1. После бури

Наконец, все уладилось. Даже странно дышать более свободно. Сирены в голове, казалось, наконец перестали надрываться. Бешеный гул, который продолжал звенеть даже глубокой ночью, исчез. Наступила тишина, такая, что даже стало не по себе. Несколько часов назад босс сообщил мне, что со Спарксом покончено. Смешно, но я даже не спросил подробностей. Достаточно было знать, что этого мерзавца больше нет. Помню, давно думал, что такие, как он, умирают не полностью. Они остаются ядом, который растекается по тем, кто выжил. Спаркс был не просто проблемой для «Сакта», он был проклятием. И хотя сейчас мы выжили, зловоние его действий все еще витает в воздухе. Теперь нам придется разгребать последствия этого дерьма: дележка территорий, ссоры между остатками от «Пастухов ада», ответы полиции… Все это давит, и конца не видно. Мне кажется, что даже босс был рад избавлению от него. Батч, конечно, не образец добродетели. Но в сравнении с этой тварью он просто святой. Хотя… за последние месяцы работы сильно прибавилось. Как только я понял, что Спаркс позади, ко мне пришло другое ощущение. Никакой радости, только странная пустота. Я столько раз представлял этот момент, цеплялся за него, как за цель. Мечтал о тишине. Но что это, если не новая форма вакуума? Никакая победа не возвращает то, что ты потерял. Что теперь? Что делать? В глазах расплываются отчеты, которые мне надо было закончить еще вчера. Стиви и я выжимаем последние силы, но толку от этого мало. Нужно быстро закрыть вопросы с копами и на этот вечер увести себя в режим паузы. Хотя бы попытаться. Я закрываю глаза на секунду, чувствуя, как через вену медленно ползет усталость. Буквы плывут, стираются, превращаются в месиво. А дома никто не жд… Точно! Молли. К черту! Я совсем забыл про нее. Сестра Майка сидит в моей квартире с самого начала этой мясорубки. Уязвимая. Выбита из реальности. Наверное, думает, что я о ней вообще не помню. И будет права. Интересно, как она? — Клиффорд Брайан, все хорошо? — голос Стиви выводит меня из раздумий. Он смотрит с легким беспокойством, при этом продолжает разбирать отчеты и составлять списки. Нет, Стиви. Не все хорошо. Уж поверь. Куда уж хуже. Я вынимаю из себя натянутую, автоматическую улыбку: — Все путем, как всегда. Ему не нужно знать, что происходит у меня в голове, душе. Мы не друзья. Ни я, ни он. Мы терпим друг друга из-за обстоятельств, которые никто не в силах изменить. Стиви — прирожденный офисный клерк, поэтому сидит в архиве не вылезая, а я боец вынужден возиться с бумажками и выступать в качестве посредника в переговорах. Но меня почти выворачивает от этой рутины. Я не могу больше думать обо всей этой ерунде. Все в прошлом. — Я ухожу. С меня хватит! — бросаю резко, пытаясь встать. Но все переходит в нелепость: правая нога с протезом подвела в самый неподходящий момент. Скрип металла, мгновение неуверенности — и я теряю равновесие. Без особой грациозности возвращаю пятую точку обратно на стул. Черт. Не рассчитал. Надо бы смазать детали. Рядом послышится еле сдерживаемое фырканье. Это, конечно, Стиви. Я поднимаю голову и улавливая его взгляд. Он даже не пытается скрыть ухмылку. Привычно делаю вид, что мне все равно. Сморщившись от легкого раздражения, бросаю короткое: — Очень смешно, — пробую упрекнуть его, но голос звучит скорее как усталая констатация факта. На это не следует никакого ответа. Он просто смотрит, будто ждет, что я зачем-то перед ним оправдаюсь. А может, ему и так все понятно. Я опускаю взгляд на правую ногу. Проклятая штуковина. Протез, который должен быть частью меня, все еще кажется чужим. Иногда кажется, что он для меня такой же, как я для себя: чужеродный, неудобный… ненастоящий. Прошло достаточно времени, чтобы научиться скрывать его для остальных. Но когда силы на исходе и доходит до предела, скрыть эту слабость не получается. Впрочем, в «Сакте» почти все знают о моем изъяне. Никто ничего не говорит — да и зачем, если я сам не позволяю никому об этом лишний раз напоминать. Гашу мысли и снова поднимаюсь. На этот раз осторожно, шаг за шагом проверяя, выдержит ли это дурацкое железо или подведет снова. Череда событий полностью выбила меня из колеи — я совершенно забыл обслужить детали. Черт, а еще усталость сказывается. Голова тяжелая, как будто заполнена свинцом, а мысли уже путаются, едва обретают форму. Каждый шаг, каждое движение дается как-то через силу. Но нужно держать себя в руках. Пока держать. Протез снова коротко скрипнул в суставах. Вот что получается, когда забываешь о его нуждах. То ли металл, то ли я сам подводим друг друга. — Ты сможешь доехать? — спрашивает Стиви, и в его голосе звучит что-то странное. Забота? От него? Неожиданно. Я внимательно смотрю на Стивена. Он серьезен. И это злит меня еще больше. — Что, хочешь будто принцессу увезти с бала? — почти выплевываю я с язвительной усмешкой. — У принца-то карета есть? Или хотя бы права? Слова вылетают, едкие и колючие, и я сразу чувствую, как жар злости наполняет грудь. Это раздражение направлено вовсе не на Стиви. Это я так вымещаю злость на себя же, за усталость и слабость. Но кто подставился под удар? Конечно, он. Стиви молчит, но его взгляд становится более тяжелым. Он даже не делает попытки ответить. Просто смотрит на меня. И почему-то это бесит еще сильнее. Мне хочется продолжить, но я заставляю себя остановиться. Великодушный жест, Клифф, действительно. Вместо этого отвожу взгляд, чувствуя, как горечь оседает где-то в горле. Черт. Слишком много злости, слишком много усталости. Все смешалось в эту удушающую кашу, в которой уже невозможно разобрать, кого или что я ненавижу больше всего в данный момент — себя, протез или обстановку вокруг. Я покидаю наш маленький кабинет, заваленный бумагами, молясь, чтобы никто не встретился на пути. Лишний разговор сейчас меня точно доконает. Спускаюсь на парковку под скрип шарнира на стопе протеза. Кажется, сегодня меня ждет масса унижений. Наша подземная парковка — место, куда редко заглядывают даже члены банды. Чаще его забивают хламом, чем ставят машины, но для меня здесь припрятан мой старый личный секрет от мира. И вот он — мой Додж. И жаль, что ты не тот самый секрет. Мой чертов кусок гордости. Черный. Мощный, как глоток свободы. Блестящие линии, агрессивный взгляд фар. Машина-хищник, воплощение силы. В рыке мотора есть то, чего так остро не хватает мне самому. Машина, чтобы чувствовать себя нормальным. Как будто ничего не произошло. Нога будто заклинивает, протез скрипит и напоминает, что я пытался забить на ограничение. Черт бы с ним. По-прежнему выбираю Доджа. Мне нужны хотя бы видимость контроля и сила. Но внутри все сжимается. Это плохая идея, я знаю. Смогу я вообще нормально завести и поехать? В тени моего прекрасного Доджа, короля дорог и душевного равновесия, притаилось ржавое ведро-минивэн Фольксваген, которое бы просто обозвали мусором, но для меня стало последним пределом реальности. Личное напоминание о том, кем я стал. Никакой силы. Никакого блеска. Только необходимость и честность в самом удручающем ее проявлении. Этот кузов, помеченный ржавчиной, только и умеет, что кричать о моей слабости: ручные рычаги вместо педалей, поддерживающие каркасы, которые я сам вмонтировал, сидя с бутылкой виски. Прямо памятник моей разбитой жизни. Черт… Ладно. Головой понимаю, что сегодня Додж не вариант. Но с этим пониманием приходит едкая горечь. Фольксваген. Сегодня — всего лишь чертов минивэн. — Черт, я не хочу, — прохожу мимо моей души, прямиком к ночному кошмару. Скрипучая дверь открывается, как всегда, не вовремя напоминая всем вокруг — что-то здесь точно не так. Я влезаю внутрь, чувствуя, как каждая мышца моего тела сопротивляется этому решению. Это неправильно. Подло. Только вот выбирать, как оказалось, нельзя. — Прекрасно, просто прекрасно, — бурчу себе под нос. — Еще одно утро в «доме инвалидов на колесиках». Захлопнув дверь, я пару секунд просто сижу, глядя в лобовое стекло. Почему трещина на нем начинает раздражать только сегодня? Как будто заговор против меня. Наконец-то завожу двигатель, и тот отвечает грубым, ленивым рыком. — Ну что, старина, — говорю я ему. — Потянем друг друга в этот день? Или ты сегодня первый сдашься? Ответ, как всегда, один: тишина. Чертов Фольксваген. Я веду машину, стараясь не привлекать внимания к этому ржавому ведру. Открытые дороги — совсем не то место, где мне хочется препираться с миром. Лишние взгляды на старика действуют как нож по нервам. Вместо того чтобы чувствовать себя хозяином ситуации, я выгляжу как очередной несчастный, пытающийся спрятать разбитую жизнь под капотом, который вот-вот развалится. Я избегаю остановок на светофорах, где можно встретить любопытные взгляды. Лавирую между дворами как угодно, только бы остаться невидимым. Раздражение съедает изнутри, и каждый рывок на уклоне, каждый скрип подвески только усугубляет эту горечь. Подъезжаю к дому. Ключами в замке снова приходится раздраженно щелкнуть пару раз, пока эта сарайная дверь не захлопнется. От машины до подъезда — сквозь зажатые зубы ругательства сгорают, не долетая до улицы. Но легче не становится. Непонятное раздражение и жалкое чувство нарастают, и я ненавижу себя за каждую минуту. Перед квартирой делаю паузу. Навожу порядок в мыслях, делаю глубокий вдох. Молли. Она ни при чем. Я не имею права перекидывать это дерьмо на нее. Если сорвусь, то чем вообще стану лучше тех, кого презираю? Не торопясь, открываю дверь, стараясь оставаться спокойным. Встречает меня тишина. Это неожиданно — я почти ждал, что услышу какое-то движение, звук ее шагов, но ничего. Только тихое, почти незаметное дыхание квартиры. Такое чувство, что она опустела. На миг я даже замираю на пороге, пока из кухни не доходит знакомый аромат. Картофельная запеканка. Она сводит с ума по-настоящему, как в первый раз. Живот тут же подсказывает, где у меня на самом деле проблемы: «злишься, просто давно не ел». Остатки раздражения улетучиваются под натиском голода. Попытка сохранить привычное раздражение проваливается и ускользает, уступая человеческой потребности. И все же, прежде чем идти за едой, мне нужно найти повара. Прохожу в гостиную тихо, больше из привычки, чем из необходимости, и сразу замираю на пороге. На диване, свернувшись, как маленькая девочка, и поджав под себя ноги, спит Молли. Плед сбился к поясу, ее плечи полускрыты, а мягкий свет скользит по волосам, создавая какие-то невозможные тени. Она выглядит так же хрупко, как тогда при первых наших встречах, но сейчас… сейчас в ней есть что-то иное. Я осторожно делаю шаг ближе, будто боясь разбудить ее, и неосознанно замечаю, каким отчетливым стало ощущение, что она прячется от всего мира. Будто даже во сне ее тревога не отпускает. Мне вспоминается наш последний жесткий разговор. Та сцена — ее прощание с Майком — настолько въелась в сознание, будто это произошло вчера. Ее лицо. Как она стоит перед изуродованным телом брата, было совершенно пустым. И в тот момент я понял: Молли перестала быть сама собой. Что-то в ней умерло тогда. Часть души, возможно, большая часть, просто исчезла, как свет меркнет в погасшем фонаре. Казалось, мир полностью разрушился. И я тому был свидетелем. Не могу забыть этот взгляд. Потому что в нем не было ни ужаса, ни гнева, ничего-то с человеческими эмоциями. Она смотрела так, как смотрят мертвые. Сейчас ее лицо лишено той резкости. Оно смягчилось во сне, как будто на время дало передышку от всего, что окружает. Теперь Молли выглядит по-другому: уязвимой, сломанной, но… настоящей. Без пустого выражения мертвой куклы, какое я видел в тот день. И это каким-то образом цепляет меня, что ли. Возможно, слишком сильно. Стою здесь, как дурак, окидывая взглядом ее силуэт, улавливая каждую мелочь. Чуть подрагивающие во сне пальцы. Легкая хмурость бровей. Смотрю — и понимаю: она симпатичная. Чертова Молли. Я всегда твердил себе, что чувствую к ней лишь чувство жалости. Она просто младшая сестра придурка Майка, которой я даровал прощение за ошибку брата. Провожу рукой по лицу, пытаясь вернуть себя в реальность. Это мой старый жест. Он всегда помогает хотя бы немного привести мысли в порядок. Но сейчас не помогает. Её спящее лицо словно открывает что-то во мне, ломая изнутри. То ли разрушая мой самоконтроль, то ли ставя еще больше стен. Что бы это ни было, я просто стою и думаю об этом. Это слом. Или, может быть, наоборот, начало чего-то. Осознание этого раздражает и пугает меня одновременно.