Глава 1. Вам здесь не рады

«Пусть из пепла прорастает наш самиздат. Коли твоя хата с краю — тобі пизда.» — Joker James

Ночь опустилась на город подобно савану, окутывая улицы непроницаемой тьмой. Червес начался ливнем, как и положено. Моросящий дождь методично превращал улицы в грязное болото, по которому я брёл, не торопясь. Я брёл по этой жиже, чувствуя, как она засасывает мои ботинки, и наслаждался каждым чавкающим звуком. Мои ботинки не промокали, чем наверняка не могут похвастать они. Редкие серые прохожие, похожие на крыс, спешили укрыться в своих убогих норках. Их испуганные взгляды скользили по моей форме, как капли дождя — быстро и бесследно. Мне было плевать на их существование — они не стоили даже мимолётной мысли. На углу, в тени обшарпанного здания, двое оборванцев шептались, деля жалкие крохи добычи. Я лениво скользнул по ним взглядом — за их поимку уже не доплатят, да и кому они нужны? Мне и без них хватает забот. Рано или поздно они сами приползут ко мне на брюхе, умоляя о защите. Так всегда бывает, а пока пусть копошатся в своей грязи. Форма натянулась, когда я попытался застегнуть верхнюю пуговицу. Поправив ткань, которая уже изрядно давила в талии, я с трудом втянул живот, проклиная недавний ужин. Что ж, хорошая жизнь имеет свою цену, и цена эта соразмерна цене новой формы. Хотя какая, к монарху, разница? Если размер растёт — это знак того, что я всё делаю правильно. Когда-то форма сидела на мне как влитая, но сейчас мои объёмы стали таким же символом, как и всё остальное: квартира в хорошем районе, счёт в банке, имя, фамилия и слава. Я нашёл своё место в этой системе — и не собираюсь его терять. Дождь усилился, превращая воздух в густую, липкую завесу. Площадь встретила меня тусклым светом фонарей, который едва пробивался сквозь неё. Двое юнцов, возомнивших себя борцами за свободу, устроили очередной жалкий спектакль. Один, с растрёпанными волосами, яростно размахивал самодельным плакатом. Лицо его было перекошено от гнева и отчаяния, но мне было смешно — он и сам не понимал, насколько был жалок в своих потугах. В яркой рубашке без номера — какая наглость! — он привлекал слишком много внимания. Второй же озирался по сторонам, как загнанный зверь, явно пытаясь понять, куда бежать. Его глаза, расширенные от страха, блестели в тусклом свете фонарей, как у дикого зверька, попавшего в свет фар. Я ухмыльнулся, сплюнув в грязную лужу. Эти сопляки и понятия не имеют, что их ждёт. В этой стране порядок и власть решают всё. Я — часть этой власти, которая перемалывает таких, как они, превращая их в пыль под колёсами прогресса. И я давно понял одно: здесь выживает не тот, кто прав, а тот, кто умеет быть полезным системе. И я полезен. Первый день года — а на площади всё та же гниль, только промокшая. Ни один новый приказ не изменит этих сопляков. Лохматого юнца я узнал сразу. Номер 215871. Частый гость наших казематов. Но сегодня его карьера закончится. Он так часто переходил черту, что наконец-то споткнулся. Сегодня он исчезнет навсегда, растворится в чёрной яме Безызвестности, как и сотни других до него. И никто, даже я, не будет знать, что с ним случилось на самом деле. Плащ прилипал к телу, насквозь пропитанный тяжёлым дождём. Вода стекала за воротник, делая кожу липкой, как после жаркой бани. Но я не спешил укрываться. Пусть эта дыра разлагается дальше, пусть дождь смывает остатки её ничтожного достоинства. Этот город давно превратился в болото, но я научился здесь плавать. В конце концов, если ты не можешь изменить систему — заставь её работать на себя. Подходя ближе, я заметил, как парень с плакатом заметно побледнел. Видимо, узнал меня. Слухи в этой дыре расползаются быстрее, чем крысы в канализации. Мол, я — тот, кто сдаёт «неугодных», отправляет их туда, откуда не возвращаются. Чушь, конечно. Я лишь выполняю свою работу. Нужные люди получают «нужные» результаты. А кому они там угодны — уже не моя забота. Юнец запнулся на полуслове, глядя на меня с каким-то затаённым страхом. Это было смешно. Они никогда не научатся. Никогда не поймут, что их жалкие идеалы ничего не стоят перед реальностью. Я на это даже ставок не делал. Стоило лишь выждать, пока их пыл угаснет, и они сами побегут по своим углам. Я медленно прошёл мимо них, наслаждаясь своей значимостью. Слышу, как тот, что и без того пытался вжаться в тень, сделал шаг назад. Куда? Думаешь, сможешь убежать? От меня ещё никто не уходил. Кажется, он шепнул, что у меня в кабинете «тот самый» стол. Да, тот самый. Крепкий дубовый стол, за которым подписывались приговоры для таких же. Неужели вы думаете, что мне не известно, кто из вас разбрасывает эти листовки? Кто расклеивает такой же мусор, как этот плакат, по моему городу? Неужели вы думаете, что меня можно провести? Жалкие, наивные дети. На площади повеяло гнилью. Это не от меня — от самого города. Его запах смешался с едва уловимым ароматом страха, исходящего от этих двоих. Под моими ботинками хлюпала грязь, и каждый мой шаг отзывался гулким эхом в пустых переулках. Но было тихо, слишком тихо. Такой уж сегодня день. Даже дождь звучал приглушённо, как будто боялся потревожить этот момент. Я остановился перед ними, прищурив глаза. — Ну что, герои, — мой голос прозвучал с саркастической усмешкой. — Воспитываете революцию? Они молчали, как и следовало ожидать. Никто из них не осмелился произнести ни слова. Я с трудом сдерживал смех. Как легко было сломать их дух. Одного взгляда, одного слова хватило, чтобы они почувствовали свою беспомощность. Всё, что они могли сделать — это стоять и ждать, пока я решу их судьбу. Один из них, тот, что не мог определиться между желанием поднять свою жалкую бумажку повыше и необходимостью бежать, сжал кулаки. Хороший спектакль, но я видел, как дрожат его пальцы. Вот она, их хвалёная смелость. Вот она, их никчёмная борьба за свободу. Как же жалко. Как же убого. Я приблизился к нему, впиваясь взглядом в его глаза, которые метались из стороны в сторону. Он пытался не отступать, но я видел, что он на грани. Один шаг — и он бы бросился бежать. Но я не собирался этого позволять. — Знаешь, парень, — начал я, понижая голос до шепота, — думаешь, что можешь изменить этот мир? Ну так вот, тебе здесь не место. Он хотел что-то сказать, но я не дал ему этого шанса. Моё лицо было близко к его, я слышал его дыхание, наполненное страхом. — Послушай, — прошипел я, полагая, что правильный выбор мальчишки поможет мне избежать возвращения в офис сегодня, — если ты умный, то уйдёшь и больше никогда не появишься. Если глупый — ну что ж, ты сам выбрал свою судьбу. Я запомню твой номер, и если… — Имя, — вдруг ответил юнец, почти не дрожащим голосом. Даже взгляд наконец остановился на моём лице. — Запомнишь моё имя. Я отошёл, делая пару шагов назад, давая им ещё один шанс спастись. Но они стояли, как парализованные, не двигаясь ни на миллиметр. Дураки. Я поднял рацию к губам и тихо произнёс в неё пару слов. Пора заканчивать этот цирк. Вой сирен патрульной машины разорвал ночную тишину. Патруль подъехал через минуту, их машины уже давно дежурили за углом. Мне не пришлось даже смотреть в сторону этих мальчишек — я знал, что они замерли на месте, ожидая, когда их заберут. И всё же я не удержался, оглянулся напоследок. Тот, лохматый, встретился со мной взглядом. В его глазах плескалась смесь отчаяния и ненависти, и, о да, мне это понравилось. Именно этого я и хотел. Мои регуляторы вывалились из авто. Парень не сдавался, наоборот — его голос звучал громче, и, полный отчаяния, разносился эхом по пустой площади. Плакат в его руках тоже дрожал, но это не делало его слова менее смешными. «Вы тоже имеете право на имя!» — его крики были столь же бессмысленны, как и он сам. Он думал, что может остановить кого-то своим жалким воплем? Наивный. Этот мир принадлежит таким, как я. Мы держим его в своих руках, и никто не сможет изменить этого. Один из моих парней грубо смял плакат и отшвырнул в сторону. Крик мальчишки оборвался, когда его прижали к стене. Плакат, этот жалкий кусок бумаги, который не стоил ни капли потраченных на него красок, упал в грязь. Один из моих ребят наступил на него ботинком, оставив грязный отпечаток. Я хохотнул, наблюдая за этим. Ещё один жалкий крик, ещё одно бессмысленное сопротивление. Второй с размаху впечатал лохматого парня лицом в мокрую мостовую, и я почти услышал хруст его хрупких костей, когда его челюсть встретилась с камнями. Рубашка его, такая яркая и вызывающая, теперь казалась нелепой, как игрушка в руках ребёнка, который вдруг понял, что играет не по правилам. Как я любил эти моменты — когда сопротивление превращается в бессильное подёргивание, а крики сменяются стонами. Это было настоящее торжество порядка над хаосом, и я наслаждался каждой секундой. Что может быть лучше, чем видеть, как люди делают свою работу, и делают её очень хорошо. Второй парнишка, тот, что стоял позади, замер, ошеломлённый и перепуганный. Его глаза были широко раскрыты от страха, как у пойманного кролика. Он словно впервые осознал, что попал в ловушку, из которой нет выхода. Он сделал шаг назад, его лицо исказилось в ужасе, а потом — ещё один шаг. Как жалкий трус, он повернулся и побрёл прочь, спотыкаясь на каждом шагу, но я знал, что он далеко не уйдёт. Такие, как он, всегда возвращаются. Со временем страх перерастёт в ненависть, потом в отчаяние, потом в бессмысленную ярость. И тогда он сделает что-то глупое. Я видел это сотни раз. И каждый раз это заканчивалось одинаково. Я посмотрел ему вслед с презрением. Типичный идейный слабак. Предатель. Он бежал, оставив своего товарища на растерзание, думая, что спасёт свою шкуру. Но я знал — предателей ждёт ещё более суровая кара, чем тех, кто пытался бороться до конца. Мы разберёмся с ним. Позже. Когда он сам подставит свою шею под наш топор. Я предвкушал, как совсем скоро вернусь в свой тёплый, прокуренный кабинет, где меня уже ждёт толстая папка с отчётами. Ещё один отличный день в этой забытой богом дыре. Ещё один день, когда я утвердил свою власть над жалким стадом, возомнившим себя людьми. И стало не так уж и плохо от мысли, что придётся продлить свой рабочий день. Они могут считать меня чудовищем, но я знаю одно: порядок должен быть. И если для его поддержания нужно раздавить несколько голов, сломать пару жизней — так тому и быть. Этот мир, несмотря на всю свою гниль, удобен и устоялся. — Говори свой номер, мразь, — прорычал один из моих людей, вжимая парня в стену с такой силой, словно хотел впечатать его в кирпичи. — Меня зовут... — начал было тот, но удар по лицу оборвал его фразу. Звук был похож на хлопок пробки, вылетающей из бутылки шампанского. Только вместо пены на губах парня выступила кровь. Я рассмеялся, чувствуя, как внутри разливается тепло удовлетворения. Ха! Зовут его. Какая наивность. Его зовут грязь, номер, ничтожество. Имена в этом мире нужно заслужить, купить, выгрызть зубами. А он... он просто мусор, который мы сейчас уберём с улиц, чтобы не портил вид нашей прекрасной страны. Я бросил последний взгляд на распростёртого на земле юнца. Его лицо было искажено болью, но в глазах всё ещё горела ненависть. Он продолжал бороться, даже когда его тело уже не могло сопротивляться. Какой же он был глупец. Но в этом глупце было что-то, что я ненавидел больше всего. Эта мерзкая, бесконечная вера в то, что мир может измениться. Я знал — таких, как он, нужно уничтожать, пока они не заразили других своей отвратительной, мерзкой идеей. Я не расслышал, что он там прошептал, а потому лишь хохотнул, наслаждаясь его бессилием. Для него это только начало — начало конца. Он ещё не знает, что будет дальше, но я знаю. Я всегда знал, как заканчиваются такие истории. И эта не станет исключением. Патрульные ловко повязали его, не дав даже пискнуть. Они умели делать своё дело — таких, как этот, здесь хватает, а таких как тот, второй — ещё больше. Машины тронулись с места, оставив за собой следы, и вскоре площадь снова погрузилась в мрак и тишину, ожидая предстоящего праздника. Я развернулся и пошёл обратно, оставляя его в руках своих коллег. Пусть они закончат то, что я начал. Моя работа правильна, она держит эту страну на плаву. И пока я здесь, порядок будет сохраняться. Даже если ради этого придётся утопить этот город в крови и грязи.