Глава вторая. Игла в сердце

В лавке пахло сырой землёй, древней пылью и чем-то ещё — едва уловимым, металлическим, как ржавчина крови. Свечи дрожали, отбрасывая на стены чудовищные тени. Посреди комнаты, в старой каменной ванне, безмолвно лежало её тело — белое, будто вытесанное из мрамора, с распущенными чёрными волосами, скользящими по воде, как водоросли. Гробовщик склонился над ней, длинные волосы щекотали ей щёку. В его руках блестела чёрная нить и тонкая игла — не простая, а выдолбленная из кости какого-то древнего существа. Он работал без спешки, со странной смесью ювелирной точности и пугающей нежности. Рана на её груди, пронзившая сердце, зияла как уродливая трещина. Он опустил иглу, и в тот же миг вокруг засвистели едва слышные голоса — будто тысячи невидимых душ зашептали что-то ему на ухо. — Тс-с-с, мои милые… потерпите. — пробормотал он, не отрывая взгляда от её бледной кожи. Он провёл иглой по разрыву. Нить жадно втягивалась в рану, словно змеи заползали обратно в своё логово. Каждый стежок словно соединял что-то большее, чем просто плоть: чужую жизнь, украденные воспоминания, забытые мечты. Он зашивал её не как тело — как проклятие. Когда шов был завершён, он аккуратно стёр кровь с её кожи влажной тряпицей, отчего кожа под его прикосновением казалась ещё тоньше, ещё уязвимее. На миг он позволил себе задержаться. Взгляд его упал на её лицо. Девушка была слишком тихой, слишком совершенной в своей неподвижности. Тёмные ресницы отбрасывали лёгкие тени на щеки. И под одним из глаз, словно крошечная слеза, темнела маленькая родинка. Гробовщик усмехнулся. — Ах, ты, маленькая ведьмочка… Даже мёртвая умеешь чаровать. — прошипел он, протянув палец и осторожно коснувшись родинки. Это пятнышко придавало её лицу странную живость. Казалось, что даже в глубоком сне она видела что-то, чего не дано было увидеть живым. Он склонился ближе, ощущая на языке вкус греха. — Пробудись… Клодия. — выдохнул он ей на ухо. И над ванной заискрился воздух. Плёнка воспоминаний, погружённая в воду, медленно расплылась, заволакивая воду мутной дымкой. Тело вздрогнуло. Пальцы, до того недвижимые, дрогнули — сначала едва-едва, как листья под дыханием ветра. Потом резче. Губы девушки приоткрылись, судорожно втягивая воздух. Веки затрепетали. И вот — глаза открылись. Глубокие, цвета мокрого дерева, влажные от слёз… И родинка, тёмная и острая, словно клеймо, делала их взгляд колдовским, неотвратимым, завораживающим. Как будто она видела его насквозь — туда, где давно ничего живого не осталось. Гробовщик засмеялся. Глухо, как кто-то смеётся в пустом склепе. — Прелесть моя… — протянул он, ловя её взгляд. — Теперь ты навсегда моя маленькая ошибка. И ночь сжалась вокруг них, как тёплая ладонь вокруг едва тлеющей искры.