II.

О, ласточка! Свой дом тебе открыл я.

Сядь рядом, отдохни от суеты,

Сомкни свои натруженные крылья.

Ну, разве я не странник, как и ты?

«Ласточка (К мадемуазель де Виньи)», Альфонс де Ламартин (1790-1869)

Нова родилась в 1810 году, в годы, когда Бурбоны были изгнаны из Неаполя, Наполеон провозгласил своего лучшего маршала, дуэлянта и повесу Иоахима Мюрата королем этих земель, и новые военные конфликты вспыхивали каждые пару лет — с австрийцами, англичанами, русскими, между республиканцами и консерваторами, между лаццароли и солдатами, между каморрой и революционерами. В то время дорога из Рима в Неаполь считалась самой опасной в Европе, и любой, кто садился в дилижанс, в лучшем случае готовился распрощаться с имуществом, в худшем — присоединиться к трупам, что часто оставались лежать вдоль дороги после очередного безнаказанного разбоя. Усадьба ди Альдебрандини находилась на юго-востоке Неаполя, по дороге в Салерно. С одной стороны, она была совсем рядом с почитаемым аббатством Монтеверджине, что возвышался на скале птичьим гнездом и куда птенцы, бедные паломники, вот уже несколько веков не прекращая вытаптывали крутые горные тропинки. С другой стороны, усадьба примыкала к Аппиевой дороге — основному римскому маршруту, который неутомимо раскапывали начинающие, алчущие богатств и славы, но никак не прекрасных открытий археологи. От непрошенных гостей усадьбу отделяли несколько незначительных возвышений Аппенинских гор, живописные леса и — что оказывалось куда важнее — репутация самого Бартоломео Бароне, графа ди Альдебрандини. От Генуи до Сицилии его знали как ревностного христианина, духовного (и материального) союзника Ватикана, который святостью своей мог бы заставить устыдиться даже покрытую кардинальной шапочкой голову. Бароне держался подальше от политических интриг, но именно поэтому его редкое и лаконичное слово имело значительный вес в обсуждениях, в которые он редко и вынужденно вмешивался. А уж для своих крестьян он был наместником самого Бога — не только по праву рождения, но и по образцовой морали, которую, пожалуй, больше века не видели господские земли. Бароне не нарушал законов, которые сам же учинял; не брал выше меры в неурожайные года; благословлял браки и поощрял богоугодные дела. Поэтому он без опаски вооружал своих крестьян, зная, что их вилы и ножи защитят его от любого злодея, но никогда не обратятся против него самого. Граф Бароне был настоящим синьором для своих подданных. И Нова была всего лишь одной из них. Дело не в том, что он не знал, как должно проходить воспитание девочки. Дело в том, что он и не задумывался. Его идеал женщины отрицал само ее существование, потому что женщина — это воплощение искушений, несдержанности, слабости, что привела ее прародительницу к первородному греху. В картине мира графа Бароне Нове была отведена роль бесполого существа, сущего ангела; той, что существовала в условиях монастырских ограничений плоти, но которой отказано в главном преимуществе такой жизни — просвещении и свободе. Он благоволил ей, как считал лучшим — но никогда не любил. Нова едва помнила, когда отец в последний раз сказал ей больше пары слов, когда смотрел на нее просто так, когда клал большую мозолистую ладонь на черноволосую макушку. Ее домашнее прозвище — Нова — осталось последним оплотом камерной интимности, единственным признаком того, что они не были чужими друг другу людьми. Не более близкими, чем трое других участников ее жизни: боготворившая графа Бароне няня, преподаватель этикета — будто престарелый и растерявший свой лоск и ретивость Тартюф, да молчаливый наставник-бенедектинец из аббатства. Все трое были довольны ее успехами и поведением, но это не приносило одобрения отца. Стремясь войти в его мир, Нова стала праведной католичкой даже до того, как осознала, что такое вера и почему люди ищут утешение в Боге, но и это не приносило одобрение отца. Впрочем, она все же искала свое утешение — в постоянном одиночестве молила о капле снисхождения, об искорке сердечного тепла. Она чувствовала себя его благотворительной миссией, и в самые тяжелые дни — обузой. «Отче есть любовь, — ласково говорила няня, причесывая тихо всхлипывающую Нову перед сном. — И Отче любит тебя». — «И мы познали любовь, которую имеет к нам Бог, и уверовали в неё. Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нём», — цитировал на проповеди падре 1-е послание Иоанна, и Нова вдруг осознала — отче не любит ее. Ни один из них — ни в небе, ни на земле. Нове было шестнадцать лет, она сидела на деревянной скамье и запах ладана после службы сгустился вокруг нее, вдруг не сумевшей сделать вздох. Она уперлась взглядом в висевшую напротив картину Крещения, где над Христом парил белоснежный голубь Святого духа — и подумала, что это он сейчас погибал в ней, бился о ребра вместо сердца, в груди, где ему не было места. Что в этом случае Рай? Был ли он так же холоден, как каменные стены этой базилики? Отче не любил ее, что бы она ни делала, как хороша ни была бы — и Нова вмиг возненавидела за это не себя, а его. Рай наверняка был самым одиноким местом во Вселенной, и Нова отказывалась от него. Нове было шестнадцать лет, когда прямо в храме, молча, незаметно, она совершила самое страшное преступление — отреклась от церкви. Будь в ней чуть больше отчаяния, она бы тем же днем разбилась о скалы. Но ошеломляющий вывод требовал осмысления. С тех пор каждый момент, проведенный без кары небесной за страшный грех, подтверждал правильность ее выводов и освобождал Нову — а также ее врожденный живой ум, любопытство, решительность. Она исправно ходила на богослужения, принимала Причастие каждое воскресенье, и сначала тайна ее сердца жгла язык, вина за ложь сжимала грудь, признание просилось в исповедь. Но со временем слова — молитвы или перечисления мелких грехов ее — превращались в механическую мелодию шарманки, повторяющейся раз за разом. Нова понимала, что являлась игрушкой в чужих руках — будь то руки отца, монаха-наставника, будущего мужа или вообще каждого, кто имел право диктовать ей ее жизнь. Теперь она также умалчивала, как тайком брала книги из отцовской библиотеки, задавала больше вопросов, даже заглядывалась на деревенских юношей. И как позволила одному из них украсть короткий поцелуй под окном кухни. Наверное, именно эта перемена в ней заставила отца обратить внимание на то, что Нове, в ее девятнадцать лет, уже полагалось быть замужем. Граф взялся за устройство ее брака с присущей ему убежденностью в собственной правоте. Он планировал решить все несколькими письмами, но молва о намерениях барона достигла маркизы Веспер Джензано. Оказалось, она давно искала повод ворваться в устроенную жизнь графа и вырвать племянницу из унылого ее заключения — единственное сокровище, оставшееся от горячо любимой сестры, потерянной в том прискорбном, обреченном на несчастье браке. О, что то была за встреча, полная сдерживаемого огня и немых обещаний! Первая встреча родственниц, разделенных упрямством мужчины, для которого маркиза Веспер была всем, что он не любил в женщинах. Она была самостоятельной, настойчивой, и ее язык был таким же острым и дерзким, как и ее ум. Не было в ней ни женской покорности, ни христианского смирения — наоборот, она умудрялась противостоять даже воле графа Бароне, перед которым склоняли головы дворяне и священники. Для Новы она стала первым примером женского достоинства, в котором в доме Бароне отказывали другим дочерям Евы. Горделивая красота Веспер, должно быть, тоже раздражала графа, как раздражал любой вызов чистоте его помыслов. Подобно всем итальянкам, донна Веспер с возрастом явно лишь расцвела, даже если цветок этот был бледен и холоден. Она сохранила стройный высокий стан, очерченные губы, белокурые, лишь едва серебрившиеся сединой волосы. Прожитый опыт закалил ее, как закаляется прекрасный и смертоносный клинок. Но клинок сей не был приставлен теперь к горлу Новы, а вложен ей в руку. Как в любой сильной женщине, в Веспер властность шла рука об руку с острым чувством справедливости и солидарности. Оставшись с Новой наедине, маркиза первым делом поклялась не допустить брака с одним из тех невыносимых стариков, что присматривал ей Бароне; описала будущую жизнь Новы при ней, как бесконечную череду праздности, красоты и приятного общества, и сказала, что если на то будет воля ее — никогда Нова не вернется в глухую темную тюрьму, где юности остается только угасать от воспаленной жажды. Забота Веспер словно была тем даром, о котором Нова столь истово молила Бога. Не пышными благами красивой жизни соблазнилась она, а участием и вниманием, будто вся скопленная за время разлуки тоска требовала компенсации. Веспер поселила ее в роскошной спальне в своем палаццо, отдала модистке на перешив привезенные Новой с собой платья и заказала новые, насколько возможно в спешке восполняла пробелы в знаниях и манерах Новы и не переставала поощрять ее добрыми словами. Веспер в мгновение ока стала Нове и подругой, и матерью — что было легко, ибо ни той, ни другой в жизни Новы до этого не было. Вот только корни этой привязанности не добрались до черного дна души Новы. Их знакомству был всего лишь месяц от роду, и Нова ещё не доверяла Веспер настолько, чтобы признаться в своем отступничестве. Даже несмотря на то, что Веспер вовсе не была образцом религиозного усердия. Когда перед трапезой Нова посмотрела на нее выжидающе, коль скоро глава дома должна была произнести благодарственную молитву — Веспер замешкалась и предложила сделать это Нове. Скорее всего, маркиза этим изящно вышла из неловкого положения, коль скоро не знала молитвы вовсе, осознала Нова, позже не раз заметив, что светские дамы едва ли осилили даже катехизис. Она же по-прежнему вздрагивала, если ловили ее на слишком веселом смешке или скепсисе в каверзном вопросе. Как будто из-за угла вот-вот должен был выйти управляющий поместьем — грозный и жестокий Петар, единственный, кого Нова боялась почти так же сильно, как отца. Поляк, анархист, когда-то боровшийся с Османской властью в болгарских землях и бежавший по морю в Италию, попал в услужение к графу Бароне и променял свое беззаконие на тиранию: сделался его ближайшим слугой и железным кулаком, что наказывал от его имени любого неугодного и тем самым оставлял руки синьора чистыми для новой молитвы. Слуг он крепко колотил за любую оплошность, чему Нова не раз была невольным свидетелем; хозяйской дочери Петар лишь кланялся, но на слова осуждения все рода женского, «сосуда греха» и «вытяжки из ребра», никогда не скупился даже в присутствии графа. Нова не сомневалась, что если бы она имела смелость презреть заветы отца открыто — Петар с удовольствием выступил бы в качестве палача на ее анафеме. Однако рядом с Веспер Нова заносила ногу над пропастью — и опускала подошву на мягкую траву. Маркиза поощряла ее любопытство, Шен, регулярно навещавший их дом в часы приема — ее насмешливость. И не было никого, кто бы поощрял ее набожность. Даже в это воскресное утро Веспер оставила Нову на попечение соседки, донны Росси, как будто пропустить Причастие было для нее обыденным делом. Вместе с донной Росси и охраной из числа слуг маркизы они отправились в расположенный в их квартале Санта-Мария ин Портико — небольшой, но богатый храм, построенный на средства герцогини Орсини более века назад для Ордена святого Луки. Тогда никто не предполагал, что век девятнадцатый встряхнет старые порядки, скидывая со своих тронов не только королей, но и влиятельных церковников, так что Ордену от целого монастырского комплекса остался всего лишь небольшой корпус, прилегающий к небольшому внутреннему дворику церкви — бывшему клуатру. Сама Санта Мария ин Портико была местом молений для многих знатных прихожан, живущих близ Виллы Комунале — закрытого королевского сада. Поэтому в небольшой однонефный зал набивалось больше народу, чем привыкла Нова: изящно забранные на макушку прически дам почти заслоняли алтарь, края по-воскресному простых, светлых, но не лишенных приличествующей изысканности многослойных юбок виднелись в проходе. В это прекрасное ясное воскресенье солнце не жалело своих даров, щедро лилось светом и теплом в узкие окна храма, нагревало камень стен и деревянные скамьи. Воск свечей плавился не только от фитиля, но и от духоты, в запахе мирры и ладана растворялись парфюмы знатных прихожан, легкая горькость табака мужчины впереди Новы, случайно принесенный кем-то морской запах порта. Монотонный латинский напев мессы, давно не вызывавший у Новы ничего, кроме тревоги и смутного чувства вины, дрожал в этом жарком мареве, и у нее во рту образовывался сладковатый привкус мигрени. Нова считала вздохи, отсиживая службу, и едва хор протянул последнее «Alleluia!», обернулась к донне Росси. — Прошу меня простить, донна Росси, мне вот-вот сделается дурно. Я выйду в клуатр. — Может, нам стоит отправиться домой? — Нет-нет, оставайтесь на проповедь. Я всего лишь хочу выйти на воздух, мне делается нехорошо в толпе. Я вас дождусь. Донна Росси еще раз поинтересовалась, не нужна ли Нове помощь и даже хотела вверить ее какой-нибудь знакомой синьоре, но чудом уговоров ей удалось этого избежать. Потому что в первую очередь Нове нужно было одиночество. За пределами полутемной церкви солнце так ослепило ее, что она даже не поняла, как добралась до тени старых дубов у стены монастырского корпуса, не помнила, встречала ли кого-то знакомого по дороге. По крайней мере, никто не догонял ее, и одиночество Нова действительно обрела, тяжело опустившись на небольшую скамейку. Наконец, тошнота отступила и разум прояснился. Простая зелень деревьев, такая яркая на фоне голубого неба, показалась ей сейчас красивей и богаче вычурных барочных украшений; кто же придумал, что Господу нужны такие искусственные изыски, чтобы люди теряли сознание от духоты в каменном мешке, вместо того, чтобы радоваться красоте созданного Им мира? Нова сжала челюсти, впилась пальцами в маленький молитвенник, который так и не выпустила из рук, выходя из церкви. Опять эти мысли! Она же поклялась не любить того, кто не любит ее. Почему же она снова приписывает все прекрасное, что есть в мире, авторству кого-то настолько холодного и безотзывчивого, как Бог? Как вырваться из власти Его, если даже эта книжка была у нее лишь номинально, потому что все молитвы она знала наизусть, повторяла, не касаясь глазами строчек на самом деле? Как вырвать ей это благоговение, это посвящение Ему не только из сердца, но и из разума? Нова единым порывом вскочила с места и разжала пальцы, отчего молитвенник упал на землю у края ее юбки. Тут же Нова осеклась: а вдруг кто-то увидит, что она, как голландские моряки в землях восточных варваров, предает хуле священные предметы? Нова столь же порывисто опустилась за книгой, но ее пальцы коснулись переплета одновременно с чужими — мужскими, обтянутыми перчатками из темной кожи, с внушительным перстнем на мизинце. Душа Новы ушла в пятки: поймана, с поличным, погублена… Ей потребовалось мгновение для того, чтобы вернуть самообладание и подняться, не рискуя упасть в ноги свидетеля ее скверны от накатившей слабости. Стоящий напротив Люсьен, однако, как ни в чем не бывало протягивал ей книгу с нежной улыбкой. — Шевалье, — выдохнула Нова, едва протолкнув слова сквозь ком страха, забившего ей горло. Она не решалась заглянуть ему в лицо, остановив взгляд где-то в районе черного галстука, крепко обхватившего смуглую шею: сегодня Люсьен был без военной формы. — Графиня. Вы в порядке? — Да. Не стоит беспокоиться, — ответила Нова и тут же пожалела о спешном своем ответе: она могла бы сослаться на недостаток воздуха, жару и слабость. Молитвенник, вернувшийся к ней, теперь обвиняюще впивался углами переплета в руки и пачкал землей белые перчатки. — И чем же вам не угодила книга божьих стихов? Господь остался глух к вашим мольбам? Это заставило Нову вскинуть голову, заглянув в смеющееся лицо Люсьена. Серые глаза на солнце казались прозрачными, как капли росы, очерченные голубоватым контуром, а в уголках полных губ притаилось веселье, которое теперь казалось ей жестоким. Пусть Нова не видела его в церкви — многие предпочитали милосердную тень деревьев в качестве места для благодушных размышлений после исповеди. По старой памяти Нова сжалась, вспоминая ярость Петара, но вовсе не он стоял перед ней, заложив руки за спину. Люсьен не шевелился, не пытался нависнуть над ней угрожающе своим внушительным ростом, не кривился в презрении. Шевалье де Дион был светским синьором, равным Нове по положению, не имевшем ни морального, ни законного права проявлять к ней что-то, кроме почтительного уважения. Так что Нова отступила на шаг и опустилась на скамейку, пользуясь паузой, дабы обрести самообладание и окинуть хладнокровным взором свое положение. Столица была полна безнравственности, особенно по сравнению с родными землями под управлением отца, и здесь царили пороки страшнее сомнений во власть Господа. Тем более Люсьен — никто так и не рассказал, в чем повинен был он перед обществом, но вряд ли преступлением его был избыток праведности. — Я вижу, моя шутка огорчила вас. Я не хотел смеяться над вашим благочестием, донна Бароне. Pardone moi, — прервал ее мысли Люсьен, и Нова снова подняла на него взгляд. Улыбка больше не украшала его лицо, а темные брови насупились. — Это пустое; я удивлена куда более, чем огорчена. Нравы столицы все еще непонятны мне. Там, где я росла, за такую шутку отправили бы под кнут или в монастырь. — Что не способствует обретению любви к Богу, если вы спросите меня. Позвольте присесть? Нова отодвинулась к краю скамейки, освобождая место рядом. Люсьен тут же воспользовался приглашением. Всем его движениям была присуща плавная грация, сочетающаяся с солдатской вышколенностью; он не показывал спешки ни в чем, что делал, но лаконичность делала каждое его движение практически незаметным глазу. Так что быстрее, чем Нова успела моргнуть, он уже сидел рядом, повернувшись полубоком, с видом чрезвычайного удобства, и соприкасался коленом с краем ее юбок, вспенивающихся над деревянным сидением. Им не стоило быть так близко друг к другу без шаперона. Эта мысль поселилась в головах у обоих, и каждый предпочел оставить ее при себе. — Итак. Позвольте полюбопытствовать снова? В конце концов, кнута при себе у меня нет, и в монастырях мои рекомендации, скорее, вызовут обратную реакцию. — Раз вам так любопытно, то мне всего лишь стало дурно от духоты. Я вернусь в церковь к причастию. — К чему тратить силы? Исповедуйтесь мне. В небрежно брошенной фразе не было ничего от пастырской добродетели, однако вовсе не грязью ощущалось, застряв где-то в груди Новы и мешая сделать спокойный вздох; наоборот, таким же приятным, как высказанное обещание — предупреждение — посещать приемы Веспер. — Мой список грехов заставит вас заскучать. — То есть вы больше не швырялись молитвенником? Нова отвернулась, чувствуя, как румянец то ли стыда, то ли гнева от неожиданной грубости расцвел на щеках. — Вы хотите от меня покаяния, но я не вижу на вас ни плувиала, ни даже креста. — Вот видите? Вы можете шутить о религии, и молния не поразит вас на этом же месте. — Но и Господь — не Юпитер, чтобы с небес метать молнии. — И вообще, это заблуждение с молниями вмиг выдавало того, кто не осилил священных книг дальше поверхностных учительских пересказов. — Тем более, тогда бы пришлось поразить весь город, не так ли? Люсьен засмеялся, и этот чудный звук заставил Нову позабыть о своей обиде. Ей было невдомек, что вызов, сквозивший в дерзких словах Люсьена, был заигрыванием, а не пикировкой, и велась за ним безрассудно — однако, удивляя и увлекая его тоже. — Я смотрю, вы не берете пленных в ваших сражениях, графиня. — А вы уже не в первый раз сравниваете беседы с военными действиями, шевалье. — Право, виноват. Признаться, наше с обществом взаимная приятность заставляет воспринимать свет скорее как долг по службе, а не развлечение. — Отчего же? Если вы позволите полюбопытствовать, — быстро добавила Нова. И Люсьен воспользовался этой лазейкой этикета, чтобы уйти от ответа: — Не хотел бы портить вам настроение рассказами о своих мытарствах. — Он качнул головой, будто сбрасывал из мыслей что-то неприятное, портящее на самом деле ему настроение гораздо больше, нежели Нове. — Мой отец странствовал по Европе, пытаясь выжить, менял партии и стороны, стремясь разбогатеть; боюсь, я всего лишь был вынужден идти по его стопам. — Вы признаетесь в собственной вероломности? — Я получил чин лейтенанта, защищая испанскую монархию от республиканцев под предводительством бывших наполеоновских маршалов, — пожал плечами Люсьен. — Я не уверен, существует ли любой авторитет, кроме моего собственного. За свою честь я держу ответ перед собой, так что Господь может вызвать меня на дуэль, если считает, что я оскорбил его. Что ж, по крайней мере в откровенности шевалье было не отказать. Серьезность его ответа была большим уважением к Нове, чем любые сказанные об этом слова. Пусть и признаваться в атеизме, находясь в католической стране, в беседе с известной своей набожностью юной дамой, было дерзко и неразумно. Роль набожной дамы Нова всегда играла отменно, хотя вопросы вместо праведного возмущения наполняло любопытство: — Многие могут посчитать ваши суждения опасными. Неужели вы отвергаете христианскую мораль? Нравственность? Заветы Господа? Глаза Люсьена блеснули вдруг какой-то эмоцией, будто слова Новы заставили его столкнуться с неожиданной мыслью; он сжал челюсти до желваков, и это выражение в нем так же быстро прошло. Мягкая улыбка вернулась на точеное лицо: — Поверьте, мне не нужен страх перед Богом, чтобы различать благодетель и порок. Я не имею желания вредить людям. Я всего лишь не даю им навредить себе. — И вы не согласны, что учение Христа в высшей степени благородно? «Но кто ударит тебя в правую щёку твою, обрати к нему и другую», — процитировала Нова Нагорную проповедь, что вызвало у Люсьена лишенную веселья усмешку. — Только человек с могущественным покровителем мог сказать такую непрактичную глупость. Разговор стих. Нова опустила глаза, обдумывая слова Люсьена: вес последней фразы пришелся ей куда-то в солнечное сплетение, и она ощутила трепет неожиданного, но очень простого вывода, который жил на подкорке сознания, но не мог найти для себя форму. Могущественный покровитель; действительно, у Новы был такой. Фигура графа Бароне маячила у нее за спиной, как символ неотвратимой судьбы, и сильнее покровителя было сложно представить. Из-за него Нова подставляла другую щеку. Но, может, все это время он на самом был тем, кто наносил удар — потому что некому было за нее заступиться? И она ушла из-под очередного удара, как только появилась возможность. — Так что если вы будете бояться роптать на Бога, просто представьте, что я в этот момент делаю то же самое рядом с вами, — сказал Люсьен, пытаясь сгладить излишнюю серьезность разговора, но Нова вдруг призналась: — Я ропщу изрядно и сама, шевалье. Она впервые сказала это вслух. Полушепот сей был оглушительнее грома, страшнее бури. Страшное волнение охватило Нову, и она более не смогла остановить поток признаний: — То, что было взращено во мне, как единственное сокровище, как единственная надежда, я отринула, даже если это разрывает мне сердце и душу и оставляет открытую рану, и она болит нестерпимо каждое мгновение моего существования. Но вы и сами сказали все за меня, вы ответили на мои сомнения… Бог холоден и жесток, шевалье, он требует даров и обетов и никогда не дает своих… Мы рабы его, но почему это делает меня рабой других слуг его? Таких, как мой отец, кто не любит никого и ничего, кроме своей горделивой веры, кто губит других ради собственного благочестия!.. Если я буду рабой и в Раю, то я лучше погублю себя, отправлюсь в Ад ради минуты правды человечества. Может, я всего лишь дочь Евы, что совершит первородный грех, потянется к плоду знания, ослушавшись Его, но открою свои глаза и обрету свою ничтожную волю. Вот что я думаю, шевалье. Нова робко взглянула ему в глаза и задержала дыхание от силы их выражения. Даже если Люсьен не понял и половины ее быстрой, сбитой речи, сказанной на неродном ему языке, он уловил смысл в ней самой. — И вы не боитесь отправиться в Ад? — Что есть Ад и что есть Рай? — Нова указала взглядом на храм Санта Марии, все такой же каменной незыблемой глыбой возвышавшийся над дубовыми шапками клуатра. — Вот он, дом Бога. И что же, вечность мучиться от полуденной духоты и мигреней от ладана и мирры? Вопрос остался неотвеченным. Они замолчали. Нова рассматривала руки, украдкой лишь бросая взгляды на Люсьена. Задумавшись, он потирал подбородок рукой в перчатке, и перстень поблескивал на солнце, играя бликами драгоценного камня на ее светлом платье. Конечно, одно дело — вольнодумство француза, практически светская банальность; и другое дело — дама, чье нежное и наивное сердце не удалось сберечь от соблазнов рационалистов. Наконец, Люсьен заговорил: — Я вижу, что вы вырвались из клетки, petite hirondelle, но вы должны знать, где вам предстоит теперь лететь. Вы знаете, что такое Рай; но знаете ли вы, какое общество вас ждет в Аду? На это Нове было ничего возразить. — Доселе вы знали только один грех, графиня. И он велик, но также умозрителен. Этого греха не существует, если не существует Бога. А вы — графиня, женщина, человек — представляете собой куда большее, чем одну эту мысль. Свобода — это поле возможностей. Но сделать шаг в новом направлении всегда сложно. Особенно, если это направление греха. — Я не хочу совершать злодеяний, — быстро возразила Нова. Люсьен ласково улыбнулся. — Вы ведь этого не знаете. И на это ей ответить было нечего. — Не устрашитесь ли вы, стремясь узнать себя, графиня? — О, нет, я не боюсь себя. Я чувствую, что моя душа хочет со мной говорить, но ее приучили быть немой. — Что ж. Я ошибался, вам не нужен падре для исповеди. Раз уж мы в райском саду, и вы собираетесь вкусить плод знаний — вам нужен змей-искуситель. — Люсьен впился в нее жадным серебристым взглядом, и Нова почувствовала себя так, будто кружево воротника на ее шее было прозрачным. — И здесь вы точно не найдете кандидата лучше меня, донна Бароне. Тут Нова осознала двусмысленность их разговора. Люсьен умело лез ей в душу и заставил сердце выложить на золотой жертвенный поднос: она только что сказала, что готова погубить себя. В каком значении он воспринял ее слова? Она ведь так и не узнала, в чем его вина перед обществом: наверняка он был повесой, и отказывался от Бога с такой легкостью только потому, что с самого начала не шел с ним рука об руку, как Нова. — Шевалье… — предупредительно начала она, вся подобравшись, и Люсьен заметил эту перемену. — Графиня, главная прелесть греха в том, что вас на самом деле никто не заставляет его совершать. — Он тоже выпрямился, готовый не защищаться — сдаваться. — Я уже говорил, что не стремлюсь причинять вреда. Скажем… я предложу вам действие, вызов, а вы будете вольны — выполнить его или забыть этот разговор. Это будет нашей небольшой игрой, и вы здорово позабавитесь, вот увидите. — Что это будут за действия? — Как насчет семи смертных грехов? Нова мысленно перечислила их в голове: гнев, гордыня, чревоугодие, лень, зависть, алчность… похоть. Она понадеялась, что мысли, вспышкой возникшие у нее и тут же потухшие — или отложенные на минуту уединения? — не были написаны у нее на лице так уж очевидно. — Зачем вам эта игра? — Кто знает, может, я коллекционирую души? Впрочем, шутки Люсьена уже не казались такими пугающими; вообще-то, теперь в них было какое-то интимное, разделенное на них двоих очарование. — А если я откажусь отдавать вам свою? — Значит, мое предназначение будет выполнено, и вы станете истинной дьяволицей в обличии прелестного ангела. От комплимента у Новы загорелся румянец на щеках. — А если я не захочу выполнять ваш вызов? Люсьен пожал плечами. — Я никогда не посмею требовать у вас того, что вы не готовы дать. Сие, в самом деле, противоречит моим принципам. И тем более я не стремлюсь пятнать вашу честь в глазах общества, коль скоро падение вам не простят так же охотно, как мне. Считайте, что между нами нет уговора или долга. И раз уж мы играем с темными силами, то в нашей игре можно жульничать сколь угодно. — Будет сложно. Мой принцип как раз состоит в том, что я выполняю обещанное. Люсьен склонил голову к плечу и напомнил: — Все семь грехов, графиня. — Зовите меня Нова, — поправила она его вдруг. — Нова? Разве Ваше имя не… — Новелла — мое домашнее имя, и я предпочитаю «Нова». Все друзья зовут меня так. — Что ж. Я польщен. И, разумеется, зовите меня Люсьен. Приятно познакомиться, донна Нова. Он протянул ей руку, и она вложила свою после секундного колебания. Люсьен склонился, оставляя на пальцах поцелуй; тепло его губ, в этот раз не слишком по-светски мимолетное, чувствовалось даже сквозь шелк их перчаток. — А теперь позвольте проводить вас. Причастие закончилось; скорее всего, ваше сопровождение ищет вас. Нова, однако, планировала не рисковать быть скомпрометированной более прежнего, откланялась и собиралась пойти к церкви, как Люсьен сделал шаг ей наперерез и повторно предложил опереться на его руку. — Мы начнем прямо сейчас. — Начнем что? — Нашу игру. Прошу довериться мне, я избавлю вас от затруднения. Избавление от затруднений не относилось к смертным грехам, хотелось возразить Нове, но она прикусила язык и обвила руку вокруг локтя Люсьена. На его предплечье, обтянутом черным сукном, ее ладонь казалась совсем небольшой; опора эта была крепкой и твердой, вторящей заверениям в его надежности, и в то же время отзывчивой, коль скоро Люсьен замедлялся каждый раз, когда Нова начинала отставать от его широкого шага. Они прошли вдоль стены невысокого флигеля, вышли через задние ворота на неширокую улицу из желтого песчаника, где едва бы разъехались два экипажа; здесь сильнее был привкус моря и нечистот, который лишь немного перебивал аромат цветущих апельсин, тяжело свесившихся из клуатра на гибких ветвях. В жаркий полдень улицы пустели, и лишь обливавшиеся потом лавочники да праздные лаццароли бродили в поисках жертвы, что отдаст пару грано за избавление от их навязчивых жалоб. Нова заметила, как правая рука Люсьена невзначай легла на ножны кортика, свисающего с пояса под коротким сюртуком, похожим на рабочую куртку. Уличные подлецы тут же поумерили пыл, продолжив лишь уныло выкрикивать свои призывы, но не подходя ближе. — Вы выглядите как каморра, — покачала головой Нова. — Повстречай я вас на улице, бы могла принять за разбойника. — Значит, я преуспел в своем намерении, — ухмыльнулся Люсьен. — Как иначе мне знать, что происходит на неаполитанских улицах? — А зачем вам знать, что происходит на неаполитанских улицах? — Боюсь, это государственная тайна, донна Нова. Ей вдруг захотелось уточнить, какого именно государства, но даже Нова знала, где остановиться в своем нынче поощряемом любопытстве. Лавируя между горожанами, они обогнули церковь и вышли к ее входу с другой стороны. Донна Росси действительно стояла у ворот и взволнованно разговаривала с лакеем их экипажа; стоило ей увидеть приближающихся людей, как она всплеснула руками, не скупясь на яркие чувства: — Донна Новелла! Нашлась, моя маленькая графиня! Ах, какое облегчение! Зачем вы пропали?! Люсьен услужливо ответил за нее: — Графиня запуталась, вышла в город вместо сада и чуть не стала жертвой карманников. К счастью, мне повезло вовремя увидеть ее. — Mia Donna! Какой кошмар! Бедное дитя. Я немедленно везу тебя домой. Шевалье, благодарю вас. Я обязательно расскажу маркизе о вашем подвиге. — Не стоит. Любой бы на моем месте не прошел бы мимо. — Нет-нет, храбрый рыцарь, вы точно сегодня были посланы нам Богом! Люсьен улыбнулся, сдерживая смешок — Нова теперь безошибочно определила лукавый блеск в его глазах. Нет, не Бог посылает таких рыцарей на пути юных девушек. Точно не он.