Глава 2. Голос разума

"Вы не обязаны понимать ребёнка. Вы обязаны воспитать гражданина." — Инструкция для домовых ячеек

Вечер уже накрывал улицы своим ледяным покрывалом, когда я возвращался с работы. Город затихал, втягиваясь в предстоящую ночь, и только шелест флагов, развешанных на каждом углу, нарушал эту приятную тишину. Люди двигались по улицам, как мыши, их шаги, приглушённые тяжестью, сливались со звуками ветра, гоняющего мусор по пустым переулкам, цепляя подтаявшие лужи. Но кажется, шёпот цветных тряпок звучал громче этих шагов, напоминая, на что нужно обращать внимание. Проходя мимо очередного магазина, я зацепился взглядом за яркую вывеску: «Купите Имя!» И цена — пять годовых зарплат. Меня захлестнула волна отвращения. Пять лет жизни за набор букв? Каким идиотом нужно быть, чтобы платить за подобную чушь? Имя — всего лишь слово, а они превратили его в товар, в символ статуса, недоступного большинству. В нашем районе ни у кого из знакомых не было Имени. Только прозвища, клички, да номера, присвоенные при рождении. Меня звали Фенек — и никого это не смущало. Это звучит куда проще номера, но это не то же самое. Имя будет с тобой всегда, а Фенеком меня будут звать только знакомые. Это разрешено, если прозвище носит название животного или растения. Имя — для людей. Разве что Сокол... Возле РОИ толпились дети. Спокойные, безмятежные. Не задержанные — нет, до шестнадцати никого из нас не трогают. Они пришли помогать системе. Вспоминаю, как нас в школе учили писать вериты. Эти маленькие записки, которые мы обязаны были строчить на родных, друзей, соседей. Веритас — наше всё. Правда, справедливость, безопасность. Так нам говорили. Я даже несколько раз написал о Соколе. Просто чтобы выполнить домашнее задание... Конечно, когда мы повзрослели, я предпочитал писать о тех, кто совершил какую-нибудь мелочь или навредил другим — только о тех, кого не будет ждать суровое наказание. О женщине, которая украла пару яблок. Это было нормально. Если бы я не выполнял свой минимум, пришли бы за мной. Или за Соколом. Скорее за Соколом. Мой взгляд упал на витрину другого магазина. Шоколад. Чёрный, блестящий, недоступный. Я хорошо помню его вкус — приторно сладкий, сложный, многообразный. Однажды, на совершеннолетие Сокола, его родители копили на плитку целый год. Зачем они выставляют это здесь, напоказ? Лучше бы рис положили — хоть какая-то польза. Впереди мелькнула группа ос. Они скручивали молодую девушку возле стены, на которой виднелись следы закрашенного граффити. Наверняка, очередная надпись о свободе. Глупая. Свобода — это пустой звук. Я даже не уверен, что понимаю значение этого неуловимого слова. Нам дали всё, что нужно: жильё, еду, работу. Некоторые даже умудряются покупать эти дурацкие Имена. Чего им ещё не хватает? Зачем пачкать стены, которые всё равно закрасят? Мимо проехал патрульный автомобиль. Его фары на мгновение ослепили меня, и сердце пропустило удар. Страх — это нормально, говорил я себе. Это просто часть жизни. Я продолжал идти, стараясь не встречаться взглядом с камерами, которые, словно стервятники, следили за каждым моим шагом. В воздухе висел запах гари и чего-то кислого —выбросы с фабрик, которые работали день и ночь, чтобы поддерживать этот порядок. Я надел капюшон, пряча торчащие уши от ветра, и ускорил шаг. Жизнь шла своим чередом — однообразная и предсказуемая. И это было понятно для меня. Как и для всех остальных. Просто не говори лишнего, не высовывайся — и всё будет хорошо. Или, по крайней мере, терпимо. Я свернул за угол, где на стене, облупленной и изъеденной временем, сквозь слои краски виднелись следы давно стёртых надписей. Место было выбрано странное — как и всё, что касалось этих новых знакомых Сокола. Узкая, пустынная улочка в самом сердце заброшенного квартала. Здесь, казалось, не ходил никто, кроме крыс и тех, кому больше некуда идти. Когда-то это был район университетских общежитий, но теперь он покинут. Редкие патрули появлялись тут разве что для галочки. Полуразрушенные здания, чёрные от копоти и грязи. Одно из них — скелет бывшего дома — было нашим местом встречи. Остатки окон зияли пустыми глазницами, обгоревшие балки торчали из дверного проёма, покрытие инеем. Какой-то мусор заваливал углы, заполняя пространство.. Остатки краски всё ещё блестели под слоем пыли, но всё выглядело так, будто жизнь давно покинула это место. Когда я вошёл внутрь, в нос ударил запах сырости и плесени. Через дыры в потолке просвечивалось небо, а под ними на полу блестели лужи подтаявшего снега. Воздух был тяжёлый, я невольно задержал дыхание. На полу — сломанные стулья, обломки мебели, старые газеты. Пара матрасов, чья-то грязная одежда… В центре комнаты — стол, накрытый удивительно чистой для этого места тканью. Вокруг— несколько человек. Я почувствовал, как все взгляды тут же впились в меня. — Фенек, — спокойно сказал Сокол, кивая в мою сторону. Он стоял с лёгкой улыбкой, точно рад был видеть меня здесь. Но остальные этого не разделяли. Один из них — высокий парень с коротко стриженными волосами и неприметной одеждой — бросил на меня холодный, оценивающий взгляд. — Он... точно с нами? — хриплый голос раздался из глубины комнаты. Парень с резкими чертами лица и поношенной курткой говорил тихо, почти шёпотом, но слова его прозвучали, как удар. Голос — как кирпич. Взгляд — как по чужаку. Мне стало не по себе. Я сделал шаг вперёд, пытаясь казаться уверенным, но всё напряглось, как натянутая струна и казалось физически невозможным даже согнуть ногу для второго шага. Эти люди были не такими, как я. В их глазах светился вызов, которого я никогда не разделял. Номера на моём рукаве словно ожили. Я дёрнул куртку, стараясь скрыть цифры — но знал, что они уже заметили. У одного из парней рукава не было вовсе, но на оставшемся клочке виднелась цифра семь. У девушки рядом номер был закрашен чернилами. Они сделали свой выбор. Отказались от того, что нас всех связывает. А я? Я всё ещё носил свой — ради удобства. Но в их глазах это было клеймо. — Он здесь по моей просьбе, — твёрдо сказал Сокол. Его голос резал тишину, но я заметил в его голосе оттенок сомнения. Зачем звал, если не уверен. Я тоже не хочу здесь быть. Обида слегка кольнула и я поморщился.. Недовольство прошлось и по лицам остальных. Они переглянулись. Девушка с длинными, спутанными тёмными волосами посмотрела на меня так, будто пыталась просверлить дыру во мне. Прямо в моей душе. Её глаза — ледяные. Недоверие — безграничное. — Ты считаешь, на него можно положиться? — сказала она, не отводя взгляда. — Такие, как он, обычно имеют красивый почерк. За их плечами — стопки веритов. Воздух в комнате напрягся. Будто всё затаило дыхание. Её слово — как камень в воду. И я не знал, как далеко могут разойтись круги. Я невольно отвёл взгляд, пальцы задвигались, теребя край куртки. Да. Они думали, что я такой. И были не так уж неправы. Сокол мотнул головой, будто от этого можно отряхнуться — Я ему доверяю. Я скосил взгляд, чтобы посмотреть на него, но тут же отвернулся. Его вид был настороженным, но каким-то странно весёлым и… успокаивающим? Что ты пытаешься сказать мне, Сокол? Что я и они сможем друг друга понять? Я лишний. Глаза скользнули по комнате. В углу — парень. Молодой, но с уставшим взглядом, будто жизнь давно перестала его удивлять. Он теребил рукав куртки. Его пальцы дрожали. Где-то на краю сознания — шум, может, машина проехала. Может, просто воображение. Но мне представились сирены. Красные огни. Как нас всех скручивают. И всё — по моей вине. — Ты уверен, Кол? — снова спросил кто-то из темноты. Сокол кивнул не колеблясь. — Да. Я снова опустил глаза, не зная, куда ещё их деть. Ожидая, что вот-вот что-то случится. Я словно попал не в своё место, в чужую игру, где правила мне не объяснили. Мне вообще ничего не объяснили. Девушка со спутанными волосами, та, что так сурово меня оценила, сделала шаг вперёд. Её глаза, тёмные и глубокие, как два омута, светились ледяным огнём. В них плескалась ненависть, которую она едва сдерживала. — Кол, — процедила она сквозь зубы, не отводя от меня взгляда. Казалось, она говорила не столько ему, сколько всем присутствующим, желая, чтобы каждый услышал  — Мы не можем позволить себе ошибаться. Один неверный шаг — и мы потеряем всё. Ты говоришь, что он не такой, но как ты можешь быть уверен? Ты ведь знаешь, что произошло с моим братом. Мои брови сдвинулись к переносице. Почему она продолжает говорить обо мне так, будто меня здесь нет? — Ласка... — Сокол попытался было возразить, но замолчал, встретившись с её взглядом. На её лице на миг проступила такая откровенная, неприкрытая боль, что мне стало не по себе — будто я невольно вторгся в чужую, слишком личную историю. — Его забрали из-за таких, как он, — выдохнула она, и в голосе её звенела больше не ярость. Горечь. — Моему брату только исполнилось шестнадцать. Он был... беззащитным. Он никогда не бунтовал. Просто жил своей жизнью. Только-только закончил школу. И знаешь, кто виноват? Она смотрела прямо на меня, и её слова оседали на языке, как полынь. Горькие, жгучие. Она говорила не только для других. Она говорила для меня. — Он болен. Слаб, — добавила она чуть тише. — Он совсем ребёнок. Всё, чего он хотел — это жить спокойно. Но... Она сглотнула, будто глотала гвозди, и продолжила: — Наш бывший… друг... Он подговорил других. Несколько глупых бумажек. И все — с одинаковыми обвинениями. Он думал, что в первый раз Соболя просто поругают и отпустят. А я... я сделаю выводы. Он написал, что мой брат — под опасным влиянием. Что он готовит мятеж. Ласка сжала кулаки. Костяшки побелели. — Всё это была ложь. Чудовищная ложь. Он хотел пошутить. Получить внимание. Доказать что-то. Но мой брат... он даже не знал, чем я занимаюсь. Никогда не участвовал. Никогда не говорил ничего против Веритас. А теперь он в тюрьме, потому что какому-то завистливому ублюдку захотелось пошутить. Последние слова отозвались эхом. В комнате воцарилась звенящая тишина. Я видел, как дрожат её руки. Как тяжело вздымается грудь. Она была на грани. Я вдруг подумал, насколько хрупка человеческая жизнь в мире, где одного росчерка пера достаточно, чтобы перечеркнуть чью-то судьбу. Где клевета может отнять у тебя всё — даже если ты ничего не сделал. Подобные истории всегда были только страшными байками у костра, разве нет? Я перевёл взгляд на Сокола. Его челюсти были сжаты, в глазах отражалась боль. Её боль? Или боль каждого присутствующего?  Он смотрел на Ласку, и я видел, как её слова бьют по нему — не просто сочувственно, а будто он чувствовал ответственность. Как будто история Ласки была частью и его вины тоже. — Мы вытащим его, Ласка, — сказал он, делая шаг ближе. Голос звучал негромко, но с такой уверенностью, что я невольно посмотрел на него по-другому. Он не произносил громких речей — просто обещал. Ласка вздрогнула. Её плечи чуть дёрнулись — не от страха, скорее от внутреннего противоречия. Она всё ещё смотрела в упор, но взгляд её на миг стал не таким острым. В этот момент она, возможно, впервые услышала Сокола по-настоящему. Но лишь на миг. — А теперь... — резко сказала она, мотнув головой точно повторяя недавний жест Сокола, словно стряхивая с себя что-то лишнее. — Он сидит в тюрьме. Никто не знает, что с ним будет. А я... я хочу, чтобы они поняли, каково это — терять. Но позже, когда Соболь будет здесь. Со мной. Её взгляд вернулся ко мне. Я невольно отступил на полшага. — И ты, — произнесла она, — ты, который никогда не рисковал, никогда не боролся — ты тоже виноват. Ты сидишь здесь, как трус, и думаешь, что тебя это не коснётся. Я нахмурился. Нет, она не обидела меня. Я не считаю себя трусом. Я просто... выживаю. Беспокоиться о собственной шкуре — не слабость. Это инстинкт. Это интеллект. Я прямо сейчас рискую, просто находясь рядом со сборищем безумцев. — Мы планируем саботировать суд, — продолжила она. Голос снова стал ровным, почти бесстрастным, но руки дрожали всё так же. — Мы хотим… Я хочу, чтобы они поняли: мы не боимся. Что они не смогут нас сломать. Комната затаила дыхание. Только треск свечи да чьё-то неловкое покашливание. Я видел страх. Решимость. И странный блеск в глазах того, без рукава — он будто не мог дождаться, когда всё начнётся. Девушка рядом с ним наоборот казалась на грани паники. В одних горел азарт, в других — шевелился ужас. Они кивнули по одному. Все. Каждый. Кроме меня. Сокол подошёл к Ласке, осторожно положил руку ей на плечо. Она не отпрянула. Я остался сидеть в стороне. Они были готовы рискнуть всем. Ради одного. Меня это пугало и... восхищало. Я понимал, что в их глазах я — чужой. Маленький лис, прячущийся в тени. Сокол... ему не нужно Имя. Он — уже кто-то. А я — просто... я?. Цифры на рукаве. Тихий голос, который всегда говорит: «можно и потерпеть». Голос разума, благодаря которому они оба ещё не в отправились в Безызвестность. Мне страшно. Я не герой. У меня есть квартира. Работа. Тёплая кофта. Пусть серая. Пусть старая. Это — моё. Это — всё, что у меня есть. Ласка смотрела на меня. В её взгляде было не только разочарование. Возможно... вопрос. Но я всё равно отвёл глаза. Сокол вздохнул. Сделал шаг вперёд. — Нам нужно действовать. И времени немного, — сказал он. Голос был твёрдым, спокойным, но с хрипотцой, в которой угадывалась напряжённость. Он оглядел всех, взгляд на миг задержался на мне, но сразу перешёл к Ласке. — Саботаж? Она кивнула. В её глазах снова полыхнуло. — Да. Это единственный шанс. — Как мы это сделаем? — спросил парень без рукава. В голосе — смесь страха и возбуждения. Возбуждения? Ему что, скучно? — У нас есть план, Семь, — вмешалась Ласка. — Мы создадим отвлекающий манёвр снаружи. Кто-то проникнет внутрь и вытащит Соболя. — Я могу, — с улыбкой вызвался Сокол. — Я знаю здание. Я был там уже сто-о-олько раз! Я даже знаю жирного кота, которого подкармливают у заднего входа! Я закатил глаза, но промолчал. — А отвлечение? — спросила девушка с закрашенным номером и огромными глазами. — Что мы сделаем? — Пожар, — предложил Семь. Его глаза загорелись. — Это точно привлечёт их внимание. Безумные. Они все безумны. Пойдём отсюда, Сокол. — Слишком опасно, — отрезала Ласка. — Мы не будем жертвовать невинными. — И что тогда? — Семь вскинул подбородок. — Протесты? Опять? — Да, — кивнула она. — Фальшивый митинг. Шум, лозунги, дым. Достаточно, чтобы отвлечь. Именно столько — сколько нужно. Сокол кивнул. — Это может сработать. Главное – слаженность! — на этих словах он раскинул руки, будто хотел действительно сладить всех вместе. Его энтузиазм не поддержали, но расстроенным он не выглядел. Подмигнул мне, потрепал по волосам Ласку и шумно выдохнул. Как часто он на самом деле с ними виделся и делал это? Может поэтому её волосы и спутались? Комната загудела от голосов. Они спорили, перебивали друг друга, строили план. Я молчал. Сидел в стороне, чувствуя себя как путник, случайно заглянувший в чужую повстанческую пьесу. И вот тогда Сокол достал из-под стола книгу. Синюю. Он положил её на стол аккуратно, почти бережно. И все замолкли. — Это то, о чём я говорил, — сказал он, глядя на меня. — Я сам не дочитал её, но там наверняка найдётся решение. Тот, кто писал это... он рассказывает о таких вещах, которые невозможно было придумать! У меня внутри будто что-то сжалось. Синяя книга. Где он её вообще нашёл? Один только её вид вызывал тревогу. Я опустил глаза, провёл рукой по затылку. Это всё ещё просто книга. Она не решит проблем. Мы зашли слишком далеко. Нет, они зашли. — Сокол, я… мне пора, — пробормотал я, резко вставая. — Я не могу в этом участвовать. Слова сорвались раньше, чем я понял, что сказал. — Фенек, пожалуйста, — он смотрел на меня с мольбой. Такой же щенячий взгляд я видел перед тем, как ты довёл моего директора. Нет, Сокол, Нет. — Ты обещал без глупостей. Только поговорить. Я перевёл взгляд на Ласку. Синие, колючие глаза. Взгляд, будто плевок в лицо. Я кивнул — скорее себе, чем ей. Если я останусь хоть на минуту — я поддамся. — Я никому не скажу, Сокол, — сказал я, не отрывая взгляда от Ласки. — Я просто уйду. Я развернулся, спотыкаясь об мусор и щепки. Хотелось вдохнуть воздух, настоящий. Где-то за спиной кто-то дёрнулся — напуганная девушка, что сидела рядом с Семь, приподнялась на локтях, будто собиралась пойти за мной. Но села обратно, медленно, придавленная тяжестью их взглядов. Я вывалился наружу, вдохнул — резко, болезненно. Ночной лутанский воздух обжёг лёгкие, но в нём было что-то похожее на спасение. Я прислонился к стене, пытаясь успокоиться. Даже этот кислый, прокуренный воздух улицы казался чище, чем сырость в том доме. Они сошли с ума. Это безумие. Как я мог уйти?.. Я оставил Сокола. Но забрал с собой ледяные глаза. Я выругался сквозь зубы и пошёл прочь. Хотел домой. Хотел тишины. Хотел остыть и всё снова обдумать. Но очнулся у старой двери. Место, где вырос. Я даже не подумал, как сюда добрался — ноги сами притащили. Ничего другого не оставалось. Я постучал стряхивая снег с ботинок. Сначала — тишина. Потом — шарканье. Скрип. Щёлк замка. Второго замка. Неприятный скрежет щеколды. — Чего тебе? — хриплый голос, почти шёпот. Мама. Глаза опухшие, волосы — спутаны, взгляд — как из-под тяжёлого одеяла. — Мам, это я. Фенек, — попытался я улыбнуться. Не вышло. Она смерила меня глазами. Потом — взгляд на одежду. — Опять ты в этой грязище? — фыркнула, но впустила. — Сколько раз тебе говорить, что нужно стремиться к лучшему, а не болтаться с этим... — она запнулась, — ...с этим отребьем. Я прошёл в свою комнату. Внутри всё сжалось. Комната была той же — крошечная, пустая, глухая, как и вся квартира. Стены — ободраны, кровать — старая. На стене — портрет Монарха. Висит, как и тогда. Смотрит сверху, как будто он тут главный. Он и есть тут главный. Мать пошла на кухню, грохнула чайник о плиту. — Ну и что ты там опять натворил? — спросила из прохода. — Уволили тебя, что ли? — Нет, мам. Я не уволен, — ответил я, не глядя в глаза. — А что тогда? Опять связался с кем попало? Я молчал. Всё внутри гудело. — Ты же знаешь, что это мерзость, — голос стал громче, ярче. — Они всё предатели. Враги. Они хотят разрушить нашу страну, лишить нас всего, что у нас есть! — Мам, они просто хотят… — Что они хотят? — перебила она. — Свободы? А что это — эта ваша свобода? Хаос? Голод? Разруха? Посмотри на другие страны. Посмотри, что там. А у нас — порядок. Стабильность. Монарх дал нам всё, что нужно. Я слышал это тысячу раз. Но сегодня слова резали. Я видел Ласку. Её брата. Слёзы. Я видел, как можно хотеть жить — и не мочь. — Мам, ты не понимаешь… — Что я не понимаю?! — она почти кричала. — Что ты связался с преступником? Что ты ставишь под угрозу нашу семью? — Я просто хочу… — Ты просто хочешь разрушить всё, что у нас есть! — стук кулака о стол. Я вздрогнул. — Ты хочешь, чтоб мы жили, как в этих ваших новостях? Чтоб за хлеб дрались, как звери? Я сглотнул. Не мог ей объяснить. Даже не пытался. — А ты что хорошего сделал для семьи? Для меня? — продолжала она. — Ничего! Только проблемы. Когда ты уже остепенишься, найдёшь нормальную девушку, женишься? А не будешь якшаться с этим Синим... этим... — С Соколом, — сказал я. — Мне плевать, кто он! — закричала она. — 215855, ты слышишь меня?! Ты должен думать о будущем. О реальности. А не о глупых идеях! Я посмотрел на неё. В её глазах — не злоба. Страх. Отчаяние. Она — тоже жертва. Просто из тех, кто решил не сопротивляться. Приняла правила, как будто в них и родилась. Я такой же, только громкость тише. — Хорошо, мам, — сказал я. — Я понял. Я вышел. За спиной — посвистывающий чайник, но я уже закрывал дверь. Щелчок замка... Она не окликнула. Я не обернулся. Сверху — чёрное небо. Ещё тяжелее, чем прежде. Я вдохнул, будто заново учился дышать. Не знал, куда идти. Но тело второй раз за день выбрало за меня. Я свернул на знакомую улицу. Там, где каждый камень, каждая выбоина знала бы меня по имени. Если бы у меня оно было. Запах свежего хлеба с травами ударил в нос, едва я поднялся на нужный этаж. Он смешивался с ароматом кофе и чем-то сладким, щекотавшим ноздри — и, как всегда, пробуждал ощущение уюта, такого контрастного с холодной пустотой моей квартиры. Я постучал, и сердце сразу предательски отозвалось: тух-тух-тух. Дверь открылась — и на пороге появилась миссис 594869, мама Сокола. Её лицо, обрамлённое седыми прядями, озарилось настоящей, тёплой, живой улыбкой. — Фенек! — сказала она, и в её голосе прозвучала та самая радость, которую нельзя подделать. — Заходи, заходи. Мы тебя уже заждались, ты совсем пропал! Я прошёл внутрь — и с каждым шагом чувствовал, как что-то скованное внутри меня начинает отпускать. В доме было тепло. Стены с фотографиями, детскими рисунками, вырезками из старых газет, книги с зелёными корешками... Всё это было настоящим домом, где не боялись помнить  то, что Истина требовала забыть. И изучать то, что знать не полагалось. — Сокол ещё не вернулся, — сказала она, помогая снять с меня куртку. — Но он скоро будет, я уверена. Проходи, я как раз накрываю. На кухне, за столом, уже сидела Синичка. Она подняла на меня изучающий взгляд: большие карие глаза, один в один как у брата. Удивительно. Неужели и ты вырастешь такой? — Привет, Фенек, — сказала она и чуть улыбнулась. — Чай или кофе? — Кофе, пожалуйста, — отозвался я, усаживаясь за стол с цветастой клеёнкой, на которой кто-то аккуратно вырисовал цветы и виньетки. Миссис 594869 поставила передо мной дымящуюся чашку. Густой, ароматный кофе, настоящий, не фабричный. На миг мне показалось, что весь день был сном, а вот это — реальность. — Ну, рассказывай. Как ты? — спросила она, разливая чай по другим чашкам. Я пожал плечами. С чего начать? С того, что её сын снова бросает вызов чему-то, с чем не сможет тягаться? Что я сам почти переступил черту? — Всё нормально, — пробормотал я. — Работа. Дом. Ничего нового. — А Сокол? — спросила Синичка, с интересом уставившись на меня. — Он говорил что-то про новую работу. А Сокол – идиот. Но это тоже ничего нового. Я кивнул. — Да. Он что-то ищет, — сказал я, стараясь звучать спокойно. — Он такой упрямый, — вздохнула миссис 594869, перекладывая хлеб в корзинку. — Всегда стремится к чему-то большему, чем это место может дать. — Это его сильная сторона, — сказал я, и удивился сам себе. — И его слабость, — добавила она. В голосе проскользнула тревога. — Я боюсь за него, Фенек. Боюсь, что однажды его упрямство заведёт слишком далеко. Я ничего не ответил. Я сам боюсь того же. Около часа я провёл с Синичкой, помогая ей с домашним заданием. Она была умная, живо интересовалась всем, но учебники... История, искривлённая до абсурда, убивала любой интерес. Я пытался объяснить ей некоторые вещи, не выходя за рамки дозволенного, но всё равно чувствовал, что даже для себя звучал неубедительно. Миссис 594869 заходила на кухню то с чаем, то с хлебом, посыпанным сахаром и чем-то пряным. Я вспомнил мистера 493796 — отца Сокола. Он почти не бывал дома: ночные смены в больнице. Он был из тех врачей, что лечат всех. Даже чистых. Даже тех, кого называют ненадёжными. Это достойно, но в доме не хватало рук. Когда я предложил помощь, Миссис 594869 засмеялась: — Ты гость, Фенек. Отдыхай. Ещё успеешь устать на своей фабрике... Наконец, дверь распахнулась, и в комнату ворвался Сокол — взъерошенный, запыхавшийся. Его синяя прядь, выбившаяся из-под шапки, ярко выделялась на фоне русых волос. Он выглядел так, словно пробежал марафон, и в глазах горел тот же огонь, что на встрече в заброшенном доме. — Фенек, ты здесь! — воскликнул он, бросив на меня быстрый, радостный взгляд. — Отлично, я как раз хотел тебя видеть! Он плюхнулся на стул рядом со мной, чуть задев чашку, не обращая ни малейшего внимания на недовольный взгляд матери. — Кол, веди себя прилично, — мягко упрекнула его миссис 594869. — Фенек у нас в гостях. — Извини, мам, — буркнул Сокол, не оборачиваясь. Он весь был обращён ко мне, и в его движениях чувствовалось нетерпение. — Ты не представляешь, что я сегодня узнал! Он резко вскочил, начал шагать по комнате — взад и вперёд — жестикулируя, то взмахивая рукой, то указывая пальцем в потолок, то сжимая кулаки. Его речь шла волнами — порой хлёсткой и быстрой, порой обрывающейся, как будто дыхания не хватало. Он говорил о синей книге, о том, что в ней написано, о мире до Монарха. Его слова срывались с губ, и я с трудом успевал следить за мыслью. Он говорил о свободе. О праве выбирать. О том, что Имя — это не награда, а право по рождению. Что старик, которого считали сумасшедшим, на самом деле был прав. Что история была переписана. Что всё, что нам твердили в школах и по радио — ложь. — Понимаешь, Фенек?! — говорил он, махая рукой так, словно пытался сбить с полки целую библиотеку лжи. — Мы живем в клетке. И даже не осознаём этого! Нас приучили думать, что так и должно быть. Что... это норма. Но это не так! Он остановился. Сделал шаг ко мне, опёрся руками о стол, наклонившись ближе, чтобы слова точно попали мне в лоб. Если бы ты мог открыть мой через и вложить их внутрь, не сомневаюсь, так бы и поступил. — Мы заслуживаем большего! Он выпрямился, снова зашагал — теперь шире, активнее. Его руки были в воздухе, он будто рисовал ими свой мир. — Это не просто слова, — продолжал он. — Это возможность мечтать, творить, любить, не оглядываясь на «разрешения». Это шанс учиться, расти, становиться лучше — и не бояться. Он замер, глядя в окно, потом резко повернулся ко мне. — Это возможность выбирать свой путь, Фенек. А не ползти по выжженной, белой колее, которую выжгли для нас осы. А я ведь прочитал совсем немного! Но ничего, мы ещё столько успеем. Я смотрел на него. И не понимал. Чего ты добиваешьс? — Сокол... — начал я осторожно. — Кол, — перебил он. Резко, но не зло. — Моё имя — Кол. И это важно. — Хорошо... Кол, — вздохнул я. — Но ты должен понимать — это опасно. Ты и так слишком на виду. У тебя есть и дом, и семья, и друзья... Зачем тебе ещё и проблемы? И у меня есть и дом, и… Хотя бы дом. Сокол посмотрел на меня. И в его глазах я увидел не просто решимость. Там была уверенность, почти безумная, горящая вера в то, что он делает. Миссис 594869, до этого тихо наблюдавшая за нашим разговором, теперь встала. Посмотрела на Сокола — и в её взгляде была тревога. Такая острая, что даже тепло её любви не могло её скрыть. С каждым его словом страх становился всё больше. Она не отрывала от него глаз — будто боялась, что стоит отвернуться, и он исчезнет. — А что насчёт Синички? — спросил он, кивнув в сторону сестры. — У неё впереди вся жизнь. И эта жизнь должна быть в её руках. Она способна на большее, чем выйти замуж, сидеть дома, рожать детей и обслуживать блеклого мужа, как того требует от неё система. Она хочет выбирать. Она хочет жить. Она хочет слушать музыку, читать книги, рисовать, думать. Она заслуживает имя. Настоящее. Своё. Я посмотрел на Синичку. Она сидела молча, но в её глазах был тот же свет. Тот же огонь. Не такой яркий, как у брата, но, может быть, даже глубже. В её лице читалась жажда. Не бунта — возможности. — Свобода, Фенек, — тихо добавил Сокол. — Это воздух. Это свет. Это возможность быть человеком. Это цвет. Это и есть мы. Миссис 594869 поднялась со своего места. Её лицо было бледным, как затянутое облаками небо. Она подошла к Соколу и положила руку ему на плечо — мягко, но с силой. В этом прикосновении было всё: любовь, тревога, забота, страх. — Кол, дорогой... — начала она, и её голос дрогнул. — Ты же знаешь, что бывает с теми, кто слишком громко говорит. Сокол посмотрел на неё. На миг — огонь в его глазах потух. Но только на миг, который сразу сменился лучезарной улыбкой. Он сжал её руку. — Не бойся, матушка, — сказал он, стараясь улыбнуться. — Я буду осторожен. Но я видел: его улыбка не дошла до глаз. Он не остановится. Я поднялся со стула. Голова гудела. — Мне пора. Завтра рано вставать. Сокол кивнул, но в его глазах мелькнула тень... нет, не обида. Разочарование. Словно он всё знал заранее. — Конечно, Фенек, — сказал он. — Приходи завтра после работы. На то же место. Я не могу тебя заставить... но я тебя жду. Я на тебя рассчитываю. Ты нужен мне. Его слова повисли в воздухе. Тяжёлые. Обжигающие. Я ничего не ответил. Только кивнул — и вышел. И чувствовал: взгляд миссис 594869 всё еще направлен мне в спину. В нём было всё, что нельзя сказать словами. Но особенно жгла надежда. Ночная улица встретила меня холодом и тишиной. Я шёл, погружённый в свои мысли, пытаясь разобраться в том, что произошло за этот вечер. Слова Сокола. Ласка. Взрослая Синичка. Синяя книга… С этими мыслями я добрался до дома. Усталый. Подавленный. Но сон не приходил. Я ворочался на своей жёсткой кровати, пытаясь отогнать навязчивые образы. К утру всё стало ясно. Дурака надо спасать.