I.

Ты дерево — и потому молчишь?

Но, если так, откуда

Для бегства эти легкие стопы?

«Зачем, скажи, о Дафна…», Джамбаттиста Марино (1569-1625)

Парадная зала палаццо Фиррао была создана так, чтобы отражать блистательный свет посещавшего ее столичного общества, и прекрасно справлялась со своей обязанностью. Мягкий гул голосов и оркестровая музыка, играющая один танец за другим, не давали ночной тишине усыпить даже самых почтенных матрон, следивших за своими дочерьми. Позолоченая лепнина, сверкавшая высоко над головами танцующих, вторила орнаментам роскошных дамских украшений, глянцевый перелив тканых обоев — шелковому блеску бальных туалетов, начищенный до блеска паркет отражал и множил каждое из изысканных, наполненных двойным смыслом движений гостей, будь то наклон головы или движение веером. Зеркала создавали иллюзию, будто в несколько раз больше свечей окутывают анфиладу таких же балов, а в них двоятся кокетливые смешки юных сеньор и их кавалеров. Высокие колонны цветного мрамора подпирали плафон al fresco с изображением парящих среди лазурного небосвода и мягких облаков небожителей. Иллюзия двоилась, однако, не только в зеркалах, но и в воображении Франчески Новеллы Бароне, графини ди Альдебрандини, которая впервые за двадцать лет своей жизни сменила тихое торжество вечерней службы на нарядный светский бал. В ее родной деревне, которую она оставила всего около недели назад, стоило плотной южной ночи опуститься на скалистые земли деревни, в большом храме тоже зажигали множество свечей, и вместо палитры красок многочисленных картин оставались только свет и тень, золото храмового убранства и тьма в альковах под высокими окнами. Нова — таково было домашнее имя, куда привычнее Франчески, коей именовалась едва ли не каждая женщина в славном графском роду ди Альдебрандини вопреки пожеланиям матерей — помнила, как в это же время стояла долгие минуты коленями на деревянной скамье, со взором, обращенным на погруженный в тень апсиды алтарь. Как, отвлекшись от мессы, порядок которой был ей известен вплоть до интонаций в распеве падре, скользила взглядом по каннелюрам колонн и упиралась взглядом в расписной потолок, как будто могла найти меж неподвижных облаков хотя бы знак, что Бог слышит ее… Но сейчас вместо смиренных святых с потолка на нее смотрели античные идолы, которые, казалось, окончательно избавились бы от соскальзывающих с белых тел распахнутых одежд, если бы художнику дали свободу воли. Впрочем, с чем еще Нове было сравнивать новые впечатления от развлечений беспечного света? Крайняя набожность преподавалась в ее семье как второй язык, даже раньше латинского. Род ди Альдебрандини был частью одного из старейших итальянских семейств, кто мог бы похвастаться тем, что праведники их фамилии были в числе тех, кто читал первые песни Комедии Данте и кого стремились отравить вероломные Борджиа. Среди ветвей ди Альдебрандини были и герцоги, маркизы, бароны, пусть и в большинстве своем прервавшиеся к моменту рождения Новы. Графский титул ди Альдебрандини был единственным в южных землях и самым влиятельным среди своих родственников. Не последнюю роль в избавлении древа от его цветущих ветвей сыграли драматические события переломных эпох. Войны главных европейских монархов, республиканские восстания, изгнания королей и их триумфальные — и часто кровавые — возвращения докатились даже до Неаполитанского королевства. Может быть, поэтому, когда мать Новы умерла от родильной горячки, Бартоломео Бароне не женился повторно. Сложно было выехать из поместья на поиски супруги, не попав в исторические события и не оставив там имя, имущество и жизнь. Но, может быть, потому что когда-то давно только обязанность продолжить род удержала Бартоломео от клерикальной карьеры, и он, отдав долг предкам появлением дочери, с облегчением заперся в уединении своей усадьбы и посвятил себя служению Господу. Когда же политические страсти утихли, и в новообразованном Королевстве двух Сицилий под управлением Бурбонов вот уже больше пяти лет царил мир и относительный — по южным меркам — порядок, Нову отпустили в Неаполь только затем, чтобы выйти замуж, воспроизвести на свет наследника для передачи ему титула и акров плодородных графских земель, и остаток жизни провести в роли богобоязненной жены. Могло бы все, конечно, решиться, как в славном прошлом, в письмах да обменах портретами, если бы не вмешательство маркизы Веспер Джензано, сестры покойной матушки Новы. Племяннице в избытке досталась скопленная за время разлуки щедрость и тоска по потерянной в том прискорбном браке сестре. Даже сейчас на балу взгляд, который Нова чувствовала на своей спине, был не привычной ей строгостью родителя, готового предотвратить юношескую беззаботности; а, наоборот, выжидание момента для толчка Новы к грани, за которой начинается эта самая юность. Вот только Нова и земли под ногами не ощущала. Неаполь, один из самых больших городов Европы, поражал даже бывалых путешественников своим шумом, древней красотой, вульгарностью, разнообразием, и взрывающийся почти каждую ночь Везувий был будто смертоносный фейерверк постоянной ярмарки жизни; что уж говорить о затворнице, которая ко всему прочему оказалось в центре внимания высшего общества. Монашеская праведность ее отца была притчей во языцех, и дочь его должна была быть по меньшей мере ангелом — глотком свежего воздуха среди напудренного разнообразия неаполитанской публики. С Новой за эту неделю говорили больше, чем за всю жизнь. От нее ждали впечатлений о новой театральной постановке, делились сплетнями о людях, которых она не знала, или спрашивали мнения о популярном назидательном романе, а она не знала, как сказать, что даже чтение книг из домашней библиотеки заслуживало порицания в доме Бароне. Словом, светская жизнь, праздная и бессмысленная, столь презираемая и избегаемая ее отцом, теперь уверенно вела Нову в танце, от темпа которого у нее мутнел рассудок, плыло перед глазами и не хватало воздуха для нового вдоха. И она могла только зацепиться за какую-нибудь знакомую деталь, как за прутик, ведущий к крепкому стволу и корням прошлого существования. Такими деталями и являлись ускользающие образы монотонных церковных служб, римской архитектуры, живописи, даже если полуобнаженные небожители в облаках были не похожи на ее одухотворенных святых. И как часто такая Нова казалась своим собеседникам отстраненной, невежественной, незаинтересованной и неинтересной. Она разочаровывала тех, кто рассчитывал познакомиться с прекрасной глубоководной жемчужиной, и знала это — видела, как постепенно опускались уголки губ говорящих с ней людей. Отец дал ей подходящее для дворянки образование, но не добавил ни хлебной крошки сверху необходимой для пропитания порции. Нова не выдерживала конкуренции в танцах, разбиралась лучше в католических хоралах, нежели в современной музыке, и имя Паганини у нее ассоциировалось только с бранью гостившего у них в усадьбе кардинала, что называл скрипача-виртуоза «поганым прелюбодеем» прямо при юной графине. Теперь Нова стояла в бальной зале одна, отсчитывая в уме ритм чужих вальсов и сжимая в пальцах цепочку висящей на поясе абсолютно пустую бальную книжку. — Донна Нова, — раздался рядом голос соседа и приятеля Веспер — дона Шена, первого знакомого Новы в Неаполе. Англичанин, путешественник, сделавший состояние на торговле с Китаем (в том числе опасных поставках опиума), знаменитый эксцентрик и писатель, на склоне лет он по одним ему известным соображениям решил поселиться в Неаполе. Шен удивлял публику длинными волосами, загорелым лицом, показывал в мужских клубах наколки, сделанные в азиатских портах в качестве доказательства своей храбрости, и завораживал хлесткими рассказами о своих приключениях. То, что он находил компанию Новы интересной, тоже можно было бы отнести к проявлениям его экстравагантности — по крайней мере, так рассуждала Нова. Впрочем, он мог просто жалеть ее, приходила она порой к горькому выводу. В любом случае, приятельскую симпатию его она встречала взаимностью — его ошеломляющая прямолинейность была ей милее светской двусмысленности. Очень быстро за внешной сухостью, граничащей с грубостью, Нова разглядела пытливость, разборчивость и редкую для людей с подобной биографией искренность. — Донна Веспер говорила, что вы не поклонник балов. — Нова с любопытством склонила голову, когда Шен остановился рядом с ней, явно надеясь на разговор. Или, вероятнее, спасение от разговора с некоторыми из гостей. — Не люблю быть предсказуемым. А где все кавалеры? Почему они не обступают вас, умоляя подарить вам свои ухаживания? — Только ирония в его голосе отвела болезненный удар от сердца и самолюбия Новы. Шен издевался, но явно не над ней. — Я всех спугнула. — Отличная тактика. Вы танцуете контрданс? Могу ангажировать вас на тур этого утомительного предприятия? — С радостью. Контрданс планировался во втором отделении, но Нова даже не пошевелилась, чтобы записать его имя в бальную книжку — уж имя единственного кавалера она точно не забудет. Настроение прояснилось: по крайней мере, она не проведет весь бал без единого танца. Когда оркестр сыграл последний протяжный финальный аккорд танца, толпа гостей пришла в новое движение — перемешивались пары, образовывались новые приятельские компании; Шен отвернулся, ища глазами кого-то из знакомцев, и Нова тоже развернулась к залу — и тут же застыла, пригвожденная к месту пронизывающими стальными глазами необычного молодого человека. Он зашел только что, и взгляды их пересеклись, стоило ему лишь показаться на пороге. В глаза Нове бросились внушительный рост и военная стать, подчеркнутая мундиром из синего сукна. Вышивка на воротнике и золотые эполеты сияли в свечном полумраке торжественным украшением и отражались от по-южному темной кожи, выточенной челюсти, крупных черт лица с высокими скулами и неестественно светлыми лисьими глазами, что, кажется, еще сильнее прищурились, глядя на Нову. Она сама не заметила, как в груди сдавило от их завораживающей силой. Некоторым ее реакция могла напомнить поведение зайца перед рысью, но ни страха, ни желания сбежать она не ощущала; напротив, нечто совершенно противоположное. Оттого она не заметила, что вошедший был не один. Из-за его плеча вышел его приятель в бальном светском фраке, что-то прошептал ему на ухо, проследил за серебряным взглядом. Но явно не счет Нову достойной пристального внимания, потому что через секунду хлопнул офицера по плечу в свободной манере и прошел вперед. Надо сказать, что мужчины почти не впечатляли Нову, коль скоро она почти всю жизнь была окружена миром своего отца — стражей усадьбы, священнослужителями, знатными гостями, среди которых мало кто путешествовал с семьями. Разговоры, свидетелем которых она становилась, больше подходили мужским клубам или собраниям братства: среди вопросов политики, философии, просвещения и современных нравов, министерских назначений, а также интриг монарших домов и высоких инстанций почти не оставалось места для практики светских кьякьерата. Оттого солдаты, порой ищущие ночлега в деревне, или рекомендовавшиеся графу офицеры, скорее тревожили Нову — для нее они не выходили со страниц сентиментальных поэм, но приносили в своих льняных котомках новую войну. Зато интерес к мужскому полу тлел в ней, как нечто само собой разумеющееся — ведь ей суждено будет стать чьей-то женой, что бы это ни значило; но слишком яркие искры она тушила сама, испуганно и быстро, прежде чем успевала их осознать. Нова поступила так и сейчас, затолкав этот интерес поглубже, одним тяжелым вздохом будто придавливая его куда-то к ребрам, подальше от сердца. Всего лишь поверхностное впечатление от необычной внешности; ей придется еще не раз пережить такое, встречаясь с новыми людьми. — Как всегда, не может обойтись без эффектного появления, — процедил Шен, будто подтверждая ее мысли. — Не видела его прежде. — Видимо, Константино стоило трудов уговорить его выйти в свет. Видите ли, репутация данного джентльмена, — Шен, с его беглым итальянским, все еще называл мужчин своего статуса на английский манер, — идет впереди него. Я предупреждаю вас, чтобы вы не были опрометчивы, как… вот да, они, — добавил с усмешкой, глядя, как несколько матрон повели своих дочерей и воспитанниц знакомиться с новым гостем. — Знакомство с ним предосудительно? Шен отправил в Нову колкий взгляд — возможно, первое проявление недовольства в ее сторону за всю неделю их знакомства. — Донна Нова, не спешите судить людей по их знакомым. Особенно в наше время, когда королевские режимы меняются так же быстро, как мнения честных людей, — пробормотал он, возможно, не для Новы, а для себя. — Я отказываюсь пересказывать пустые слухи, однако хочу напомнить — чтобы хищник в пылу охоты не задел вас когтями, не стоит приближаться к нему слишком близко. Достаточно смотреть со стороны. Нова задалась вопросом, о какой охоте идет речь, но догадка тут же пронзила ее — ту же, что и она. Вошедший офицер, вероятно, оставил годы юности на военной службе и теперь желал найти себе жену. Нове захотелось заметить в ответ, что она тоже в этом лесу на охоте, но тут же осеклась — она-то стояла посреди пустыря без единого намека на жертву. Ее охота явно была провальной, когти затупились о безлюдные скалы под окнами ее родного дома до того, как Нова успела дебютировать в качестве хищницы. И, глядя на чужой пир, могла только планировать свою голодную смерть. Впрочем, когда рысь значительно проредила ряды зайцев и тетеревов, прочие хищники потянулись к остаткам, среди которых Нова оказалась чуть привлекательнее, чем ей бы хотелось. Она все-таки взяла в руки книжку, записывая вальс и польку, и говорила, что прогулка по набережной Кияйя обязательно состоится, если на то будет одобрение ее тетушки. Нова без труда приветствовала каждого подошедшего по имени и титулу; но скажи ей закрыть глаза и описать их внешность, она смогла бы вспомнить только одно — то, что так и осталось скоротечной, но яркой грезой, привидевшийся ей в непривычной тишине между программой оркестра. Лицо, которое могло бы быть музыкой, отлитой в бронзе Паганини от ваяния, который тоже обязательно бы заработал брань от кардинала за излишнюю чувственность своего искусства. И тем сильнее было ее удивление, когда это лицо вдруг возникло перед ней наяву. Серые глаза теперь смотрели сверху вниз, и их холодный свет казался куда приветливее вблизи. Веспер тоже стояла рядом, и в первую очередь мужчина наклонился к ее руке, едва касаясь губами белой перчатки. Следом настала очередь Новы. — Донна Бароне, — официально обратился к ней Шен. — Позвольте представить вам — шевалье Люсьен де Дион. Люсьен, позвольте представить вам — графиня Франческа Бароне. Ее пальцы едва ли не утонули в его ладони; его хватка была чуть крепче, чем требовало галантное придерживание руки при поцелуе. Видимо, служба огрубляла даже французов. — Каких жертв стоило герцогине Мариджилано вытащить не одного, а сразу двух презирающих свет отшельников в высший свет? — Веспер инициировала беседу с непринужденностью, свойственной опытным светским дамам. Причем представление и разговор проходили на итальянском. — Расскажите, чем она подкупила вас, шевалье. — Напротив, маркиза, она воспользовалась вашими секретами. Разве я хоть раз отвечал отказами на ваши приглашения? — добродушно парировал Люсьен. — Я буду ждать их и впредь. На этих словах он снова обозначил свое внимание к Нове легким поворотом головы: недостаточно прямо, чтобы грубо сменить собеседника, но и предельно явно подчеркивая двусмысленность своих интенций. Воспитание удержало Нову от вопросительно вздернутой брови: в присутствии двух — настоящего и самопровозглашенного — опекунов Нове не предполагалось ни оценивать отпущенные в ее сторону намеки, ни уж тем более давать самостоятельный отпор. Однако именно это присутствие свидетелей и придавало наглости Люсьена оттенок признания. Как будто бы он предупреждал. Его дерзость опалила Нову, наверное, румянец зажегся на девичьих щеках, но она не смутилась; годы подле отца, осуждавшего любые человеческие страсти, научили самообладанию. Да и от Люсьена все еще было сложно оторвать взгляд — даже для того, чтобы стыдливо его потупить. И чем дольше она смотрела, тем шире улыбался Люсьен. — Вынуждена вас предупредить — впредь я буду приглашать на свои вечера больше импровизаторов, — продолжала Веспер, словно не замечая или не желая пресекать явный интерес молодых людей друг к другу. — Я не хочу, чтобы моя племянница скучала в нашем добром, но явно лишенном светских талантов обществе. Завершило шутку угрюмое «Помилуйте!» от Шена, но ни Люсьен, ни Нова не засмеялись, потому что именно в этот момент он вдруг обратился к ней: -Графиня, позвольте ли пригласить вас на вальс? Внутреннее смятение не отразилось на ее лице, наоборот, она улыбнулась, хотя сердце рухнуло вниз под весом разочарования. Нова потянулась к книжке, чтобы открыть ее из вежливости, потому что знала: там занято всего три строчки тремя господами, что подошли к ней скорее из чувства внутреннего долга, чем искреннего желания; и на одну из этих строчек претендовал Люсьен. — Сожалею, шевалье, но меня уже ангажировали на этот танец. Он тут же выпрямился, и дистанция личного разговора превратилась в отстранение. — Вот как. — Подумав, Люсьен добавил с внезапной откровенностью. — Какая ирония: это мой единственный свободный танец. Alaguerrecomme à laguerre, n'est-ce pas? И, кивнув на прощание спутникам Новы, развернулся на месте и скрылся в толпе публики. — Всего один отказ превратил нашего приятеля Люсьена в настоящего пылкого итальянца, — едко заметил Шен и заслужил одновременную реакцию от Веспер и от Новы: — Не паясничайте, прошу! — Но что я сделала? Проигнорировав Веспер, Шен наклонил голову к Нове: — Вы в самом деле настоящая энигма, донна Нова. Это был комплимент для ушей любого, кто мог бы оказаться рядом, но Нове показалось, что глаза мужчины, видавшего слишком многое, теперь заметили в ней то, что она не хотела никому показывать. Может быть, Шен давно подозревал ее, ведь его циничность часто откликалась Нове совсем не так, как должно было бы прекрасному цветку, выросшему у церковной стены. И теперь червоточина, живущая у нее в сердце, отравляющая ей душу, проступила на лиловом муслине ее платья. Потому что Нова была лгуньей. И однажды решив перестать лгать самой себе, была вынуждена теперь постоянно лгать всем остальным.