из-за этого. Из-за ее задания. — Потому ни разу не ударила меня по лицу? — ершисто огрызнулась Мирай и скривила губы в некрасивой, желчной гримасе. — Чтобы ему не разонравилась моя мордашка? Мирай желала бы изуродовать свое лицо самым зверским образом, если бы это значило, что ей не придется выполнять омерзительный приказ приемного отца. Но у Коджи Сакамото на руках были слишком мощные козыри. Он прекрасно знал, что девушка, которую он публично называл своей приемной дочерью, не посмеет ослушаться. Уж очень тяжелыми были его рычаги давления на нее. — Ты и без меня преуспела в том, чтобы разукрасить свою «мордашку», — без упрека заметила Рен. Протянув руку, она тронула полыхающую щеку тяжело дышавшей Мирай огрубевшими от мозолей пальцами. Эти пальцы были жесткими, но касание — по-матерински ласковым. — Я понимаю, Мирай. Если тебе нужно кого-то укусить — кусай меня. Если тебе станет легче от этого. Ты ведь знаешь. — Рен на миг устало прикрыла глаза, вздохнула тяжело и горько. — Ты ведь знаешь, что будь моя воля, я бы сделала все, чтобы вытащить тебя из этого дерьма. Весь гнев и раздражение, все желание дерзить и язвить вмиг вытекли из Мирай от слов наставницы, произнесенных таким изможденным голосом. Остались лишь стыд и знакомая, пропитанная горечью усталость, которая въелась в ее нутро. Мирай все понимала. Рен не виновата в том, что ей вскоре предстоит добровольно позволить тому мужчине сделать с ней все, что он захочет — воплотить в жизнь любые его грязные фантазии. Рен в этом не виновата. В этом виновата сама Мирай. Она знала, что ей некого винить, кроме себя и своего безрассудства, за то, что теперь оказалась перед этим жутким выбором без выбора. Проглотив собравшуюся на корне языка горечь, Мирай смахнула влажные волосы с потного лба, затянула потуже растрепавшийся хвост. Пальцы дрожали, и она упрямо сжала их в кулаки, давя предательскую слабость, сочившуюся из каждой поры ее кожи. — Прости меня, Рен, — хрипло пробормотала Мирай и побежденно опустила голову. — Я просто… мне очень тяжело. Она никогда не обнимала ее, Рен. Эта грубоватая женщина не разменивалась на телячьи нежности и ценила личное пространство: ее лаской были мимолетные бережные прикосновения. Всегда слишком мимолетные. Часто Мирай хотела, чтобы Рен подольше задерживалась в этих касаниях, даря ей то тепло, которое она не могла получить от той, другой женщины. Той, которая могла бы стать для нее главным источником этого тепла в какой-нибудь иной, идеальной жизни. Иногда Мирай думала, что Рен держит дистанцию специально: в их положении чрезмерная привязанность могла обернуться катастрофой. Сама Мирай эту катастрофу уже допустила. Жалела ли она об этом? Иногда она и сама не понимала. Вот и сейчас тепло сухой руки Рен слишком быстро покинуло поникшее плечо Мирай. — Насколько плохо все прошло тем вечером? — спросила наставница деланно-безразличным голосом, но Мирай знала, как много всего сокрыто под ее нейтральным тоном. Она прекрасно поняла, что Рен спрашивала о ее пятничном разговоре с «отцом» после того, как они с Юджи доставили ее в поместье вечером. Ведь за прошедшие выходные у них не было возможности поговорить: Коджи Сакамото запретил Мирай выходить из комнаты и отдал приказ никого не пускать к ней. Для нее это «наказание» стало скорее долгожданной передышкой. Губы Мирай против воли растянулись в изломанной, болезненной гримасе. Покрывшаяся тонкой корочкой ранка на губе снова открылась, пачкая кожу хищным кармином, но Мирай этого даже не заметила. — Он был сама доброта, конечно же, — процедила она с ядовитым сарказмом в голосе. Только заговорив, наконец ощутила кровь на языке и небрежно стерла пальцем алую влагу с губы. — Разве что, самую малость добрее обычного. Рен собрала тонкие губы в бледную линию и скользнула мрачным взглядом по шее Мирай. Будто могла разглядеть в легкой красноте на ее коже следы жестких, непрощающих пальцев седьмого главы клана Мори-кай, сомкнувшихся тем вечером на ее горле. Мирай все еще чувствовала их — его пальцы на своем горле. — Когда я сказал тебе привлечь внимание Тэтсуо Масаямы в школе, — ледяным голосом процедил Коджи Сакамото, наклонясь к оцепеневшей Мирай и сильнее сжимая пальцы на ее шее, — то имел в виду, что его должно заинтересовать то, что у тебя между ног, а не твои синяки. Мирай поджала губы, чтобы не дать им задрожать, и покорно опустила глаза, якобы в знак смирения. На деле же ей просто невыносимо было смотреть в высеченное из острых углов и прямых линий лицо мужчины, сломавшего ей жизнь. Ей — и людям, что были ей дороги. — Простите меня, глава, — прохрипела она, с трудом проталкивая слова через сдавленное его пальцами горло. — Это было недоразумение. На меня напали хулиганы по дороге домой. Вы же знаете: та школа расположена в не самом благополучном районе. Жесткие пальцы на ее горле предупреждающе сжались. — Меня это не волнует, девочка, — холодно отчеканил Коджи Сакамото. — Меня не волнует, кто, где и почему тебя избивает. И меня не волнует, как именно ты соблазнишь Тэтсуо Масаяму: главное, чтобы ты это сделала, любой ценой. Иначе последствия тебе не понравятся. Поняла меня? Мирай понимала. Ей было предельно ясно, что «отец» наслаждался ее страданиями. Ясным было также и то, что это постыдное, унизительное задание было ее наказанием. Еще одним наказанием за то, что несколько недель назад осмелилась предпринять безрассудную попытку побега. Она будто потеряла разум тогда. Набиравший обороты нервный срыв убаюкал рациональную часть ее сознания, заставил опасно увериться в таком приятном заблуждении, что у нее на самом деле может это получиться: сбежать, вырваться из ада, в котором жила всю свою жизнь. Ада, из которого не было выхода. Ее нашли очень быстро. Это сделал никто иной как Юджи — парень, живший в поместье Сакамото с самого детства. Мальчик-сэйяку, отданный Мори-кай в качестве залога мира после того, как его собственный клан был уничтожен до основания людьми Сакамото. Мальчик, который мог бы стать ее другом в этом аду, но выбрал для себя роль безжалостного цербера, отрезавшего для нее любой путь к спасению. Мирай закрыла глаза, неосознанно отгораживаясь от Рен, и провалилась в пучину вязких, черных воспоминаний, кромсавших ее память все это время. Тогда ее очень быстро возвратили «домой». Избежать наказания ей, конечно же, не удалось. Коджи Сакамото не прощал неповиновения, а ее неповиновение он ненавидел особенно люто. И выбранная им кара оказалась куда более жестокой, чем Мирай могла бы предположить. Люди приемного отца не тронули ее и пальцем. Вместо этого ее заставили смотреть. Смотреть, как избивают до полусмерти одного из двух людей, ради которых Мирай все еще цеплялась за края страшного обрыва, не позволяя себе упасть в трясину поджидавшего на дне этой пропасти безумия. Сейчас, прячась от сочувственного взгляда Рен и утирая пот со лба, Мирай пыталась прогнать преследовавшую ее страшную картину: разбитое до неузнаваемости, окровавленное лицо Йоричи Такаямы — ее ментора и наставника. Он пострадал из-за нее. Таким видел Коджи Сакамото наказание за ее неповиновение: заплатить за ее бунт должен был близкий ей человек, а не она сама. Приемный отец знал, что для Мирай нет никого дороже Йоричи Такаямы. В его глазах, пронзительно-синих, прятавшихся за круглыми очками, она всегда видела любовь и тепло. В его руках, больших и теплых, находила спасение и убежище, когда ее преследовали демоны, которых не должна знать ни одна детская душа. Йоричи был ее опорой, ее защитой, ее безопасной гаванью. Но, что важнее всего: Йоричи был ее дядей. Единственным родным человеком в этой цитадели зла, жестокости и порока. Впрочем, неверно. Йоричи был не единственным родным ей человеком. Была еще она. Мама. Но Мирай не могла заставить себя воспринимать Кайю Такаяму как свою мать. Так и эдак примеряла на ее размазанный образ это сокровенное слово, но оно не держалось: слетало с каждой ее мысли о матери, подобно иссушенной осенью листве. Ведь Мирай даже не довелось ни разу поговорить с ней. Спрятаться от всего мира в ее объятиях. Познать ее любовь. Сложно почувствовать любовь от женщины, пребывавшей в глубокой коме с тех пор, как Мирай исполнился год. Кайю содержали в отдельно оборудованной комнате-палате: опутанную трубками капельниц, будто закаленными цепями, и окруженную приборами, безжалостно поддерживавшими искусственную жизнь в ее хрупком теле. Иногда, тайком прокрадываясь в эту палату, Мирай задумчиво разглядывала отрешенное лицо женщины, которая дала ей жизнь, ставшую непрошеным, прóклятым даром. Матери, с которой она даже не была знакома. Мирай смотрела на нее и думала, что заточение Кайи в клане Мори-кай было, пожалуй, наиболее жестоким среди них всех. Ведь Коджи Сакамото не позволял ей даже умереть, не даровал ей даже этой милости: поддерживал жизнь в ее опустевшем теле вот уже шестнадцать лет. Подобно чахнувшему над златом дракону, он ревностно вцепился в доставшуюся ему пустую телесную оболочку — ведь в исхудавшем, почти прозрачном теле Кайи, по мнению Мирай, давно уже не было души. Той самой души, которую Коджи Сакамото истово жаждал заполучить, но которая так ему и не досталась. Должно быть, он так яростно ненавидел Мирай именно за это. Ведь она была живым свидетельством того, что женщина, которой он был одержим, отдала свои душу и тело другому мужчине. Ему же от нее достался лишь пустой, безжизненный каркас. И Мирай — живое напоминание о его поражении в битве за сердце Кайи. На бумаге маленькая Мирай Такаяма стала приемной дочерью строительного магната Коджи Сакамото. На деле же седьмой глава Мори-кай просто позаботился о том, чтобы ребенок женщины, которой он желал обладать со всей силой своего гнилого сердца, никуда не делся от него. И тогда он смог бы отомстить дочери за то, что ее мать так и не выбрала его. Сколько себя помнила, Мирай жила с ощущением ненависти, исходившей от приемного отца. Она всегда была направлена на нее, эта ненависть, такая черная и жгучая, что Мирай, наверное, давно сгорела бы дотла в ее огне — если бы не два щита, с самого детства защищавших ее от ярости главы Мори-кай. Этими огнеупорными щитами для нее были Йоричи и Рен: всегда закрывали Мирай от языков его отравленного пламени. Оба — заложники и пленники той тюрьмы, которой стала их жизнь в клане Мори-кай. Когда была совсем маленькой, по ночам Мирай позволяла себе робкие мечты о том, как ее дядя и наставница заберут ее из этого темного дворца, которым правил злобный монстр, называвший себя ее приемным отцом. Все вместе они убегут далеко-далеко: туда, где никакому монстру не по силам будет их отыскать. Однако, взрослея, Мирай очень хорошо поняла печальную истину: они не смогут убежать от своего монстра. Слишком прочными были их оковы. Йоричи не покинет Мори-кай, пока его сестра остается в клане. Врачи не исключали крайне маловероятного, призрачного, но все же шанса на то, что Кайя Такаяма еще может прийти в себя. И Йоричи оставался: он не мог допустить, чтобы его сестра-близнец однажды очнулась посреди этого пекла, совсем одна, беспомощная и беззащитная во власти мужчины, помешавшегося на ней и давно утратившего все человеческое. Рен не могла уйти из-за своей наркозависимости. В прошлом боец подразделения спецназа Японии, она вынужденно покинула службу после одной неприятной истории, где оказались замешаны наркотики, убийство и клан Мори-кай. Сакамото позаботился о том, чтобы насильно подсадить строптивую наемницу на редкий наркотик, добыть который где-то, помимо лабораторий Мори-кай, было невозможно. Глава клана держал на коротком поводке эту сильную женщину, однажды служившую своей стране, а теперь вынужденную служить ему — королю этого прóклятого царства. Рен жила от дозы к дозе и не имела никакой возможности сбежать. Поэтому они оба оставались в клане, а Мирай… а Мирай оставалась из-за них. Она знала, что и дядя, и наставница готовы пойти на все, чтобы помочь сбежать хотя бы ей, уж если для них путь к свободе был закрыт. Но Мирай просто не могла этого сделать. Не могла оставить их здесь, эгоистично спасая одну лишь себя. Да и куда она пошла бы, где пряталась — несовершеннолетняя девочка, не имеющая ни родни, ни связей, ни друзей. Коджи Сакамото очень быстро нашел бы ее, как бы далеко она ни убежала: слишком огромной и всеобъемлющей была власть, которую он держал в своих руках. А потом случилось страшное. То, что заставило рассудок Мирай помутиться и забыть обо всем на свете, даже о близких людях, даже о своих принципах и обещаниях. То, что выжгло из ее души абсолютно все, кроме животной, первобытной нужды выбраться из лап ее хозяина-монстра — любой ценой, даже самой высокой. На свой страх и риск Мирай тайком подобрала бродячего щенка и всеми силами скрывала его от приемного отца. Рыжий дворняга Персик не имел богатой родословной или породы, но для Мирай он был истинным сокровищем: ее драгоценным секретом, ее маленьким и верным другом, ловившим по ночам ее слезы своим теплым шершавым языком. Коджи Сакамото узнал о нем. И сделал именно то, чего Мирай так страшилась. Закрывая глаза, она еще долго видела кровь на дорогих плитах в коридоре поместья. Больше не билось маленькое сердечко, остыло то тепло, которое согревало ее, когда жизнь становилась невыносимой. Коджи Сакамото перерезал Персику горло на глазах оцепеневшей от ужаса Мирай, а затем с жестокой улыбкой вложил в ее трясущиеся ледяные пальцы окровавленный нож, оборвавший ни в чем не повинную жизнь. Будто говорил этим: ты не имеешь права даже на крохи счастья, пока ты здесь. Пережитый ужас затмил рассудок Мирай, выжег из него любой здравый смысл, сломал все запреты. Словно отчаявшийся зверь, запертый в клетке-темнице, она рвалась к свободе. Разум Мирай помутился на время, ее травмированное сознание перестало воспринимать доводы рассудка и логики. Движимая звериным инстинктом и желанием спастись, вырваться из этой ужасной тюрьмы, теряя разум от невыносимой боли — Мирай предприняла отчаянную, безрассудную попытку сбежать, решившись оставить позади даже дядю с наставницей. За свой бунт она заплатила непомерно высокую цену. Йоричи теперь находился между жизнью и смертью: балансировал на этой тонкой грани после шести часов жесточайших пыток, которым его подвергли каратели Мори-кай по приказу главы. И все эти шесть часов Мирай заставляли смотреть, как терзают родного ей человека, не позволяя ей самой отлучиться даже в уборную. Именно Йоричи расплатился за опрометчивую, эгоистичную попытку Мирай спастись, забыв о дорогих ей людях. Он не приходил в себя уже больше двух недель, и Мирай с ужасом думала о том, что теперь и дядя разделит судьбу ее матери: останется лишь пустой оболочкой, жизнь в которой будут поддерживать медицинские приборы. Из-за нее. Ведь это было местью Коджи Сакамото — местью ей. Наказанием за ослушание. Но даже эта кара показалась главе клана недостаточной, чтобы как следует сломать сопротивление приемной дочери-пленницы. Поэтому Коджи Сакамото поручил ей это задание. Тэтсуо Масаяма. Бывший сятэйгасира клана Мори-кай, однажды возомнивший должность младшего командира слишком недостойной своей сиятельной персоны. Накопив опасный компромат на клан и лично на Коджи Сакамото, он порвал связи с Мори-кай, при этом продолжая шантажировать седьмого главу собранной на него информацией. Мирай не знала, какого рода компромат Масаяме удалось добыть на бывшего хозяина, но это явно было чем-то серьезным, раз Коджи Сакамото не стал преследовать предателя. Устранить мятежного отступника глава Мори-кай также не мог: Масаяма обустроил все таким образом, чтобы в случае его смерти все компрометирующие данные были немедленно преданы огласке. А Коджи Сакамото не мог допустить, чтобы его личина уважаемого бизнесмена, ведущего дела с политиками и другими влиятельными людьми в Японии, пошатнулась. Поэтому Тэтсуо Масаяма продолжал безнаказанно пользоваться своей свободой и огромными суммами денег, которые требовал от Сакамото за свое молчание. Два месяца назад он в качестве прикрытия подкупил директора одной из школ Токио с отвратительной репутацией и получил там должность учителя биологии. Так Масаяма имел возможность заманивать симпатичных легкомысленных школьниц в свои сети, используя их для своего разраставшегося бизнеса: сети подпольных борделей, главной изюминкой которых был юный возраст проституток. Девочек от одиннадцати до семнадцати лет одурманивали и подсаживали на наркотики, чтобы предлагать покорных маленьких кукол всем подонкам с извращенными вкусами, пользовавшимся услугами Масаямы. Каждая из попавшихся в сети юных бабочек сперва проходила через руки бывшего сятэйгасиры Мори-кай. «Но, конечно же, — с брезгливой горечью думала Мирай, — несчастные девочки проходили вовсе не через его руки». Грязный бизнес Масаямы разрастался, его прикрытие школьного учителя обеспечивало ему неиссякаемый приток несовершеннолетних проституток, а разъяренный Коджи Сакамото вынашивал план мести, центральной фигурой которой он с присущей ему жестокостью решил сделать именно свою приемную дочь. Должно быть, изначально Сакамото планировал подослать в школу одну из запуганных девочек-сэйяку: детей, отданых Мори-кай поверженными кланами в качестве залога мира, как это было сделано с Юджи. Но отчаянный и безрассудный побег Мирай разгневал его слишком сильно. И Коджи Сакамото, смакуя свою двойную месть, приказал выполнить это задание именно ей. Мирай не могла не заметить тень темного, удовлетворенного ликования, когда приемный отец отдавал ей приказ соблазнить Масаяму, никогда не видевшего «дочь» бывшего хозяина в лицо. Записанный на камеру, этот постыдный акт надругательства над несовершеннолетней школьницей стал бы ответом главы Мори-кай на шантаж и позволил Сакамото заполучить в свои руки сильный козырь. Должно быть, он надеялся, что Мирай закатит истерику, устроит сцену, с рыданиями упрашивая его пощадить ее. Но она не доставила ему такого удовольствия, стойко выслушав приказ. В тот день Мирай даже не составило особого труда сохранить отрешенно-безразличное выражение лица, отравив этим жестокую радость главы клана. С момента насильного возвращения «домой» она пребывала в состоянии глубокой апатии и абсолютного морального опустошения. Мирай почти не тронула неотвратимость этого насилия, через которое ей предстояло пройти с незнакомым мужчиной. На самом деле, она никогда не строила розовых замков на этот счет и не мечтала отдать свою невинность тому самому, единственному и предназначенному судьбой. Оскверненное, изломанное детство в клане якудза с самого юного возраста лишило Мирай такого важного для любого ребенка умения: верить в сказки. Это всего лишь тело. Она пройдет через это — сцепив зубы и ничем не выдав гниющей боли, что отравляла ее нутро. Выхода у нее все равно не было. Из-за нее Йоричи теперь находился одной ногой в могиле, и «отец» недвусмысленно намекнул ей, что поможет ее дяде окончательно ступить за черту жизни, если Мирай посмеет ослушаться. Она не могла этого допустить. Не после того, как по ее вине и глупости Йоричи едва не убили. А ведь кроме дяди была еще Рен, на которой глава мог и с удовольствием отыгрался бы, зная о привязанности к ней его приемной дочери. — Мирай! Очнись, Мирай! Вздрогнув, она моргнула и перевела затуманенный взгляд на Рен, обеспокоенно вглядывавшуюся в ее застывшее лицо. Такие провалы случались с Мирай все чаще. Она настолько глубоко уходила в свои мысли, что буквально вываливалась из окружающего мира, будто ее сознание полностью отключалось, уходя в «спящий» режим. Вероятно, это было звоночком серьезных проблем, которые ей стоило бы проработать с психотерапевтом. Вот только никакому психологу Мирай не могла рассказать правды о себе, даже если бы Коджи Сакамото позволил ей обратиться к специалисту. А значит, никакой пользы от этой затеи и не было бы. Мирай встряхнула головой, чтобы прийти в себя, и выдавила натянутую улыбку, надеясь немного успокоить Рен. — Все в порядке, — с фальшивой небрежностью заверила она. — Я просто задумалась, вот и… Договорить Мирай не успела: шумно отворилась дверь в тренировочный зал, пропуская внутрь Юджи, выглядевшего раздраженным и взвинченным. — Заканчивайте, — без предисловий грубо рыкнул он, скользнув неприязненным взглядом по нахмурившейся Рен и привычно-жадным — по Мирай, не удостоившей его вниманием. — Мирай пора собираться в школу, или она опоздает. Эта чертова школа. Мирай хотела бы вообще там не появляться или приходить только на уроки своей «цели», но ей не позволено было привлекать к себе излишнее внимание других учителей, и поэтому она вынуждена была прилежно отсиживать все уроки, от первого до последнего. Чтобы сразу же оттолкнуть желавших познакомиться поближе одноклассников, Мирай вела себя подчеркнуто отрешенно и замкнуто. Никто не любил таких одиночек себе на уме, и она довольно быстро преуспела, отпугнув от себя всех, кто пытался с ней заговорить. Кроме одного. Того парня, из-за которого произошел инцидент в парке. Этот... Майки спутал ей все карты. Из-за его непрошеного вмешательства ей пришлось подставиться под удар, чтобы он ничего не заподозрил, — не могла же она размахивать перед ним пистолетом! — и в итоге вызвать гнев приемного отца своими непредвиденными травмами. И сегодня ей снова придется с ним увидеться. Мирай лишь надеялась, что за прошедшие выходные он успел забыть о ней и переключился на какие-то бестолковые дела, занимавшие обычных подростков, для которых якудза были не более чем изюминкой в киношных сюжетах. — Я пойду, — тускло обронила она в сторону Рен и зашагала к двери, все так же не глядя на сверлившего ее взглядом парня. — Я тебя отвезу, — напряженно процедил Юджи, делая шаг следом за ней. Стоя к нему спиной, Мирай на миг устало прикрыла глаза, а затем как можно более спокойным голосом ответила: — Меня отвезет Рен. — Я не могу допустить, чтобы ты опять встряла в какие-то неприятности по дороге! — прошипел Юджи. Мирай готова была поклясться, что слышала скрип его костей: ей даже не надо было смотреть на него, чтобы понять, как туго он сжимал сейчас кулаки. — Ты что, считаешь, будто я не смогу защитить ее от неприятностей, сопляк? — с неприязнью и долей вызова вклинилась Рен. — Не слишком ли много ты на себя берешь, малолетка? — Мнение паршивой наркоманки меня не интересует, — рявкнул на нее Юджи, недобро щуря карие глаза. — Эта паршивая наркоманка все еще может так надрать тебе зад, что ты потом неделю будешь скулить, как вшивый щенок, — угрожающе процедила Рен. Мирай же, пользуясь их перепалкой, незаметно выскользнула за дверь. Она прекрасно понимала, что Рен ввязалась в эту ссору, чтобы дать ей возможность уйти. Торопливо шагая по коридору в направлении крыла поместья, где находилась ее комната, Мирай поморщилась от ноющей боли и принялась растирать ладонью забитые мышцы в плече. Она мечтала о горячем душе и хотя бы нескольких минутах тишины и одиночества, когда могла просто побыть собой и не должна была приклеивать на лицо одну из многочисленных масок, которых за семнадцать лет жизни в клане якудза у нее накопилось немало. Однако мечтам об уединении не суждено было сбыться: Юджи слишком быстро нагнал ее и увязался следом. — Я заберу тебя из школы, — не терпящим возражений тоном заявил он, поравнявшись с ней. У Мирай непроизвольно дернулся уголок рта, и она поджала губы, даже не думая замедлять шаг. — Тебе нельзя появляться рядом со мной в школе, — отрезала она, механически шагая дальше и не глядя на Юджи. — Масаяма знает тебя в лицо и прекрасно осведомлен, что ты работаешь на отца. Или ты хочешь сорвать задание, порученное мне главой? Юджи скрипнул зубами и шумно, протяжно выдохнул: должно быть, пытался вернуть себе пошатнувшийся самоконтроль, нарушенный напоминанием о задании Мирай. Несколько секунд он шагал рядом с ней молча, громко и натужно дыша. — Мне тошно от одной мысли, что этот ублюдок хотя бы пальцем тебя тронет, — наконец прорычал он низким, вибрирующим от подавляемой ярости голосом. Губы Мирай дрогнули в горькой усмешке, вновь натягивая заживающую ранку на нижней. В этом был весь Юджи: даже только что произнесенные им слова отчетливо показывали, что думал он в первую очередь о себе, но уж никак не о ней. Юджи бесило, что другой мужчина первым получит от Мирай то, о чем он сам мечтал вот уже несколько лет, но знал, что ему доступ к ее телу попросту не светит. Коджи Сакамото, которого он так боготворил, никогда бы не позволил мальчишке-сэйяку, пусть и подающему большие надежды в клане, заполучить его главный трофей. — Он тронет меня не только пальцем, — с ядовитым сарказмом напомнила Мирай, ускоряя шаг. Больная, извращенная влюбленность Юджи никогда не была для нее секретом: она была оковами, давящим грузом на ее и без того усталых плечах. Должно быть, точно так же чувствовала себя ее мать под гнетом «любви» Коджи Сакамото. Юджи не отставал: с его высоким ростом и длиной ног ему не составляло никакого труда поспевать за ней, даже если бы она перешла на бег. — Ты же еще не делала этого, — вдруг выдавил он неожиданно глухим голосом, будто проталкивая слова через невидимый барьер у себя во рту. — Я знаю. Мирай сбилась с шага и невольно замедлилась. Кровь бесконтрольно прилила к щекам, окрашивая их пристыженным румянцем. Ей было кристально понятно, о чем он говорил. Мирай нахмурилась, давя взвихрившиеся в душе гнев и стыд от воспоминания об унизительной медицинской проверке, устроенной Сакамото с целью убедиться, что она все еще чиста. Масаяме ведь нравились именно девственницы. А вот Юджи разборчивым в половых связях не был. Мирай знала, что через его койку прошла добрая половина женщин в поместье: многие оказывались там против своей воли. Но с ней все было иначе. С ней Юджи хотелось взять то, чего до него еще никто не успел опробовать. — Спасибо, что напомнил, — прошипела Мирай, наконец-то поворачиваясь к Юджи и испепеляя его полным унижения и ярости взглядом. — А то я забыла, что меня вскоре будет насиловать сорокалетний мужик. Юджи под ее полным отвращения взглядом даже не дрогнул. Продолжал отчаянно пожирать ее глазами, непривычно возбужденный и раскрасневшийся. — Сделай это со мной, — требовательно выпалил он, обгладывая ее лицо алчным взглядом. — Что? — машинально переспросила опешившая Мирай, хоть и прекрасно поняла, о чем он говорил. Она просто никак не могла поверить, что он действительно сказал это. — Переспи со мной, Мирай, — с нервной, возбужденной настойчивостью сказал Юджи, порывисто шагнув к невольно отшатнувшейся Мирай. — Тогда твоим первым мужчиной буду я, а не этот грязный ублюдок. Глава не узнает, обещаю. Мирай торопливо закусила нижнюю губу, с досадой чувствуя, как та начинает жалко дрожать. Только не показывать слабости этому стервятнику. Только не сейчас. Дотерпеть до своей комнаты. Когда она перестала быть человеком для бывшего друга детства и стала всего лишь куском сочного мяса, в который ему так хотелось вставить член? Был ли Юджи хоть когда-то ей другом по-настоящему? Даже сейчас он и не подумал проявить сочувствие к ней, попытаться помочь ей вырваться из этого ужаса, сделать хоть что-то, чтобы избавить Мирай от навязанной ей унизительной участи. Нет: он просто предложил первым трахнуть ее. Возможно, ночью Мирай позволит себе вспомнить маленького мальчика-сэйяку, чьих родителей выпотрошили у него на глазах, прежде чем отдать в клан Мори-кай. Мальчика, у которого отобрали даже его настоящее имя в тот день, когда насильно сделали частью клана. Мальчика, который каждое утро оставлял под ее дверью веточки глициний и любил, когда она читала ему вслух: недетскую историю о капитане Немо, чьим именем Мирай называла его, пока Сакамото не растоптал это невинное прозвище и дал ему то имя, которое выбрал сам. Мальчика, которого однажды убил и стер в порошок тот Юджи, в которого этот мальчик вырос. Мирай вспомнит его, попрощается с ним в своих мыслях и там же, в своих мыслях, его и похоронит. Возможно, в память о том мальчике она даже проронит одну или две слезинки, несмотря на то, что, кажется, напрочь разучилась плакать. В парне же, что стоял сейчас перед ней, Мирай давно уже не видела призрак того мальчика, которого знала в детстве. И этот Юджи ее слез никогда не увидит, даже если смертельно ранит. — Юджи, запомни вот что, — полным ледяного презрения голосом процедила Мирай, делая один тяжелый шаг к нему. Он был выше на целую голову, но сейчас она даже не чувствовала дискомфорта от того, что приходилось смотреть на него снизу-вверх. Глядя ему в глаза, Мирай медленно и раздельно отчеканила: — Даже если бы ты остался единственным мужчиной на планете, я никогда добровольно не дала бы тебе. — Она склонила голову набок, ломая губы в кривой, горько-разочарованной усмешке. — Хотя… ты не погнушался бы и изнасилованием, я знаю. Юджи побледнел и мелко дернулся, будто ее слова были пощечиной, оставившей невидимую печать на его коже. — Ты так сильно ненавидишь меня? — прохрипел он уязвленно, а затем недобро нахмурился. — Я ведь был твоим другом, Мирай. Больно. Кольнул в сердце отравленной иглой, надавил на незаживающую рану. Потому что знал, куда нужно бить. Всегда знал. Ее — он слишком хорошо знал ее. И все равно — недостаточно. Того человека, которым она была сейчас, до конца не знала даже сама Мирай. Иногда она ловила себя на мысли, что больше не понимает, где настоящая она, а где — очередная защитная маска. Мирай почувствовала, как опустело ее лицо и остекленели глаза, когда она глухо процедила: — Ты был моим другом до того, как сделал свой выбор пять лет назад, Юджи. И выбрал ты не меня. Ты выбрал Коджи Сакамото, вырезавшего всю твою семью. Ты выбрал его и силу, которую он тебе пообещал. Но эту силу ты выбрал не ради меня. Ты сделал это только для себя. И выбрал ты его — и себя. Мне в твоем выборе места не было: только если бы я стала послушной, удобной куклой, исполняющей все твои влажные мечты. Юджи смотрел на нее молча, крепко сжав кулаки, и эмоции сменяли одна другую на его лице слишком быстро, чтобы их можно было определить. Мирай же, пользуясь его растерянным ступором, отчеканила: — Я опаздываю в школу. Поэтому прекрати задерживать меня, если не хочешь разгневать отца. Развернувшись на пятках, она двинулась вперед по коридору: шла с болезненно прямой спиной, задерживая дыхание и считая шаги. В висках начинала дребезжать ноющая боль, а во рту горчило — будто произнесенные слова оставили на языке горький отпечаток разочарования и предательства. Мирай напряженно прислушивалась, опасаясь услышать возобновившиеся шаги за спиной, но, к ее облегчению, никакие звуки не нарушили стылую тишину коридора. Юджи в кои-то веки отступил и не пошел за ней, оставил ее в покое. Вот только этот покой продлится ничтожно короткое время, Мирай знала. Впереди был тяжелый понедельник в новой школе, враждебно настроенные одноклассники, один лезущий не в свое дело навязчивый парень и — Тэтсуо Масаяма. Горечь во рту вернулась с новой силой.