Часть 4

На нее никто не обращал внимания. Прошел первый урок, а за ним и второй. До Мирай, казалось, никому не было дела: ни учителям, ни одноклассникам. Она сидела тихо, не поднимая глаз от учебника, и послушно отвечала, когда учителя задавали ей вопросы. Юми, девочка в огромных очках с толстыми линзами, демонстративно и очень обиженно игнорировала ее, а чрезмерно накрашенная девчонка-гяру (кажется, ее звали Наоко), которая в пятницу разрисовала ей рубашку, то и дело смеривала Мирай злобными взглядами. Дурочка ревновала ее к Тэтсуо Масаяме. Глупышка Наоко даже не догадывалась, от какой судьбы Мирай закрыла ее своим телом — до омерзительного буквально, — переведя на себя внимание этого преступника, скрывавшегося под личиной школьного учителя. На соседнем ряду за стоящей немного впереди партой сидел рослый парень угрожающей наружности с заплетенными в косичку светлыми волосами и выбритыми висками, один из которых украшала дерзкая татуировка дракона. Этот громила то и дело посматривал на нее как-то странно, с подозрением, но Мирай не обращала на него внимания. Ей не было дела ни до кого из этих глупых подростков, пока они не мешали ей в выполнении ее задания. Видят боги, оно и без того давалось ей непросто. Мирай сомневалась, что выдержала бы все это, не умей она «отключать» себя на время. Она уже и не помнила, когда это случилось с ней впервые: странный провал сознания, во время которого она словно обнулялась, становилась пустой, как чистый лист. Превращалась в механизм из плоти и крови, который двигался и разговаривал, но оставался неодушевленным внутри. С возрастом Мирай даже научилась предчувствовать приближение этого странного состояния измененного сознания и использовать его на благо себе. Возможно, эти контролируемые опустошения были защитой ее психики, героически пытавшейся не сломаться под напором седьмого главы Мори-кай. Мирай это не волновало и не интересовало. Единственное, что имело значение: она могла по своему желанию пользоваться этим умением, которому не знала объяснения. Поэтому она продолжала отключаться. Отключалась от этой школы, от враждебно настроенных одноклассников и, главное, отключалась от Тэтсуо Масаямы, не позволяя своим мыслям в полной мере постигнуть, через что ей вскоре предстоит пройти с этим мужчиной. Когда придет время, Мирай просто отключится точно так же, как делала сотни раз до этого. А после, как и сотни раз до этого, она вновь «включит» себя и будет жить дальше. Она просто будет жить дальше. Вопреки всему. Перемена подходила к концу, а следующим уроком как раз была биология. Мирай мысленно собралась, усилием воли настраивая себя на позорный спектакль, который ей предстояло отыгрывать в течение следующих пятидесяти минут. Масаяма уже клюнул на нее, и ждать, когда он сделает первый шаг, точно оставалось недолго. С горькой иронией Мирай подумала о том, что оказалась способной ученицей. Поручив ей это задание, Коджи Сакамото велел своей новой любовнице, Момо, обучить приемную дочь премудростям соблазнения. Накачанная силиконом во всех нужных местах, пустоголовая куколка Момо была всего лет на пять старше самой Мирай, однако в искусстве соблазнения явно преуспела, раз изловчилась охмурить главу клана якудза и задержалась в его постели дольше, чем на одну ночь. Взаимная неприязнь, которую Мирай и Момо испытывали друг к другу, усложняла дело, однако приказ главы довлел над ними обеими. Такой роскоши, как чувства, которые могли стать препятствием к успешному выполнению задачи, ни одна из них не могла себе позволить. И они обе постарались на славу: «уроки» от Момо явно дали свои плоды. Еще в пятницу Мирай убедилась, что «объект» послушно проглотил наживку, которую она забросила в эти мутные воды каждым сантиметром стратегически оголенной кожи и каждым томным взмахом ресниц. Сегодня ей предстояло закрепить результат. Мирай машинально облизнула ранку на нижней губе. Образовавшийся на скуле синяк ей удалось полностью спрятать под консилером и тональным кремом, но вот скрыть рассеченную губу не было никакой возможности. Оставалось надеяться, что Масаяму происхождение этой ранки заинтригует, а не оттолкнет. Мирай не составит труда придумать какую-нибудь слезливую историю. Возможно, она даже озвучит полуправду о том, что на нее напали хулиганы. Разве что участие в этой истории нежеланного спасителя Мирай собиралась опустить. Она понимала, что сглупила в тот день. Действительно, не нужно было оставаться так долго в школе, ведь Мирай на самом деле прекрасно понимала, что тот парень не явится на навязанное им дополнительное занятие. Следовало просто уйти сразу после окончания уроков, следовало не отключать телефон, следовало послушно написать сообщение Юджи, чтобы они с Рен забрали ее еще днем. Тогда не было бы инцидента с теми парнями в парке, не было бы разбитых губ и гнева Коджи Сакамото, не было бы лишних проблем в лице одноклассника, который все никак не мог отстать от нее. Мирай понимала все это. Но тогда, в пятницу, она все равно написала Рен, что задержится в школе, и осталась там, делая вид, будто дожидается своего «ученика». Мирай просто хотелось… хотелось немного покоя. Хотелось обоснованного повода задержаться в школе и не отправляться сразу же обратно в поместье. Не видеть и не слышать Юджи, почувствовать фантомную свободу от оков приемного отца и своего чувства вины, которую дарили ей отключенный телефон и задание от школьной учительницы. Как и всегда, эта изначально обреченная на провал попытка хотя бы на короткое время сбежать от собственной жизни обернулась для Мирай еще бóльшими проблемами. Но она все равно не жалела о своем поступке. Мирай нуждалась в хотя бы мизерной передышке, и ее крошечный, незаметный бунт подарил ей эту передышку, пускай и за свою цену. Хлопнула дверь класса, и Мирай напряглась, ожидая увидеть Тэтсуо Масаяму, явившегося на урок еще до звонка, — однако в классную комнату зашел вовсе не он. Мирай нахмурилась и поспешно опустила глаза, утыкаясь взглядом в учебник. Манджиро Сано решил заявиться в школу под конец занятий, и это явно никого в классе не удивило. Манджиро Сано, похоже, был сам себе указом и делал только то, чего хотел он сам — Мирай это было ясно. Манджиро Сано мог стать проблемой — это ей тоже было яснее некуда. Там, в парке, он увидел ее пистолет. Мирай взяла оружие в школу, нарушив приказ отца, но она просто не смогла заставить себя отправиться сюда безоружной. Она чувствовала себя слишком уязвимой, потерянной, слишком разбитой, — и знакомый пистолет, который прошел с ней через сотни тренировок, вселял чувство обманчивой безопасности. Мирай нуждалась хотя бы в иллюзии безопасности, чтобы суметь и дальше функционировать в аду, через который проходила. Пистолет почти пригодился: конечно, она не стала бы ни в кого стрелять, но припугнуть местную шпану оружием было бы не лишним. Какая-то взбудораженная, неуравновешенная часть ее даже хотела, чтобы те парни дали ей повод пустить оружие в ход: запертые в ней напряжение, страх и злость бурлили, требуя выхода. Мирай чувствовала незнакомое, опасное желание выпустить их через боль, неважно свою или чужую. Вот только воспользоваться пистолетом ей так и не дали возможности — он не дал. Мирай вовремя заметила его, вовремя увидела, как растерянно он смотрел на нее: на пистолет, показавшийся из ее рюкзака. Манджиро Сано не должен был ни о чем догадаться, не должен был ни в чем ее заподозрить. Для него, как и для остальных одноклассников, как и для Тэтсуо Масаямы, Мирай должна была оставаться обычной школьницей: слабой девочкой, которой не положено уметь давать отпор. И она отлично отыграла свою роль, вместо аплодисментов получив в награду за свой спектакль разбитую губу и ушибленную скулу. А дополнительным бонусом оказался дурацкий Манджиро Сано, увязавшийся за ней и настырно допытывавшийся о пистолете, которого не должен был увидеть. Мирай оплошала. Допустила ошибку, которая могла стать фатальной, если она не будет осторожна. Сано не должен ни в чем ее заподозрить, и Мирай намеревалась держаться от этого парня настолько далеко, насколько это было возможно. Жаль только, что у Манджиро, кажется, были совсем другие планы. На ее парту легла чужая тень, и Мирай слегка напряглась, ожидая, что сейчас он просто сядет на свое место. Однако тень медлила, усиливая ее напряжение, а через миг рука с затянувшимися корочкой ссадинами на костяшках положила на ее парту пачку влажных салфеток. Мирай в растерянном непонимании уставилась на салфетки, а затем невольно повернула голову, чтобы взглянуть на одноклассника. Просто не успела вовремя взять себя в руки и проконтролировать свои движения. Он уже развалился за партой, вальяжно вытянув в проход ноги в потрепанных белых хайтопах (уличную обувь Сано и не подумал сменить на школьные туфли) и подперев щеку кулаком. Выглядел лениво-расслабленным и абсолютно безразличным ко всему вокруг — на Мирай даже не смотрел, уткнувшись остекленело-сонным взглядом в школьную доску. Мирай поджала губы и вновь перевела взгляд на салфетки. Что за ерунда? Зачем он ей их принес? И что ей правильнее всего сделать сейчас: взять их или оставить лежать, не касаясь? Забыв контролировать выражение лица, которое так старалась сохранять нейтральным, Мирай напряженно нахмурилась. Подумав еще пару секунд, все же взяла салфетки. Надпись на упаковке обещала запах эвкалипта и манго. Странное сочетание. Такое же странное, как и этот непонятный поступок одноклассника. Впрочем, стоило Мирай перевернуть пачку — и половина возникших у нее вопросов сама собой отпала. Небрежно-корявым почерком на обороте упаковки было нацарапано шариковой ручкой: «На случай, если снова з а п а ч к а е ш ь с я». Последнее слово он отчетливо выделил более размашистым иероглифом, а рядом с ним нарисовал подмигивающую мордашку. Она показалась Мирай ужасно ехидной. Не совладав с собой, она резко повернулась к навязчивому однокласснику: он на этот раз смотрел прямо на нее, отчего не ожидавшая его внимания Мирай невольно стушевалась, и подмигнул ей, до жути похоже спародировав нарисованную им же рожицу. Его подмигивание показалось Мирай не менее ехидным. Она торопливо отвернулась и отодвинула салфетки на самый край парты, будто те были заразными. Какого черта? Этот парень явно пытался на что-то намекнуть ей своей дурацкой «запиской». Да? Или у нее просто прогрессирует паранойя, развившаяся в результате полной опасностей и напряжения жизни в клане якудза? Если это было послание с двойным смыслом, то что именно Манджиро Сано хотел им сказать? Наверное, он не поверил ей и продолжал считать, что видел пистолет (который он действительно видел!). И теперь он хочет докопаться до правды. Проклятье. Мирай снова поджала губы, бездумно покусывая ранку на нижней. Она так и знала, что этот парень станет проблемой. Ей во что бы то ни стало необходимо убедить его, что в ней нет совсем ничего интересного и примечательного. Только как, черт возьми, ей это сделать, если сейчас на его глазах ей придется едва ли не из одежды выпрыгнуть, чтобы прочнее подцепить внимание Тэтсуо Масаямы? Волна неконтролируемого раздражения окатила Мирай, заставляя пальцы невольно сжаться в кулаки. Этот дурацкий придурок ужасно ей мешал! Да и сама она дура — ведь в том, что Манджиро Сано прицепился к ней, хуже клеща, виноваты были ее собственные глупость и беспечность. Шаги в коридоре мигом заставили Мирай выбросить из головы мысли о проблемном однокласснике. Она придумает, как разобраться с ним. Потом. В конце концов, он всего лишь обычный школьник. Сейчас же ей предстояло приложить все усилия, чтобы идеально отыграть свою роль перед Тэтсуо Масаямой. Он вошел в класс бодрым пружинистым шагом, и его взгляд, равнодушно пересчитавший лица учеников, предсказуемо остановился на Мирай куда дольше положенного. Следуя своему неписанному сценарию, она с наигранной стеснительностью опустила глаза, украдкой бросая на мужчину томные взгляды из-под подрагивающих ресниц. Одновременно с этим Мирай подвинула чинно сложенные на парте руки ближе к краю, якобы ненароком прижимая рубашку к телу. Она прекрасно знала, что через тонкую белую ткань благодаря этому натяжению отчетливо проступили контуры ее черного кружевного бюстгальтера. Сработало — взгляд Масаямы незамедлительно опустился вниз и приклеился к ее груди. Мирай же в этот самый момент допустила новую ошибку, потому что опрометчиво, против воли, бросила быстрый взгляд на сидевшего сбоку от нее парня. Она сама не понимала, почему это сделала, и разозлилась на себя за оплошность. Но хуже всего было то, что Манджиро Сано внимательно наблюдал за ней, подперев подбородок кулаком и изогнув одну светлую бровь с вежливым интересом, будто смотрел многообещающий спектакль. Он даже не думал скрываться. Да чтоб тебя! — Добрый день, класс, — тем временем зычно прогудел Масаяма, делая вид, что листает школьный журнал. Сидящая правее от Мирай гяру-Наоко томно вздыхала, пожирая затуманенным взглядом его могучие бицепсы, норовившие разорвать облепившие их рукава черного поло. Тэтсуо Масаяма был по-настоящему огромным. Мирай с трудом подавила брезгливо-испуганную дрожь, охватывавшую все тело от одной мысли о том, чтó эти мощные руки с грубыми пальцами могут с ней сделать. И сделают. Нет, стоп. Об этом нельзя думать. Не сейчас. Иначе она просто сломается. Сейчас важно идеально отыграть свою роль. Больше ничего не имеет значения. Она играет. Это все не по-настоящему. Просто игра. Это все происходит не с ней. Чувствуя на себе тяжелый взгляд учителя, Мирай медленно облизнула губы и задержалась влажным языком на заживающей ранке. Делая вид, что подвигает свой стул ближе к парте, она проследила за тем, чтобы школьная юбка как можно выше задралась на бедрах. — Сегодня занимаетесь классным чтением, — объявил Масаяма, облизывая алчным взглядом ноги Мирай. — Изучайте пятый раздел в учебниках. — Но, Масаяма-сенсей, — тут же подала голос очкастая Юми, прилежно поднимая руку. — Пятый раздел мы прошли еще на позапрошлом уроке. — Э, серьезно? — незаинтересованно крякнул Масаяма, не удостоив Юми даже взглядом. Его глаза бесстыдно скользили по оголенным бедрам Мирай, поднимаясь все выше, к ее груди. — Тогда читайте… ну, седьмой, к примеру. Седьмой же еще не проходили? Вот и отлично. Юми явно собиралась сказать что-то еще, но Масаяма демонстративно отвернулся от нее и двинулся в неспешный обход между рядами. Мирай слышала, как Юми обиженно засопела, и усилием воли сдержала раздраженный вздох. Похоже, местную отличницу уязвляло, что учитель биологии не обращает на нее внимания. Юми просто не понимала, как ей повезло иметь непримечательную внешность. Эти огромные очки с толстыми стеклами буквально стали непробиваемой броней, защищавшей ее от внимания опасного преступника. Мирай было тошно, но она не имела права пропустить на лицо ни одну из недозволенных эмоций. Задача усложнялась тем, что она чувствовала на себе взгляд не только своей «цели». Еще одна пара глаз сейчас пристально наблюдала за ней, но Мирай упорно не смотрела влево, туда, где могла снова ненароком встретиться с ним взглядом. Манджиро Сано волен думать о ней все, что ему заблагорассудится. Его мнение и мысли не имели для нее никакого значения. Вскоре Масаяма ожидаемо остановился возле ее парты. Мирай прекрасно понимала, что все это представление с обходом класса он устроил исключительно ради того, чтобы оказаться рядом с ней. — Тебе все понятно, Мирай? — вполголоса спросил он. Натянув на лицо разученное вместе с Момо соблазнительно-невинное выражение, она подняла глаза и устремила на мужчину затуманенный взгляд. — Было немного сложно в начале раздела, — тихо прощебетала Мирай, вновь стыдливо опуская глаза. Она понятия не имела, о чем шла речь в начале этого гребаного раздела. Впрочем, как и сам Масаяма. — Хм-м… Я могу объяснить тебе все, что было непонятно, — хрипло проговорил он, наклоняясь к Мирай и обдавая ее волосы горячим дыханием. А затем, опершись на ее парту широкой ладонью, он вдруг склонился еще ниже и заглянул в ее лицо, слегка нахмурив густые черные брови. — А что с твоей губой? Вот оно. Эту карту важно разыграть с умом и сделать своим козырем. — Ох, это пустяки, — пролепетала Мирай. — Просто по дороге из школы меня подкараулили хулиганы. Я слишком поздно возвращалась домой. Говорят, лучшая ложь — та, что построена на правде. Мирай собиралась проверить эту теорию. — Послушные девочки не должны поздно гулять по улицам, — проворковал Масаяма, придвигаясь еще ближе, нависая над ней своим мощным корпусом. Мирай почти слышала змеиное шипение исходившей ядом ревности гяру-Наоко. Да к черту тебя, беспечная дура. Всех вас к черту! — Наверное, я просто не очень послушная, — с придыханием прошептала Мирай, бросая на пожиравшего ее глазами Масаяму томный взгляд. Ей показалось, или слева действительно раздалось едва слышное хмыканье? Неважно. Мирай не могла сейчас отвлекаться ни на что, кроме своего задания. — Думаю, тебе стоит заглянуть в медпункт, Мирай, — с наигранной обеспокоенностью цокнул языком Масаяма, обсасывая взглядом ее скрытую под школьной рубашкой грудь. — Я сейчас же провожу тебя туда. Сердце переполошенно пропустило удар. Если в медпункте они окажутся одни, Масаяма вполне может предпринять попытку хорошенько облапать ее, если не что похуже. К тому же у него с собой могла быть доза наркотика, который он обычно использовал на своих юных жертвах. Это было опасно. Мирай еще не была готова к такому. Слишком рано. Она еще не подготовила нужную аппаратуру для записи, она не подгадала подходящее время и место, она не… она еще не была готова к этому ужасу. Но Мирай понимала, что если пойдет сейчас с ним, то ей придется стерпеть его руки и губы на своем теле — ей придется дать ему продегустировать дессерт, который он вскоре получит полностью. А если не пойдет с ним, может оттолкнуть его своей несговорчивостью. Тошнота подкатила к горлу скользким угрем, свернулась гадким слизнем в гортани. Выхода не было. Она должна пойти с ним и… — Мне тоже непонятно кое-что в начале раздела, — как гром среди ясного неба донесся слева наигранно невинный голос. Мирай потрясенно — и с долей невольного облегчения — повернулась к говорившему. Масаяма тоже перевел взгляд на Манджиро, вот только он глядел на парня с нескрываемым раздражением. Тот же невинно захлопал ресницами и, будто в подтверждение своих слов, постучал пальцем по учебнику, раскрытому на первой странице и уж точно никак не на заданном разделе. Сано тоже понятия не имел, о чем там было написано. Просто сюр какой-то. Мирай вдруг охватило наполовину истерическое желание безумно расхохотаться. — И что же тебе непонятно, м-м… — недовольно процедил Масаяма, запнувшись в конце, поскольку явно не знал, как зовут так невовремя вклинившегося ученика. — Майки, — с непринужденной фамильярностью подсказал Манджиро. — Мне непонятно про вот эти… эм-м… зиготы, вот. — Мирай в шоке уставилась на него. Масаяма — тоже. — Расскажите, как они появляются. Думаю, нам всем это будет интересно, мы же в том самом возрасте, когда про такие пошлые штучки слушать в кайф. Понимаете, да? Чем дальше он болтал, тем мрачнее становилось лицо Масаямы, глядевшего на парня с нескрываемой неприязнью. Но от Сано эти взгляды отскакивали, как горошины от стены, и разбивались о невозмутимое и совершенно фальшивое наивно-невинное выражение на его лице. Справа раздалось сдавленное покашливание, и Мирай машинально глянула в ту сторону. Громила с татуированным виском и светлой косичкой все еще пытался прокашляться, одурело выпучившись на Манджиро. Он выразительно проартикулировал «какого хуя?», делая ему большие глаза. Точно, они ведь, кажется, приятели. И великан, похоже, был в не меньшем шоке от выходки своего друга, чем сама Мирай. Манджиро на него даже не посмотрел, делая вид, что не замечает его переполошенных взглядов. Масаяма, ошарашенный и неприятно удивленный внезапной активностью заядлого двоечника, завис, оторопело уставившись на Манджиро. Тот же, мазнув по Мирай мимолетным взглядом, с милой улыбкой проворковал: — Конечно, если вы не собирались одной только Мирай объяснить тему зигот. Так сказать, на практике, м-м? Как думаете, руководство школы одобрило бы такие частные уроки? На губах Манджиро сахарилась милая улыбка, но взгляд его темных глаз внезапно стал хищным и острым, будто лезвие опасной бритвы. Он твердо встретил мрачный взгляд Масаямы и глядел в ответ не мигая. Посыл его слов был абсолютно прозрачен: он готов вскрыть грязные делишки Масаямы в школе, и учитель прекрасно это понял. Мирай пробрало нервным холодом. Что творит этот сумасшедший? Он понятия не имел, какой опасности подвергал себя сейчас, вступая в конфликт с учителем, который вовсе не был учителем. При желании Масаяма вполне мог стереть в порошок и самого Манджиро, и его близких. А такое желание, судя по разгоравшейся в его прищуренных глазах ярости, у бывшего сятэйгасиры Мори-кай было, причем немалое. — Я в порядке, сэнсей, поэтому, думаю, идти в медпункт нет нужды, — поспешно прощебетала Мирай, перетаскивая на себя внимание Масаямы и одаривая его милой улыбкой. Сладким, как разогретый мед, голосом она добавила многозначительно: — Пока что. Черты жесткого лица Масаямы слегка смягчились. Он провел широкой ладонью по спине Мирай, имитируя заботливый жест, вот только пальцы его успели спуститься ниже ее поясницы и задержались там куда дольше необходимого. К счастью, после этого Масаяма отошел от Мирай и вернулся к учительскому столу, бросив на Манджиро мрачный взгляд. Сано в его сторону даже не посмотрел: он послал Мирай довольную ухмылку, словно победил в сложной битве, и вновь вальяжно развалился за партой, полностью потеряв интерес к уроку, Масаяме и многострадальным зиготам. Ну что за идиот! Мирай стоило немалых усилий взять под контроль выражение лица. Не имея возможности нахмуриться или сжать кулаки, она поджала пальцы на ногах, надеясь хотя бы так дать какой-никакой выход закипавшему внутри нее чудовищному напряжению. Этот тупой придурок только что безрассудно сунул голову в пасть голодному льву, и лишь счастливая случайность уберегла его от бесславного конца. Разозлившись, Мирай больше ни разу не посмотрела в его сторону — вместо этого старательно бросала многообещающие взгляды на жадно пялившегося на нее Масаяму. Она мечтала о той минуте, когда сможет наконец уйти из этой треклятой школы и не видеть никого из них: ни внушавшего ей отвращение «учителя», ни проблемного одноклассника, не понимавшего, что своей беспечной дерзостью вполне мог подписать себе смертный приговор. Ей хотелось оказаться далеко-далеко отсюда, там, где все просто оставили бы ее в покое. Жаль только, в этом мире подобного места не существовало.

***

Дурацкий шкафчик с обувью заедал. Вполголоса шипя ругательства, Мирай раздраженно дернула на себя застрявшую дверцу — та ожидаемо не поддалась, и она снова выругалась. Благо сейчас Мирай могла себе это позволить: в школьном гардеробе уже никого не было. Oна не зря так долго просидела в туалете, выжидая, когда рассосется толпа спешащих на свободу школьников, и она сможет в долгожданном одиночестве собраться и наконец уйти отсюда. Мирай дернула еще раз, сильнее — проклятая дверца наконец открылась, напоследок мстительно прищемив ей палец. Зашипев от боли, Мирай сунула его в рот и придавила кожу зубами, заученным с детства жестом заталкивая ноющее покалывание назад, в пострадавшие нервные окончания. Ей казалось, что она вся, до последней клетки, состоит сейчас из одних лишь этих нервных окончаний, оголенных и уязвимых. Воздух давил. Под кожей неутомимо сновали невидимые муравьи, то и дело кусаясь, и Мирай одолевало навязчивое желание расчесать предплечья до крови, но она лишь сжимала пальцы в кулаки, не позволяя себе поддаться этому нервозному безумию. Она просто хотела домой. Нет, не так: она хотела в свою комнату, дававшую ей обманчивую иллюзию уединения. Ведь места, которое Мирай действительно могла бы назвать домом, у нее попросту не было. Переобувшись, Мирай устало побрела по пустынному коридору к выходу из здания школы. Она чувствовала себя изможденной, будто дерево, из которого паразиты высосали все соки и оставили его скрипеть иссушенной трухлявой корой. Этот день вымотал ее, пережевал и выплюнул — выжатую и опустошенную. Слишком много и без того недостающих сил ушло сегодня на вынужденное актерство и поддерживание безопасного, пустого фасада, который она выстроила для этого задания. Зарождающаяся головная боль робко щекотала виски невидимыми липкими пальцами. Мирай вынула телефон и принялась печатать сообщение Рен, прося забрать ее возле условленного места — заброшки в паре кварталов отсюда. В целях перестраховки людям Мори-кай нельзя было светиться поблизости от школы. Мирай вздохнула с облегчением, думая о тех пятнадцати минутах уединения, которые займет у нее дорога, и которые она проведет в долгожданном, так необходимом ей сейчас одино… — Эй, новенькая! Печально знакомый голос клюнул ее в спину, вынуждая замереть на незаконченном шаге. Мирай на миг прикрыла глаза, прося у богов терпения и мудрости, потому что и то, и другое понадобится ей с лихвой для того, чтобы не оплошать сейчас и усыпить чрезмерное любопытство Манджиро Сано. Да почему же он так прицепился к ней? Мирай просто не понимала его. Остальным одноклассникам не было до нее дела, если не считать бесившуюся от ревности Наоко и обиженную на нее отличницу Юми. Но этот парень, кажется, просто никак не мог оставить ее в покое. Коротко вздохнув, Мирай поджала губы и развернулась к нему лицом. Он стоял посреди коридора, одну руку небрежно засунув в карман штанов — Мирай только сейчас вдруг поняла, что на нем были обычные черные джинсы, а не школьные брюки, — а во второй сжимал упаковку злополучных салфеток, которые она демонстративно оставила лежать на своей парте. Да он издевается, в самом деле? — Ничего не забыла? — ехидно спросил он. Смерив его мрачным взглядом от носков потертых белых хайтопов до вьющихся светлых волос, собранных спереди резинкой, Мирай холодно процедила: — Нет. Манджиро собрал губы в трубочку и рассеянно похлопал упаковкой салфеток по подбородку, с умным видом покивав пару раз, будто обдумывал какой-то сакральный смысл в ее коротком ответе. Он больше ничего не говорил, но и не уходил, продолжая разглядывать ее с хитрым прищуром в темных глазах. Мирай его выражение лица совсем не понравилось. Он ее нервировал. Что ему надо от нее? Переступив с ноги на ногу, Мирай уже начала разворачиваться, чтобы уйти, посчитав их недоразговор оконченным, однако тут Манджиро снова подал голос: — Тебе внатуре так нравится этот мужик? Мирай застыла в полуразвороте, лихорадочно соображая, какой ответ будет сейчас самым правильным. Она помнила, как пристально он наблюдал за ней во время урока Масаямы. Да и ее откровенный флирт с учителем сложно было не заметить. И все же Мирай решила следовать своему плану держаться подальше от этого парня и продолжать косить под дурочку. — Не понимаю, о чем ты, — сдержанно проговорила она, всем своим видом показывая, что собирается уходить. Манджиро ее прозрачный намек начисто проигнорировал и скептически фыркнул, закатывая глаза. — Да перестань, все ты понимаешь. — Небрежно запихнув многострадальные салфетки в задний карман джинсов, он неспешно подошел к ней. Хмыкнул снисходительно-сочувственно. — Ты так стараешься ему понравиться, аж смотреть больно. Мирай почувствовала, как против ее воли к щекам приливает кровь, окрашивая их предательским румянцем. Вся эта ситуация и без его насмешек была для нее запредельно постыдной и унизительной. — Ну так не смотри, — огрызнулась Мирай, позабыв о всякой сдержанности, и тут же с досадой закусила разбитую губу. Проклятье! Она сейчас все равно что подписалась под своим намерением соблазнить учителя, и теперь Манджиро смотрел на нее с бесящей, триумфальной ухмылкой на лице. Мирай нахмурилась и сердито поджала губы. Нужно было проваливать отсюда поскорее и перестать его слушать, пока она не наломала еще больше дров. Манджиро тем временем уже подошел к ней и остановился напротив. Он был всего на полголовы выше нее, и Мирай вдруг поймала себя на абсолютно неуместной сейчас мысли, что с его ростом ей комфортно смотреть на него. С долговязым Юджи всегда приходилось задирать голову, и от этого вечно ныла шея. Пока она медлила, глупо теряя время, Сано склонил набок голову и приподнял один уголок рта в ленивой кривой усмешке. — А папочка знает, насколько у тебя специфические вкусы на мужчин? — с деланной небрежностью протянул он. — Что? — машинально и чересчур быстро переспросила Мирай, чувствуя, как взбирается по ее позвоночнику колючая дрожь. Почему он это сказал? Не мог же он… Нет, конечно же, нет. Манджиро Сано никак не мог узнать о ее приемном отце, не было никаких зацепок, способных привести его к этому знанию. Ведь ее лицо никогда не освещалось в медиа, Мирай почти все время находилась в поместье, вынужденно ведя затворническую жизнь под вечным надзором охраны. Она давно уже не посещала школу — ее образованием занимались нанятые главой клана учителя. И даже в эту треклятую школу ее зачислили под фамилией матери и дяди, которую Сакамото отобрал у нее в младенчестве, удочерив. Но почему тогда этот парень… Мысль зависла на середине, беспомощно оборвавшись, потому что в этот момент Манджиро вдруг неожиданно подступил вплотную к ней, наклонился и доверительно прошептал в самое ее ухо, обдавая кожу теплым влажным дыханием: — Или в кланах якудза у девчонок принято соблазнять своих учителей? Все мышцы окаменели, высохли, потеряли способность сокращаться — и Мирай застыла вросшим в пол изваянием. Манджиро тоже замер, так и не отстранившись: она чувствовала на своей щеке его тяжелое дыхание, от которого слабо шевелились ее выбившиеся из хвоста волосы. Нет, нет, этого просто не могло быть. Все оказалось еще хуже, чем Мирай подумала вначале. Манджиро вовсе не имел в виду Коджи Сакамото — строительного магната. Он имел в виду… Нет, невозможно. Совершенно невозможно! Он ляпнул наугад, точно. Ему неоткуда было узнать! Мирай не прокололась, она не прокололась… она не… она… … она допустила ошибку. Все-таки допустила. Манджиро видел ее пистолет в парке. Но этого все равно было недостаточно для подобных выводов! Он блефовал, просто ткнул пальцем в небо. Потому что если он не шутил сейчас, если он говорил всерьез… Мирай окатило фантомным кипятком от одной мысли о том, во что могла вылиться ее нелепая оплошность, и кто мог пострадать из-за ее опасной глупости. Снова. — Что за ерунду ты несешь? — прохрипела Мирай, с трудом выталкивая слова из пересохшего рта. Язык ощущался пыльным булыжником, обернутым наждачной бумагой. — Я знаю, кто ты такая на самом деле, — прошептал Манджиро ей на ухо, все так же стоя почти вплотную. Слишком близко. Мирай чувствовала тепло, исходящее от его тела, но оно не могло разбить холод, сковавший льдом все сосуды и вены под ее кожей. — И я знаю, кто твой отец. Приемный, да? Седьмой глава Мо… Мирай не дала ему договорить. Воспользовавшись тем, что Манджиро стоял так близко к ней, ухватила его за ворот школьного пиджака и, сыграв на элементе неожиданности, резко толкнула к двери туалета. Он запнулся о собственные ноги, потерял равновесие на секунду и сдавленно крякнул, нелепо взмахнув руками. Мирай же воспользовалась тем, что изловчилась выбить у него почву из-под ног — буквально — и грубо затащила его в туалет. Мужской, как оказалось, но и черт с ним — сейчас Мирай меньше всего волновало, что о ней могли подумать редкие задержавшиеся после занятий школьники, увидев ее выходящей из уборной для мальчиков. Втолкнув Манджиро внутрь, она быстро щелкнула замком на входной двери, а затем торопливо прошлась вдоль кабинок, проверяя каждую. Хвала небесам, в уборной они были одни. — Это вот так ты неприятностей не хочешь? — с сарказмом протянул Манджиро. Он расслабленно прислонился поясницей к столешнице с раковинами и с интересом разглядывал ее, скрестив руки на груди. Ну что за дурак! Неужели не понимал, насколько опасные вещи так беспечно слетали с его языка? Как можно было в открытую сыпать своими догадками в школьном коридоре, где их могли подслушать нежелательные свидетели? — Ты совсем больной на голову? — прорычала Мирай, теряя всякое самообладание. Она порывисто шагнула к нему, давя настойчивое желание в сердцах толкнуть его — понимала, что насилием сейчас уже ничего не решить. — Не исключено, — с какой-то странной, изломанной ухмылкой на губах пожал плечами Манджиро. Оттолкнувшись от столешницы, он сам шагнул к Мирай, вынуждая ее отступить. — Ты прямо разволновалась. Что, может быть, Мори-кай тебя в наказание запихнули в нашу убогую школу? Мирай открыла рот, намереваясь возразить ему, сказать хотя бы что-то, опровергнуть его слова, но так и не смогла, потому что его выпад пришелся слишком близко к правде. А Сано, будто прочитав эти сумбурные мысли в выражении ее лица, небрежно проронил: — Не пытайся отнекиваться, этот поезд уже ушел. Мирай вдруг почувствовала, как предательски подкашиваются ее вмиг онемевшие ноги, а силы неумолимо вытекают из одеревеневшего тела. Все напряжение, вся усталость, безнадега и нескончаемый стресс распустились внутри нее, словно ощетинившиеся шипами лозы терновника, оплетая и жаля внутренние органы. Она потеряла самообладание, надломилась. Так тщательно выстраиваемая броня и самоконтроль все-таки не выдержали давления — треснули, начисто стирая из ее сознания все наставления, все жестокие уроки, насильно полученные в Мори-кай. — Откуда ты знаешь? — прохрипела Мирай, принимая поражение, забыв отнекиваться и защищаться. — Птичка напела, — мило улыбнулся Манджиро, продолжая склоняться к ней и почти касаясь носками кроссовок ее черных кед. — Интересно, что же в этой гнилой школе забыла дочь босса якудза? Его дыхание теплым ветерком коснулось ее волос, и Мирай заставила себя поднять голову, посмотреть ему прямо в лицо. А в следующий миг ее накрыло удушающим, неконтролируемым порывом разрыдаться — безобразно, по-девчачьи, с соплями и подвыванием. Его глаза были такими черными: будто заполненные угольным дымом провалы, из которых на нее взирала бездна, тянувшаяся до самого ада. Что-то страшное было в этих глазах, жадное и возбужденное, что-то неуловимо знакомое ей. Она не десятки — сотни раз ловила на себе похожие взгляды: от приемного отца и от Юджи, желавших урвать для себя кусок ее души. Манджиро Сано тоже хотел именно этого? Хотел и для себя заполучить огрызок ее разоренной, изможденной души? И Мирай вдруг подумала, что если бы в эту самую секунду чья-то невидимая рука сдавила в кулаке ее сердце, навеки останавливая его, она приветствовала бы это небытие. Но она все еще была здесь: загнанный в угол слабый зверек, со всех сторон преследуемый кровожадными псами, желавшими оторвать от нее сочный шмат, каждый по своим причинам. В эту минуту Мирай с тошнотворной отчетливостью осознала всю свою беспомощность, почувствовала себя такой отвратительно маленькой, слабой, беззащитной и одинокой. Ей некуда было бежать. Ей некому было помочь. Ее загнали в ловушку эти бешеные гончие: ее приемный отец, Юджи, Тэтсуо Масаяма, а теперь еще и он, Манджиро Сано. Она устала. Она так смертельно, чудовищно устала. Глаза предательски обожгло. В груди мучительно заныло. Пальцы заледенели и меленько подрагивали. Мирай почти перестала ощущать себя, провалилась в черную яму внутри своего сознания — словно душа ее выпорхнула из тела свободной птицей и теперь наблюдала за своей пропащей оболочкой, ставшей ее тюрьмой. В полуобморочном состоянии Мирай с отрешенным удивлением ощутила, как размыкаются ее губы и наружу вылетает непрошеное, надломленное, побежденное: — Чего ты от меня хочешь? Голос жалко истончился, напитываясь ее болью, дрожал и ломался, пуская сети трещин сквозь каждое слово. Странно — сломаться сейчас должна была она, но от ее забитого, окрашенного тоскливой безнадежностью вопроса неожиданно дрогнуло что-то в лице стоящего перед ней парня. Черные дыры в его глазах, еще секунду назад засасывавшие в себя весь свет, схлопнулись, возвращая темным зрачкам осознанность и изгоняя из них тот странный голод, что скалился на Мирай из-под его ресниц. Он моргнул, будто только что очнувшийся ото сна человек, темные ресницы дрогнули, опускаясь — еще, и еще раз. Его лицо смягчилось, а уже через миг исказилось в болезненной гримасе. Внезапная растерянность и отголоски страха в его глазах ударили Мирай под дых своей неожиданностью. Еще секунду назад он смотрел на нее так хищно, а теперь… — Не знаю, — с исступленной, надрывной растерянностью в голосе прохрипел Манджиро. — Я… я, блять, не знаю. Не знаю, чего я от тебя хочу. Он вдруг весь странно ссутулился, поник. Казалось, тот невидимый вакуум, который только что вытягивал все силы и энергию из Мирай, резко переключился на него и теперь выпивал всю жизнь из его тела, сгорбившегося под грузом невидимой ей тяжести. На один короткий, необъяснимый миг Мирай вдруг прострелило совершенно безумной и неуместной мыслью, что в его внезапно осунувшемся и посеревшем лице она разглядела отражение той безысходности, которая высасывала из нее все соки ненасытной пиявкой. Мирай перестала понимать, что происходит. С ним было что-то не так. Она растерялась, не зная, как реагировать и что говорить дальше. Мозг будто закоротило, и в нем, искря неисправной проводкой, металась одна-единственная, усталая просьба-мольба. — Держись от меня подальше, — проскрипела Мирай охрипшим голосом, тоненько, едва ли не по-детски надломившимся на последнем слове: — Пожалуйста. Пожалуйста. Пусть он просто оставит ее в покое. И тогда останется жив. И тогда останутся живы близкие ей люди. А она выполнит свое задание и сделает вид, что тоже осталась жива. В конце концов, Мирай давно научилась мастерски притворяться. Сбегая из туалета, подальше от странно притихшего одноклассника, она исступленно молила всех богов и демонов, готовых внять ее мольбам, чтобы это все просто закончилось. И, наверное, кто-то из них все же внял ее молитвам — ведь Манджиро Сано действительно не пошел за ней.

***

Мирай закрыла глаза и устало опустила голову на пахнувшую стерильностью и лекарствами простынь, притерлась щекой к безвольной прохладной ладони, лежавшей поверх одеяла, будто бабочка, пришпиленная к кровати иглой капельницы. Ей нельзя было здесь находиться: приемный отец запретил появляться в палате, где вот уже третью неделю не приходил в себя Йоричи Такаяма. И все же этот его запрет сейчас был единственным, который Мирай осмеливалась нарушать. Без содействия Рен ничего не получилось бы, однако наставница помогала ей пару раз в неделю пробираться в палату и проводить там короткие, но такие драгоценные десять минут. Следы побоев уже сходили с лица Йоричи, но в первый раз, когда Мирай проскользнула сюда, она не сдержала слез, разглядывая ужасающие кровоподтеки и гематомы, до неузнаваемости исказившие черты ее дяди. Его очки лежали на прикроватном столике. Каждый раз, приходя к нему, Мирай заботливо протирала в них линзы, зная, как сильно Йоричи раздражали заляпанные стекла. И каждый раз, бережно возвращая очки на сиротливо-пустую тумбочку, она со страхом и тоской спрашивала себя, наденет ли когда-нибудь ее дядя их самостоятельно или же ему предстоит стать еще одним призраком, удерживавшим ее в этой темнице прочнее любых цепей. Мирай знала, что Йоричи ввели в искусственную кому, которая должна была помочь его истерзанному телу справиться с последствиями многочасовых пыток, которым подверг его Коджи Сакамото. В наказание ей. Йоричи не будет винить ее, Мирай знала. Посмотрит на нее ласково и устало, с бесконечной заботой в синих глазах, погладит по щеке теплой шершавой ладонью и скажет, что они со всем справятся. Вот только Мирай не справлялась. Обманывала саму себя, что держится, что не разваливается на части: от безысходности, от чувства вины, от чудовищной моральной усталости. Она тихонько шмыгнула носом и потерлась виском о неподвижную руку дяди. Сорванные с мясом ногтевые пластины только-только начинали заново отрастать на кончиках его пальцев, лишь совсем недавно переставших быть черными от кровоподтеков. — Если бы ты знал, Йоричи, — невнятно прошептала Мирай в его ладонь, с силой зажмуривая глаза. — Если бы ты только знал… Если бы он только знал, как ей тяжело. Какая нечеловеческая усталость пропитала ее душу и тело до самых костей. Как ей хотелось стать кем-то другим, стереть и переписать свою личность, в которой она была заперта без возможности избавления. Вернувшись в поместье вместе с Рен, Мирай всеми правдами и неправдами избегала Юджи, рыскавшего по дому беспокойным зверем, разыскивая ее. У нее не было никаких моральных сил выслушивать его после такого напряженного дня и терпеть его удушающие взгляды, которые каждый раз перекрывали ей кислород. На сегодня и так пришлось достаточно переживаний — Мирай вполне хватило стычки с Манджиро Сано. Да что не так было с этим парнем? Днем она ожидала от него чего угодно в ответ на свой беспомощный вопрос: шантажа, угроз, вымогательства — всего того, к чему она привыкла и среди чего росла, проведя всю жизнь в клане якудза. Подобное казалось Мирай наиболее очевидным исходом. Однако Сано ее… ошарашил. Поставил в тупик собственной растерянностью, с которой ответил ей. Мирай все еще помнила отчаянное, загнанное выражение в его темных глазах, когда она спросила его, чего он от нее хочет. И она видела в его испуганно расширившихся зрачках болезненную искренность. Он не врал. Но если он сам не понимал, что ему от нее надо, то зачем продолжал преследовать? Что им руководило? Мирай совершенно не знала его и не могла предположить, какие мотивы им двигали. Она в целом испытывала сложности в общении со сверстниками, ведь вот уже несколько лет единственным ровесником, с которым вынужденно находилась рядом, был Юджи. И его Мирай видела насквозь, знала наверняка, что им руководит. В отличие от Юджи, Манджиро Сано был неизвестной величиной. И проблемой. Он стал очень, очень серьезной проблемой и, кажется, сам не понимал, какой опасности подвергал себя своим безрассудным поведением. — Я не знаю, что мне делать, Йоричи, — прошептала Мирай в неподвижную руку дяди. — Если бы ты мог открыть глаза и подсказать мне, как делал это всегда. Если бы… — Гортань сдавило болезненным спазмом, и Мирай натужно сглотнула, заталкивая назад в горло колючий ком из слез и сожалений. Хрипло выдохнула: — Пожалуйста, не оставляй меня… Ее десять минут почти подошли к концу. Сегодня Коджи Сакамото не было в поместье: он уехал в Киото на встречу с главой местного клана и будет отсутствовать пару дней. Мирай благодарила небеса за эту нежданную передышку. Но, тем не менее, она прекрасно понимала, что отведенное ей время на исходе. Все должно случиться на этой неделе. Она выполнит свое задание. Уже через несколько дней. Язык облепило горечью, и Мирай поморщилась, с трудом сглотнув. Тошнота не изменит того, через что ей предстояло пройти. Этого ничто и никто не изменит, и Мирай знала… Неожиданный грохот за окном и отрывистые, резкие мужские голоса разбили стылую тишину помещения, в котором она затаилась испуганной мышкой. Кто-то обнаружил, что она пробралась сюда? Это было первой панической мыслью Мирай, на смену которой пришел лихорадочный порыв скорее сбежать в свою комнату, под укрытие ее мнимой безопасности. Но уже через миг разум Мирай вновь включился, подтягивая за собой вернувшую себе уверенность логику. Нет, если бы причиной переполоха было ее проникновение в палату к пленнику-пациенту, охрана Мори-кай была бы уже здесь, в коридоре, но никак не во внешнем дворе поместья. Бросив последний взгляд на дядю, Мирай поднялась и осторожно вышла из палаты, на цыпочках прокралась по пустому коридору и вышла к главной лестнице, ведущей из особняка во внешний двор. Здесь звуки были громче, какофония голосов — отчетливее и тревожнее. Да что здесь происходит? Может быть… на поместье напали? Седьмой глава Мори-кай имел достаточно врагов, готовых отважиться на такой рискованный шаг в его отсутствие. — Кто ты такой? — донесся до Мирай рычащий голос Юджи, отчетливо выделяющийся на фоне хриплой ругани охраны. — Что забыл здесь? Отвечай! Одолеваемая дурным предчувствием и внезапным волнением, Мирай тихонько спустилась по лестнице, следя за тем, чтобы остаться незамеченной, но тут же споткнулась от неожиданности, услышав голос, который никак, просто никак не мог раздаться на территории поместья ее приемного отца: — Отвечу, если дашь мне вставить хотя бы слово, истеричка. Пол дрогнул и поехал куда-то под ногами Мирай, вмиг растерявшими все кости и превратившимися в бесполезное желе. Ошибки быть не могло. Там, на улице, окруженный охраной якудза и нависшим над ним кипящим от ярости Юджи, стоял дурацкий, невозможный, совершенно безумный Манджиро Сано. И — мертвый. Потому что своим безрассудным проникновением во владения Мори-кай он абсолютно точно подписал себе смертный приговор.