Глава 6. Привыкнешь

«Регулятор обязан признавать приоритет государственных и служебных интересов над личными.» — Регламент РОИ, приложение VI

Утро пришло без звука. Мама ушла раньше, чем я успел открыть глаза. Ни стука кастрюли, ни скрипа шкафа — только пустота, неприметная, как пыль на подоконнике. Я лежал, уставившись в потолок. Трещина у лампы разрослась. Или это я её разглядел. Я отвернулся. Не помогло. Камень Сокола лежал на тумбочке. Маленький, с синими вкраплениями, как будто кто-то капнул краской. Я не мог оставить его здесь. Мама найдёт. Перевернёт дом, будет допрашивать — как тогда, с тетрадью, где я рисовал звёзды. Но и взять с собой — нельзя. Что, если на фабрике обыск? Если Осы вывернут карманы? Если спросят: «Откуда?» Никто не догадается. Но я всё равно сжимал кулак, представляя. Идиот. Это просто камень. Никому нет дела. Но я не верил себе. Ты никому не веришь, Фенек. Никогда. Я сунул его в карман, потом передумал — выбросил в ведро. Через минуту вытащил, протёр грязным рукавом и выругался. Почему? Почему не могу просто выбросить? Семь бы фыркнул: «Фенек, ты боишься даже камней.» И был бы прав. Я снова сунул его в карман джинс и вышел из комнаты. На кухне — пустая кружка, забытая на столе. Даже запаха кофе не осталось. Мама не оставила ничего. Я потянул рукав куртки. Номер — 215855 — вышит грубыми нитками, чуть выцветший, но всё ещё читаемый. Я дёрнул ткань сильнее, будто это могло стереть цифры. Не стёрло. И хорошо. Лестница всё ещё пахла дешёвой краской. Перила, и так никогда не гладкие, теперь цеплялись за кожу. Краска потрескалась, оставляя мелкие чешуйки на пальцах, как ржавчина. Я отдёрнул руку и смахнул крошки с ладони. Они стали шершавее, чем до покраски. Будто кто-то нарочно сделал их хуже. На улице было сухо и почти светло. Нищие толпились у ларька, где старуха продавала уже остывшие вчерашние лепёшки. Кто-то чинил велосипед. Парень в куртке с номером 4-й касты спорил с кондуктором, размахивая номерником. Жизнь. Не та, что в новостях, а та, что цепляется за трещины в асфальте. Над ларьком висел плакат, я не всматривался в текст. На фабрике жизни не было. Я натянул перчатки — те самые, с дыркой на большом пальце. Экономь, сказали. Я экономил. Пальцы уже знали, что делать: взять деталь, повернуть, закрепить. Тело двигалось само, тело работало, а я — нет. Я был где-то ещё. Рядом раздался грохот. Парень, незнакомый. Он появился тихо, как тень, но не та, что пугает. Он возился с инструментами, неловко, будто впервые взял их в руки. Я отвернулся. Не моё дело. Но краем глаза заметил, как он поправляет форму. Номер — свежий, нитки блестят. 319172... Молодой, на несколько лет младше меня. Я и сам пришёл на фабрику в этом возрасте. Неужели выглядел так же глупо? Лицо открытое, почти мягкое. Улыбка — неуверенная, но тёплая, как будто он не знает, что здесь не улыбаются. Обед был неплохим. Или я успел так проголодаться. Пахло прогорклым маслом и мокрой тряпкой, которой вытирали столы. Я сел в углу, подальше от всех. Миска с кашей — серой, как асфальт — стояла нетронутой. Ложка царапала металл, но есть не хотелось. Новенький подсел напротив. Я не заметил, как он подошёл. Его куртка пахла... неизвестно — мылом, но не тем, что лежит в душевой, а чем-то травяным. Неправильно. — Ты давно тут? — спросил он, ткнув ложкой в воздух. Голос лёгкий, но с хрипотцой, как будто он шептал всю ночь. Я кивнул. Смотрел в миску. Не хотел говорить. Он не понял. — Я с третьего района. Перевели. Сказали, тут работы побольше. — Он помолчал, глядя на мою кашу. — Еда, правда, хуже, чем дома. — Привыкнешь, — буркнул я. Глаза не поднимал, теребил рукав, цепляясь за нитки. Он наклонился ближе. Слишком близко. — Слушай, ты когда-нибудь… находил что-то? — Он понизил голос, но глаза горели. — Ну, знаешь. Не из газет. Не из указов. Я нашёл… бумагу. Листовку. Там было про… — он замялся, — про то, что можно жить иначе. Я замер. Ложка выпала из руки, звякнула о стол. Улей? Или подстава? Семь тоже так смотрел — спокойно, но с угрозой. Этот парень — такой же? Или глупее? Я оглянулся. Никто не наблюдал. Но это ничего не значило. Они всегда рядом. Даже если их не видишь. — Не находил, — соврал я. Голос дрогнул. Я сжал кулак под столом. Врёшь. Ты держал их листовки. Может, именно эти. Ты был там. И они это знают. — А ты бы стал? — спросил он. Глаза — прямо в мои. — Если бы нашёл. Читал бы? Думал бы? Монарх, он что, издевается? Кто он? Осы? ТЕНИ? Или просто дурак? Мысль о дураках натолкнула на Сокола. Он бы ответил. Он бы уже говорил с этим парнем, как с другом. Ласка наверно тоже. А может и Семь. Но я — не Сокол. Почему я думаю о них? Я должен работать. Есть. Слушать новости. Быть нормальным. «В городе стабилен порядок. Завод №6 увеличил объём выпуска. Нарушений не зафиксировано. Истина с нами.» Но я не нормальный. Я сижу в Улье. Я ем их хлеб. Я держу их пружины. Тихие тени, Фенек... ты сам себя сдаёшь. — Поговорим после смены, — бросил я, вставая. Суп расплёскивался по подносу, оставляя жирные пятна. Он не выживет и дня. Он кивнул. Улыбка потухла. Встал, забрал миску. Ушёл. Я смотрел ему в спину. Слишком наивный. Я сглотнул. Горло было сухим, как песок. Цех встретил меня жаром, липким, как смола. Я был уверен, что однажды привыкну к нему, но этого пока не происходило. Цепи скрипели, металл лязгал, отливки шипели, выбрасывая искры. Мысли крутились вокруг мальчишки. Листовка? Откуда? Если это Шершни — Сокол бы рассказал мне об этом уже тысячу раз и ещё столько же раз показал их. Или это не их? Есть другие самоубийцы? Или это ловушка? Проверка? Я дёрнул рукав. Нитки впились в кожу. Номер на месте. Но я — нет. Снова. Ты не здесь, Фенек. Ты снова в Улье. Или уже в Безвестности. Прекрати. Займись делом. После обеда цех затих. Не машины — люди. Двери распахнулись, и вошли Осы. Пятеро. Жёлтые нашивки блестели в красном свете, как жала. Перчатки — чёрные, лица — пустые, как бетон. Они шли, не глядя по сторонам. Я опустил голову. Смотрел на станок. Только на станок. Я не мог вдохнуть, как будто я бежал. Нет — тонул. Они за мной. За ним. За всеми. Я сжал перчатки. Дыра на пальце растянулась шире. Осы остановились у дальнего ряда. Там стоял он — 319172. Его номер мелькнул, как маяк. Один Ос ткнул пальцем в его рукав. Что-то рявкнул — резко, но я не расслышал. Парень кивнул. Улыбнулся. Та же улыбка, что в столовой. Но теперь она была... грустной? Нет, разочарованной. Как будто он знал, что будет дальше. Конечно знал. Все знали. Они схватили его за плечи. Ударили — кулаком в живот, хотя он не дёргался. Он согнулся, но пошёл. Белая, блестящая верёвка обвилась вокруг запястий. Он не сопротивлялся. Только раз, на миг, посмотрел на меня. Он думает, это я? Я бы не успел никому сказать! Улыбка исчезла. Глаза — как стекло. Он шёл, не поднимая головы. Двери хлопнули. Цех ожил. Цепи заскрипели. Люди зашагали. — Дурак, даже не скрывался, — хмыкнул кто-то за спиной. Голос был жирный, довольный. — Так ему и надо, — подхватил другой. Смех — короткий, как лай. — Болтал, как будто ему можно. — Ещё одного вычистили, — добавил третий. В голосе — радость. Не просто облегчение. Удовольствие. Будто они сами поймали его. Будто это их победа. Смена закончилась. Я вышел. Солнечное утро испарилось, асфальт блестел от мелкого дождя. У проходной пахло табаком и мокрой землёй. Я шёл домой, а в голове крутился голос: «Если бы нашёл. Читал бы?» Я не ответил. И теперь не отвечу. Дорога домой превратилась в кошмар. Тени на стенах шевелились. Я наступил на что-то мягкое — обрывок ткани с номером 319... Как у Соболя. Но это не Соболь. Сердце колотилось, будто вырвется из груди. Я пнул ткань в сторону. Она прилипла к ботинку. У остановки ждал Сокол, прислонившись к грязной ограде. — Видел? — спросил он без предисловий. — Видел. — И? — И ничего. — Я мотнул головой. — Сам виноват. Он фыркнул. — Ты всё ещё глотаешь их яд. Дождь хлестал по асфальту — мелкий, тёплый, но тяжёлый. Улица тонула в серой мути, фонари едва пробивали мглу. Сокол шагал рядом, ботинки чавкали по лужам. Он ткнул меня в плечо, ухмыльнулся: — Ты вышел под дождь мокрым, чтобы было не так обидно? Я посмотрел на него хмуро — не был в настроении шутить. — Опять в душевой ада торчал? — Его голос лёгкий, но глаза цепкие. — Даже сегодня. Не пошёл домой, да? Камень в кармане бил по ноге с каждым шагом. Я поёжился. Вода текла за шиворот, но я молчал. Привык. — Отстань, — буркнул я. Волосы липли к голове. Хотел огрызнуться, но в груди шевельнулось что-то тёплое. Он был прав. Я не пошёл домой. Не хотел. Но сказать это — всё равно что признаться. Сокол не отставал. Куртка шуршала, на рукаве зияла дыра, номер вырезан вместе с тканью. Выглядел нелепо. — Что, мама опять? — Он понизил голос. — Серьёзно, Фенек, переезжай к нам. У нас тесно, зато весело. Мама пироги печёт. С картошкой. Остались ещё с прошлой работы. Я фыркнул. Для меня и картошка сейчас роскошь, а он про пироги. Хотел отмахнуться, но он придвинулся ближе, заговорил быстро: — Ну правда. Сколько можно с ней воевать? У нас тебе угол найдём. Будешь с нами... Я схватил его за рукав и резко рванул за угол дома. — Тихо, — прошипел я. В переулке — Осы. Нашивки светились под фонарём. Двое тащили человека — мешок на голове, чёрный, мокрый от дождя. Хрип — глухой, рваный, будто горло сдавили. Руки связаны, ноги волочились. Ещё двое стояли у машины — чёрной, с мутными стёклами. Стук — тяжёлый, как камни. 319172? Его глаза, пустые как стекло, всплыли в голове. Нет. Он сейчас должен быть на допросе. Даже не за решёткой. Я тронул губу — шрам отозвался, как живой. Сокол дёрнулся вперёд, уже отключив мозг. Я вцепился в его плечо, ногти впились через ткань. — Стой, — прошептал я. — Их четверо. Нас раздавят. Прямо здесь. Сокол не стоял. Он повернулся, задев водосток — звонкий металлический звук пронёсся, как колокол. Я не дышал. Осы остановились. Один повернул голову. Что-то блеснуло — жало. Я вдавил Сокола в стену. Он дрожал, но его эмоции отличались. Мышцы напряглись. Он дёрнулся. Я сжал сильнее. Пусть будет больно. Пусть перестанет. Сердце колотилось о рёбра, стараясь вырваться. А я старался этого не допустить. Достаточно того, что вырывается Сокол. Если у него получится — мы оба мертвы. Эти не станут ждать суда. Пожалуйста, Сокол, не надо, — шептал я мысленно. А вслух только шипел: — Не смей. Ты обещал. Он замер, но взглядом хотел прожечь меня насквозь. Его глаза полыхали, но в них отражался мой страх. Хлопок дверей. Звук затихающих шагов. Хрип заглох, и стук растворился в дожде, увозимый машиной РОИ. Я медленно убрал руку. Потряс пальцами — они дрожали и не собирались прекращать. — Они не остановятся, — прорычал Сокол. — Это всё равно будем мы. Когда-нибудь. Все мы. Я не ответил. Горло сдавило, как тот мешок. Я слышал о таком — шепотки на фабрике, истории про Безвестность. Знал, что Осы могут всё. Но видеть — это другое. Хрип. Стук. Мокрая чёрная ткань, липкая от дождя. Это не байка. Это — реальность. Желудок скрутило. В глазах потемнело. Я не хочу это видеть. Никогда. Но ещё больше — я не хочу быть там. С мешком на голове. Дверь Улья была открыта. Я прошмыгнул в свой угол, больше не выдерживая взгляда Сокола. Оттуда пахло сыростью и жареным луком. Доски скрипели под ногами, что-то липло к ботинкам. Сегодня было тесно — новые лица. Один, с лысиной и шрамом на щеке, сидел на ящике, куртка с вырванным рукавом топорщилась. Другая, с короткими волосами, теребила в руках ножик — или что-то похожее. В углу — мужчина в рубашке с номером, как у меня. Я выдохнул. Он тоже не решился. И ничего. Ива сидела на ящике, скрестив руки. Цифры на её рукаве проступали сквозь синюю краску. Семь стоял у стены, рассказывая что-то весёлое Ласке и Кроту. Лилия, в платье из лоскутов, что-то увлечённо показывала Соболю. Мужчина с бородой грыз сухарь, рубашка его была выцветшая, номер почти не читался. Всё выглядело мирно. Сокол хлопнул дверью так, что доски задрожали. И ещё раз — громче, яростнее. Его волосы торчали, мокрые от дождя, куртка свисала с плеча, кулаки сжаты, глаза горели, как угли. Он дышал тяжело, будто всё ещё бежал за той машиной. Все обернулись. — Осы! — рявкнул он, тыча пальцем в сторону двери. — Четверо! Тащили человека к машине! Мешок на голове, хрипел, как будто душили! А Фенек… — он резко повернулся ко мне, голос сорвался, — не дал подойти! Ива наклонилась вперёд, глаза сузились. — Мешок? — голос её был резкий, как самодельный алкоголь. — И ты просто смотрел, герой? Сокол стиснул зубы, лицо побагровело. Он сделал шаг к Иве, но слова застряли. Ярость душила его, он не собирался оправдываться, но и смолчать не мог. Его грудь вздымалась, он был готов взорваться. Ласка ловко вскочила с подоконника. Её строгие глаза поймали Сокола. Она шагнула к нему, подняла руку, будто хотела коснуться. — Кол, хватит, — сказала она мягко. — Фенек прав. Бросился бы — и всё. Обоих бы забрали. Или хуже, прямо там... — она сглотнула. — Ты нужен здесь. Сокол резко дёрнул плечом, отмахнувшись. — Нужен? — прорычал он, почти сплюнув. — Для чего? Для захватывающих историй, которые я просто наблюдаю? Ласка вздрогнула. Рука замерла в воздухе, брови поднялись. Но она сжала губы, пряча обиду. Уже через пару секунд отвернулась, подбородок вверх, будто ничего не было. — Это не просто аресты, — сказал Семь, равнодушно пожимая плечами. — Они переходят границы. Скоро нас всех — так. — Но как это остановить? — Лилия подняла глаза. — Как сломать жало Осам? Как спасти Веритас? Чем разрушить Монарха? Семь хмыкнул, скрестил руки. — Хорошей дракой. Бей, пока не сломаются. Лилия покачала головой. — Драка — это конец, — тихо сказала Лилия. — Не начало. Женщина с ножом, чьё прозвище я не знал, фыркнула: — А что начало? — бросила она. — Сидеть и ныть? Они нас по одному выловят. — Умнее надо, — Ива ткнула пальцем в воздух. — Не кулаками, а вот тут. — Она постучала по виску. — Обхитрить их. Семь сплюнул на пол. — Хитрость? — буркнул он. — Пока хитрим — они мешки шьют. Бородатый в углу молчал, но его усталый взгляд поймал мой. Я кивнул. Он тоже боится. Но он здесь. Наверняка у него свой Сокол. Сокол отошёл к стене, привалился плечом к доскам. Его грудь всё ещё вздымалась, но в глазах больше не казались красными, принимая нормальный оттенок. Ива, сидящая на ящике, протянула ему кружку — мутную, с отколотым краем. Он принюхался, поморщился, но в два глотка осушил содержимое. Я тоже принюхался. Пахло кислятиной и спиртом. Даже отсюда — не чай. Ива хмыкнула, бросила что-то под нос — судя по лицу, шутку. Когда Сокол не отреагировал, махнула рукой и налила себе. Он вытер рот рукавом, стиснул кружку, будто хотел раздавить. Его взгляд скользнул по Улью, но вернулся ко мне. Долго. Тяжело. Вздохнул. Покачал головой. Я опустил глаза. Он закрыл веки и медленно выдохнул, как будто сбрасывал с плеч всё, что не помещается в тело. А когда заговорил, голос был твёрдым, но хриплым. Как после крика. А почему «как»? — Не драка. Не хитрость, — сказал он. — Всё начинается с головы. С того, что внутри. С этого. Он кивнул на телевизор — пыльный, с треснувшим экраном, стоящий на ящике. Не шагнул к нему, не вышел в центр. Не нужно. Даже у стены Сокол притягивал взгляды. Ласка подвинула миску с кашей. Кто-то таскал сухари, хрустящие, как старые кости. Девушка с короткими волосами, чьё прозвище я не знал, пододвинула большую тарелку с чем-то, отдалённо напоминающим еду. Шершни суетились, переговаривались, будто ждали кино. Сокол шагнул к телевизору, крутил ручку, хмурясь, пока экран не мигнул. Не кино. Новости. Флаг Веритаса — красный, с символом Истины. Диктор, с идеальной улыбкой, заговорил: — Веритас цветёт под мудрым руководством Монарха! Новые города сияют, заводы гудят, улицы искрятся чистотой. Патриотизм сплачивает нас, Истина защищает. За границей — хаос и грязь, но мы — маяк порядка. Нарушители исчезают, чтобы наше процветание длилось вечно. Кадры: марширующие Осы, дети с флагами, блестящие мосты. Пропаганда лилась, как сироп. Ива швырнула тряпку в экран, та прилипла. Ласка закатила глаза. Семь выругался — громко. Лилия сжала кулаки. — Брехня, — бросила Ива. — Они всех за идиотов держат. Я молчал. В голове — столовая на фабрике. Обед. Тот же экран, те же новости. Рабочие кивали, жевали кашу, смеялись: «Слава Монарху, как нам повезло». Этих людей не исправить. Они не захотят. Я искал глазами листовки. Стопка бумаг на столе — они. Ещё здесь. Никто их не раздавал, не раскидывал. Значит, он нашёл что-то другое. Тогда что? Какая разница? Не моя вина. Не их. Я тронул губу — шрам дёрнулся. Наверно, с ним ведут разговоры. А может, он уже дома. А может — в камере. Я отогнал мысль. Занавеска колыхнулась. Лоскуты — серые, бурые, сшиты криво, но крепко. Какой смысл в занавеске без стёкол? Я тихо хмыкнул. Но понял: ткань. Они где-то берут ткань. Шьют одежду без номеров. Создают новое. Не просто рвут рукава. Это их ответ системе. Я смотрел на неё, чтобы не смотреть на них. На огонь, который их сожжёт. И заденет меня. — Они думают, мы сломаемся, — сказал Сокол, выключая телевизор. Экран погас. — Но мы должны сломать их. И начать нужно с информации. Я не ответил. Но мой ответ ничего бы не изменил. Одинокая лампочка над нами мигала, тени дёргались по стенам. Звук прилипающих к полу ног появлялся чаще — Ива плеснула самогон, когда швыряла тряпку в экран. Шершни затихли, слышно было, как где-то откололся кусок штукатурки. А Сокол говорил — стены молчат. Ха. Он стоял у стены, пальцы стучали по ящику. Его глаза смотрели сквозь нас, а ботинок отбивал ритм почти в такт мерцающему свету. Ласка снова сидела на подоконнике, прямая, как штык. Её взгляд ловил каждое слово Сокола. Ива развалилась на ящике, ухмылялась, разглядывала что-то на дне своего бокала. — Телевидение, — сказал Сокол, понизив голос. — День Истины. Их главная ложь. Мы влезем в эфир. Покажут не Монарха. Нас. Ива хрипло хмыкнула, откинула голову. — Ну ты даёшь, Кол! — глотнула самогон, скривилась. — В эфир? Это тебе не листовки по гробам кидать. Осы нас на куски порвут — и я даже не успею допить. Ласка свела брови, посмотрела на неё — только глазами, не поворачивая головы. — Если всё рассчитать — не порвут, — звучало слишком твёрдо для идеи, озвученной минуту назад. Ни тени сомнения. — Но нужен порядок. Синие. Это нереально. В День Истины? Когда Осы на каждом углу, жала блестят? Хрип из переулка всё ещё звенел в ушах. Чёрный мешок, липкий от дождя. Безвестность. Но где-то внутри шевельнулось облегчение. Если это бред — ничего не будет. И бояться нечего. Я выдохнул. Плечи опустились. — Или устроим шоу попроще, — добавил Семь. — Подожжём станцию, все увидят огонь. Без слов, зато честно. Бородатый в углу кашлянул. Его голос был глухим, но весомым. — Я знаю станцию, — сказал он. — На окраине. Старые кабели, ржавые. Их не трогают. Если попасть внутрь — можно поймать сигнал. Семь скрестил руки, брови поползли вверх. — Поймать сигнал? — хмыкнул он. — А потом что? Споём гимн и помашем? Осы вычислят за минуту. Сокол повернулся к нему. Взгляд — как удар. — Не вычислят, если будем быстрее. Лось знает станцию. У нас есть люди — на фабрике, в гробах. Они молчат, но слышат. Мы дадим им правду. Ласка кивнула, но нахмурилась сильнее. — Нужна чёткая информация. Школы, архивы, связисты. И кто-то — у экранов. Без импровизаций. Каждое слово должно быть прострелено заранее. Ива закатила глаза, ухмылка растянулась шире. — Случайности? Ласка, — хмыкнула она, подмигнув. — Поджигай. Я знаю парня на радиостанции. Пьяница, но язык за зубами держит. Может, протащит нас через чёрный ход. А может, даже отдаст какую-нибудь игрушку. Ласка дёрнула щекой, но промолчала, выпрямившись ещё сильнее. Она не играет. Ива — уже уверена в успехе. Потому что привлечь внимание, даже Ос — для неё уже победа. А Ласка... Её взгляд скользнул мимо. Я сжал камень в кармане крепче. Пульс дёрнулся. Я отвернулся. Я поискал Соболя — легко. Он сохранял самое серьёзное выражение лица, которому может позавидовать любой присутствующий. Он больше не выглядел больным в такие моменты, но всё ещё был слишком юным. Лилия держала его за руку, шептала что-то. Её глаза блестели. Он молчал, только позволял себе едва заметно кивать, когда она сжимала его пальцы. Он ребёнок. Он не должен быть здесь. — Книги, — сказала Лилия. — Радиосигналы, телесигналы. Это не рубильник включить. Нужны схемы. Я в библиотеке смогу достать. Женщина с ножиком кивнула. — У меня сестра в школе, — сказала она. — Там старые учебники по технике. Притащу. Крот, в углу, хмыкнул, ткнув пальцем в воздух: — А я телевизоры чинил, — сказал он. — Если станция старая — разберусь. Только дайте фонарь. А то там темень, как в Безвестности. Шершни засмеялись — нервно, но тепло. Даже я моргнул, уголки губ подтянулись. Крот поймал мой взгляд, подмигнул. Сокол улыбнулся коротко, но тепло. — Вот оно, — сказал он. — Каждый знает что-то. Каждый может. — Может совершить самоубийство в прямом эфире, — проворчал Семь, которому больше нравилась идея применять силу. Сокол сделал вид, что не заметил. А может, и правда не заметил. — Лось — провода. Я не знаю, зачем нам провода, но если так нужно... Ива — связи. Лилия — книги. Ласка, ты держишь нас в порядке. Фенек… Он посмотрел на меня. Взгляд тяжёлый, но с искрой. — Тени с тобой, ты как вообще? Горло сжало, как тот мешок. Хотел сказать: «нет, меня не впутывай». Хотел бежать. Но Ласка смотрела. Сокол — тоже. И тот в рубашке с номером. И… — А Фенек не будет падать в обморок, — прыснула Ива, поднимая волну нервного смеха. Я смутился, но был даже благодарен ей за эту шутку. Спасибо, что спасла меня от сложных вопросов. Они мне нравятся, — подумал я. Шутки, самогон, даже этот запах лука. Они живые. Пока. Шершни зашевелились. Лось достал клочок бумаги, начал записывать. Ласка склонилась к Соболю, что-то шепнула, тот кивнул. Ива сунула кружку Кроту, тот отмахнулся. Семь стоял, скрестив руки, но не ушёл. Кто-то бросил шутку про Ос, и все будто забыли о том, с чего этот вечер начался. Я шагнул к двери — вдохнуть воздуха. Мне хватило двух минут, чтобы снова промокнуть и пожелать вернуться под крышу, пусть и дырявую. Но в нерешительности застыл почти в проходе, потому что мой угол, мой уютный тихий угол — вот-вот займут. — Эй, это место Фенека! — крикнул Соболь, ткнув в угол, где присел лысый со шрамом. — Извини, брат, — сказал он, вставая. — Не знал, что это твоя нора. — И я не знал, — тупо пробормотал я в ответ. Я сел, прижавшись к стене. Ласка посмотрела, уголок её губ дрогнул — почти улыбка. Я отвернулся. Снова. Синие. Это невозможно. Но тихие Тени... они забыли это слово. Дверь Улья скрипнула, как всегда, с лёгким визгом, будто сам дом жаловался на моё возвращение. Тишина внутри была густой. Мама сидела на кухне, спиной ко мне. Её силуэт тонул в полутьме. Свет фонаря с улицы падал на стол, выхватывая пустую кружку и тарелку с засохшими крошками. Я замер в коридоре. Ботинки всё ещё на ногах. Куртка пахла гарью и мокрым деревом. — Опять поздно, — сказала она, не оборачиваясь. Голос острый, но усталый, как нож, который точат, но не используют. — Где был? — На фабрике, — буркнул я, стягивая ботинки. Пальцы дрожали. Я притворился, что не замечаю. Молчи, Фенек, просто молчи. Она фыркнула, повернулась. — Фабрика, — передразнила она, чуть скривив губы. — А дома? Я всё одна. Еда, стирка, порядок. Ты хоть раз подумал, каково мне? Или тебе лишь бы шляться с этим… Она замялась. Но я знал, кого она имеет в виду. Сокола. Всегда его. Я сжал кулак, ногти впились в ладонь. Хотел сказать, что стараюсь. Что приношу почти всё. Что таскаю мешки картошки, мою полы, когда она спит. Стараюсь. Две смены на фабрике, каша в мешке, мыло из умывалки — всё для неё. Но горло сжало, как тогда, под дождём. Может, она права? Может, я делаю мало? Я смотрел в пол, где половица качалась вверх и вниз, как будто поддакивая её словам. Но я даже не знаю, сколько ей нужно, чтобы перестать смотреть на меня, как на ошибку. — Завтра принесу, — буркнул я, глядя в пол. Да, доски потрескались. Как потолок. Она фыркнула. Ложка звякнула громче. — Завтра. Всегда завтра. А есть что будем? Я отвернулся. Утром выходной. Пойду на рынок. Я должен. — Куплю. Утром. — Купи, — бросила она, вставая. Стул скрипнул. Она поправила рукав, на мгновение улыбнулась, полюбовавшись своей вышивкой. — И не смей тратить на ерунду. Нам это не по карману. Дверь её комнаты закрылась тихо. Но это только усилило тяжесть в груди. Я стоял в коридоре, слушая, как тишина заполняет дом. Куртка всё ещё висела на мне. В комнате я швырнул камень в угол. Он отскочил, застучав по полу. Просто камень. Просто парень. Просто… Но к утру — подобрал. Ночь прошла без снов. Или я их не запомнил. Небо просветлело. Даже облака почти не показывались. Выходной. Редкий день, когда я не знал, куда себя деть. Мама ушла, оставив записку: «Картошка, хлеб, макароны, суповой набор. Не забудь.» Слово «забудь» подчёркнуто дважды. Как будто я ребёнок. Я скомкал бумагу, сунул в карман. Делай, что сказано. Не спорь. Рынок гудел, как рой потревоженных пчёл. Запахи били в нос — жир, сырое мясо, прелая капуста, дым от жаровни, где старуха жарила лепёшки. Люди толпились, орали, толкались локтями. Кто-то вырывал кусок хлеба у ребёнка, пока тот ревел. Кто-то торговался за мешок картошки, будто от этого зависела жизнь. Номера на рукавах мелькали — выцветшие, криво пришитые, но у всех. У меня тоже. Я потянул его ниже, чтобы не видеть нитки. Над прилавками уже висели флаги Веритаса — красные, неожиданно уместные в этом хаосе. До Дня Истины полтора месяца, но рынок готовился. Ленты с гимнами, значки, даже самодельные фигурки Монарха из глины. Всё кричало: «Мы верны.» Я отвернулся. — Картошка, три монеты кило! — орал мужик с красным лицом, тыча пальцем в мешок. Его номер был пришит чёрными нитками, почти неразличимыми. Я подошёл, глянул на картошку. Мелкая, с зелёными пятнами. Но выбирать не из чего. — Два кило, — сказал я, протягивая монеты. Он сгрёб их, не глядя, швырнул мне пакет. Я отошёл, чувствуя, как кто-то толкнул в спину. Никто не извинился. Никому не было дела. Хлеб — чёрствый, но дешёвый, завёрнутый в бумагу, пахнущую плесенью. Макароны — в мятой коробке, с подозрительными пятнами. Суповой набор — кости и жилы, завёрнутые в тряпку. Я принюхался. Продавец убеждал: «Свежее, только вчера кукарекало!» Но запах был тяжёлый, как будто курица умерла своей смертью. И давно. Мясо выглядело упругим, даже блестело, но не как мясо. Я всё равно взял. Мама будет ворчать, но это лучше, чем ничего. Я бродил между рядами, сжимая пакет. Лица вокруг — усталые, злые, пустые. Женщина торговала тряпьём, её руки дрожали, пока она пересчитывала монеты. Ребёнок рядом с ней грыз корку, не поднимая глаз. Мужик в рваной куртке пытался продать ржавый нож, но его отгоняли, как муху. Веритас цветёт, — вспомнил я голос диктора. Маяк порядка. Ха. Где каждый готов перегрызть другому глотку за кусок хлеба. У дальнего прилавка старуха раскладывала барахло — битую посуду, куски ткани, подушки. Одна бросилась в глаза — не новая, но мягкая, с грубой фиолетовой наволочкой. Я остановился. Ласка спит в Улье на куче тряпок, тёрла шею, морщась, после ночи. Соболь — тоже, сворачивается калачиком рядом с ней. Крот вообще живёт там, на матрасе, который больше похож на доску. Подушка не исправит положения. Но ноги уже шагнули к прилавку. — Сколько? — спросил я. Голос дрогнул. Старуха прищурилась, её номер — 412443 — был вышит криво, нитки торчали. — Пять монет, — сказала она, сплюнув в сторону. — Хорошая вещь. Не рваная. Пять. Половина того, что у меня осталось. Ты спятил, да? Я сжал пакет с картошкой. Мама была бы в ярости. — Беру, — сказал я, высыпая монеты в её ладонь. Она хмыкнула, сунула подушку в мои руки. Ткань была холодной, пахла пылью и чем-то кисловатым, но была мягкой. Я засунул её под куртку, чтобы не тащить на виду, как будто я её украл. Шёл дальше, сжимая покупку, как преступник. Пакет с картошкой бил по ноге, подушка тёрлась о рёбра. Даже подушку покупаешь, как шпион. Дверь Улья открылась легко, впуская меня. Внутри пахло ржавым металлом и чем-то сладким, будто кто-то жарил лепёшки на старой сковороде. Доски под ногами липли, генератор гудел в углу, как потревоженный улей. Подушка под курткой жгла, будто я тащил краденое. Я прижал её сильнее, оглядываясь. Ласка стояла у стола, опять что-то разбирая — её пальцы двигались ловко, но взгляд был острым. Соболь сидел на полу, складывая листовки в неровную стопку. Крот дремал в углу, уткнувшись в матрац. Ива развалилась на ящике, болтая ногой и потягивая что-то из мятой кружки — вместо привычного бокала. Новых лиц не было, но теснота всё равно давила. Голоса Сокола и Семь резали воздух. Они стояли у дальней стены, почти вплотную, их тени метались по доскам под мигающей лампочкой. Сокол тыкал пальцем в грудь Семь, его лицо пылало, синяя прядь липла ко лбу. Семь скрестил руки, ухмылялся, но глаза были холодными. — …и ты серьёзно думаешь, что это выход? — рявкнул Сокол, голос дрожал от ярости. — Поджечь телебашню? Просто взять и спалить? Это не план, Семь, это самоубийство! А может даже убийство! Семь шагнул ближе, его улыбка стала шире, но злее. Он в ответ ткнул пальцем в сторону Сокола, его семёрка на рукаве — яркая, свежая — будто дразнила. — Повторяю, — сказал он, сплюнув на пол. — Твой эфир — детский лепет. Сигнал, книги, речи. Ха! Пока ты будешь болтать про правду, осы заглушат сигнал, а мы отправимся в Безвестность. Огонь видят все. Башня горит — и каждый в Веритасе знает, что система трещит. Сокол стиснул кулаки, его грудь вздымалась, как будто он сдерживал взрыв. — Огонь? — прорычал он, делая шаг вперёд. — И что дальше? Они перестроят башню, а нас выловят по одному! Эфир — это шанс, Семь. Дать людям правду, а не огонь. Ты хоть раз думал дальше своего маркера? Хочешь развлечь людей — нарисуй им свою злобную морду. Семь фыркнул, голова дёрнулась. — Огонь — он хотя бы оставляет уголь. Я замер у двери. Ласка бросила что-то на стол, её брови сошлись, глаза полыхнули. Она шагнула к ним, руки сжаты в кулаки, осанка как у бойца перед ударом. — Поясню для белых, Ласка, — сказал он, глянув на неё через плечо. — Твой герой хочет шоу, а я хочу результат. Огонь видят все. Слова — только старики и дети. — Хватит! — рявкнула она, голос как хлыст. — Вы как псы, грызётесь. Сядьте, или я вас обоих уложу, клянусь Истиной! Семь хмыкнул, но не отступил. Его взгляд скользнул по Ласке, потом вернулся к Соколу. — Наблюдатель, — бросил он, кивнув в мою сторону. — Видишь? Твой друг хочет нас всех угробить ради песенки в эфире. Сокол дёрнулся, но Ласка втиснулась между ними, упёршись ладонью в грудь Семь. Её взгляд мог пробить стену. — Сядь, — сказала она, чеканя каждое слово. — Оба. Сейчас. Сокол выдохнул, как будто выпуская пар, отступил, пнул ящик — тот затрещал, но выдержал. Семь фыркнул, отошёл к стене, вытащил маркер и начал рисовать что-то на досках. Я шагнул к матрасу Крота, неловко вытащил подушку и кинул её рядом. Фиолетовая наволочка выглядела чужой, но мягкой. Соболь моргнул, поднял глаза. — Это что? — спросил он, ткнув пальцем в ткань. — Подушка, — буркнул я, щёки запылали. — Для… ну, чтобы спать нормально. Семь бросил взгляд через плечо, его губы скривились. Ласка посмотрела удивлённо. Её взгляд скользнул по подушке, потом по мне — вопросительно. Уголок губ двинулся — почти улыбка, но я не был уверен. Она ничего не сказала, только кивнула. Соболь просиял, подскочил, ткнул подушку. — Класс! — сказал он. — Ласка, теперь не будешь ворчать! — Не ворчу я, — огрызнулась она, но голос был мягче, чем обычно. Ива фыркнула с ящика, глотнула из кружки. — Поджигай, Фенек, — хмыкнула она, подмигнув. — Подушка? Скоро ковры таскать начнёшь, а там и до нормального дивана недалеко. Я отвернулся, больше не понимая, чем шутки отличаются от насмешек. Сокол всё ещё стоял у стены, хмурый, теребя рукав своей рубашки. Он посмотрел на меня, кивнул, но промолчал. Семь рисовал, больше не оборачиваясь. Я почувствовал себя ещё глупее. — У меня дела, — бросил я, не глядя ни на кого. Голос вышел сиплый, будто я оправдывался. — Завтра вернусь. Ласка кивнула, вернувшись к столу. Ива хмыкнула, подняв кружку, как за тост. Сокол что-то начал говорить, но я уже выскользнул. Доски скрипнули, холодный воздух ударил в лицо, но щёки всё равно горели. Пять монет. Глупость. Но Ласка кивнула. Соболь улыбнулся. Хватит думать, Фенек. Дома мама встретила меня взглядом, от которого хотелось съёжиться. Пакет с картошкой, хлебом, макаронами и суповым набором шлёпнулся на стол. Она скользнула глазами по продуктам, фыркнула. — Это всё? — спросила она, ткнув пальцем в кости. — Опять эту дрянь притащил? Я тебе ясно сказала — бери нормальное. — Это всё, что было, — сказал я, глядя в пол. Запах куриной смерти всё ещё цеплялся к рукам. — Другого не нашёл. Она покачала головой, но продукты забрала. — Всё тебе надо разжёвывать, — сказала она, убирая пакет. — В следующий раз сама пойду. А ты сиди тут, раз не можешь справиться. Она отвернулась, загремела кастрюлями. Я прошёл в свою комнату, тихо закрыл дверь, повторяя её утренний жест. Было ещё слишком рано для сна, но я давно убедил себя, что спать можно в любое время. Конвейерные ленты скрипели, запах машинного масла и пота смешивался с тёплым воздухом квитиса, который пробивался через щели в мутных окнах. Снаружи мир оживал: трава зеленела вдоль дорожек, цветущие кусты у забора пахли сладко, почти приторно, а солнце наконец-то грело, а не просто светило. Но внутри цеха всё было как прежде — дух угля, металла и усталости. Я стоял у станции, сортируя детали: ржавые шестерни, гнутые болты, проволока, которая выглядела так, будто её выкопали из земли. Пальцы двигались сами, позволяя не думать ни о чём. Но фабрика не любила покой. Тень упала на станок — высокая, угловатая, в сером плаще. Оса. Номер на рукаве — 113204 — вышит белыми нитками, будто кричал о своей власти, несмотря на единицу. Я замер. Сердце ухнуло, как камень в колодец. Коллеги вокруг опустили глаза, их руки задвигались быстрее, будто боялись привлечь взгляд. — 215855, — сказал он, голос низкий, как гул мотора. — Пройдём. Я кивнул, вытер руки о фартук, хотя они всё равно дрожали. Пальцы пахли железом и страхом. Тихие Тени, Фенек, что ты натворил? Я шёл за ним, чувствуя, как взгляды цепляются за спину, как крючки. Никто не смотрел прямо, но все видели. Цех гудел, ленты скрипели, где-то звякнул упавший инструмент. За окнами рабочие курили, дым поднимался к солнцу, просвечиваясь через мутные стёкла под потолком. Комната для допросов пряталась за цехом, в конце коридора, где стены были толстыми и пахло старой бумагой. Маленькая — голый бетон, стол, два стула и лампа, свисающая с потолка, как не моргающий глаз. В похожей я уже бывал. Оса сел, указал на стул. Я опустился, стараясь не скрипеть. Его лицо — неподвижное, как маска. На столе — папка. Тонкая, но тяжёлая, как приговор. — Ты говорил с 319172, — сказал он, не глядя. Пальцы листали папку, бумага шуршала, будто кожа. — Вчера. В столовой. О чём? Я сглотнул. Горло сжалось. Рыжий парень. Мальчишка, что подсел ко мне за обедом. — Он спросил про еду. И про график. Я ответил. Потом он… заговорил про какую-то листовку. Якобы объявления на фабрике. Я сказал, что ничего не знаю. Это всё. Оса поднял глаза. Его взгляд пробивал насквозь. Лампа гудела, свет не мигал. Тени прыгали по стенам и делали комнату теснее. — Листовку, — повторил он, без выражения. — И ты, конечно, ничего не знаешь. Почему он выбрал тебя? — Не знаю. Он просто подсел. Я ел. Новички всегда задают вопросы. Я… не знал, кто он. Он молчал. Постукивал пальцами по папке — тук-тук-тук. Ровно, как метроном. Я уставился на его номер — 113203. Запомнил. Не хотел, но запомнил. — Ты часто болтаешь, — сказал он наконец. — Особенно с теми, кого не знаешь. Общежития ты уже лишился, 215855. Но это не всё, что можно потерять. Понимаешь? Я кивнул. Холод прокатился по позвоночнику. Они знают. Всё. Камень в кармане. Подушка. Улей. Соболь. Сокол. Ласка. Лилия. Всё, что нельзя было знать. А 319172? Его глаза, когда его увели. Это я? Нет. Я молчал. Но он говорил со мной. И теперь — я здесь. Если они пришли за ним — из-за этого? Или пришли за мной — из-за него? Оса закрыл папку, откинулся на стуле. Лампа мигнула, и тень поползла по его лицу, делая его ещё меньше похожим на человека. — Мы следим, — проговорил он, растягивая слова. — Отклонения. Разговоры. Шаги. Истина требует порядка. А порядок требует бдительности. Я кивнул снова. Воздуха почти не осталось. Он указал на дверь: — Иди. И держи язык за зубами. Я выскользнул в коридор. Ноги дрожали. Всё вокруг было глуше, будто надел наушники из ваты. Я вернулся на своё место, но пальцы не слушались. Они знают. Каждое слово. Каждый шаг. Смена тянулась как воронка. Солнце уже сползало за горизонт, тёплый свет пробивался сквозь пыльные окна — бесполезный. Рабочие молчали, цепи скрипели, кто-то грохнул гаечным ключом. А я делал вид, что всё ещё работаю. Что я всё ещё здесь. Если я не пойду в Улей — они не найдут нитку. Если останусь «нормальным» — отстанут. Но в голове всё звучало: «Это не всё, что можно потерять». Что именно? Работу? Жильё? Жизнь? Я вспомнил его. Его улыбку. Потухшую. Он тоже был нормальным. Пока не заговорил. Сирена взвыла. Я сбросил фартук и почти бегом выбежал на улицу. Воздух пах свежей травой, акацией, пылью. Дети гоняли мяч, их визг резал слух. Весь мир жил как обычно. А внутри — мешок, шёпот, лампа. На лавочке сидел Сокол. Жевал травинку. Рубашка сегодня казалась не просто цветной — а нарочито вызывающей. Он откинул прядь с лица, улыбнулся: — Фенек, ты рано. Идём? Надо поговорить. Семь совсем спятил с этой башней! Я замер. Его голос был лёгким. Но слова Осы всё ещё стояли в ушах. Мы следим. Тук-тук-тук. Сокол ждал. Смотрел. Но я не мог. Не сегодня. Не после этого. Не после 319172. Не после комнаты. Не после шрама, что снова ныл, хотя никто не касался. — Нет, — сказал я, с трудом. — Сегодня не пойду. Дела. Он поднял брови. Улыбка дрогнула. Но он пожал плечами: — Как знаешь. — сказал он, сплюнув травинку. — Опять пропустишь самое интересное. Я кивнул. Повернулся и пошёл прочь. Его взгляд жёг мне спину. Но я не обернулся. Рядом дети снова пнули мяч. Один упал, заплакал. Никто не подошёл. Дома было тихо. Мама спала, запершись в своей комнате. На кухне витал запах вчерашней курицы, перемешанный с лёгким теплом, пробивавшимся через оконные щели. На столе — чашка чая. Знак прощения? Я прошёл в свою комнату, бросил куртку на стул. Лёг. Глядел в потолок. Трещины вились, как улицы Веритаса — без выхода. Читал бы? Думал бы? Я не ответил тогда. И теперь он, может, уже в Безвестности. А я здесь. Пока. Если Шершни грызутся, плана нет. Никакого плана — никакого риска. Повторял это как правило. Как заклинание. Не помогло. Сон не шёл. Вместо него — шорох папки, тук-тук-тук, голос Осы. Голос Семь: Поясню для белых, Наблюдатель. Огонь видят все. Не мне. Но звучало — во мне. Часы тиканьем заявляли, что уже почти шесть. До смены — далеко, но спать бесполезно. Я сел, наблюдая, как рассвет тянет по стенам бледное пятно. Шорох шагов за стеной — мама проснулась. У неё сегодня выходной. Значит, будет дома. Весь день. Со мной. От этой мысли в груди всё сжалось. Недавний спор довёл напряжение в этой квартире почти до запредельного уровня. Я поднялся, стараясь двигаться бесшумно. Даже не умылся. Надо было что-то сделать. Может, если я принесу что-то домой, мы переживём этот день? Хотя бы его часть. Без её списков и подчёркиваний. Без команд. Я пересчитал монеты. На мясо не хватит. Но на сахар для горького чая — да. Невозможно купить неправильный сахар. Мысль звучала почти утешительно и я уже шёл к магазину, где две лампы едва освещали вход. Одна мигала. Открытая дверь приглашала меня в тускло освещенное помещение. Полки стояли полупустые: мятые пакеты с крупой, банки с мутными этикетками, сахар в потёртых бумажных мешках. Очередь из трёх человек тянулась к прилавку, где продавщица с серым лицом медленно и тщательно отсчитывала сдачу, звеня мелочью. Я взял пачку гречки и мешочек сахара, стараясь не замечать пустоты там, где могли бы быть леденцы или масло. Облака давили. Дождь снова будет. Я вернулся. Мама сидела на кухне. Старый халат, та же кружка. Взгляд — скользнул по мне, по пакету. — Где был? — В магазине, — я поставил пакет на стол. Снова. — Купил крупу. Сахар. Для твоего чая. Она посмотрела, но не шелохнулась. — И что? Это всё? Я хотел объяснить. Но объяснять нечего. Вместо этого я кивнул на пакет, надеясь, что он сам за меня скажет. — А почему вчера так рано пришёл? — её голос стал уже прищуром. — Кто работать будет? — На фабрике был допрос, — выдавил я. — Меня вызвали. Ничего серьёзного. Просто вопросы. — Допрос? — её голос взлетел, стал резким, как скрежет. — И ты думаешь, я поверю, что ты чистый? Тебя таскают на допросы, а ты крупу приносишь? Думаешь, это что-то меняет? Ничего из тебя уже не получится! — Я не виноват, — я напряг голос. — Парень, он просто… — Не виноват он, — перебила она. Встала резко и пакет с сахаром, который я принёс, встретился с её локтем. Белые крупинки рассыпались по полу, как маленькие осколки. Я замер, глядя на них. Смотрел, как мой труд — маленький, жалкий, но мой — лежит на полу. Пыльный. Бесполезный. Как и ты сам. В горле встал ком непрошенной обиды. Я хотел крикнуть, бросить ей в лицо всё, что копилось внутри. Хотел, чтобы она замолчала хоть раз. Но только стиснул зубы. — Я старался, — вырвалось. Голос сорвался, но я упрямо повторил. — Я старался. Взял, что смог. — Старался? — она скривилась, будто само слово было грязным. — Ты приносишь мне пыль. А я всю жизнь на тебя потратила. И ради чего? Чтобы ты сахар по полу рассыпал? Я молчал. Сахар хрустел под её тапками, и каждый звук бил по нервам. Она подошла ближе. Голос упал до шёпота. — Иди, — сказала она. — Иди туда, куда шёл. Домой шёл. Забыл, что некуда. Я только кивнул, сглотнув, и шагнул к двери. Она отвернулась, села обратно, оттолкнув кружку, которая, видимо, тоже чем-то провинилась. Правое плечо обожгло — торчащий из дверного проёма гвоздь пробил куртку и распушил чёрные нити на вышитом номере. Не распустится. Слишком крепко держишься. Тепло квитиса окутывало двор, но не согревало. Воздух пах асфальтом, приближающимся дождём и поднятой в воздух пылью. «Ты приносишь пыль». Не я, этот город. Я шёл, ботинки стучали по сухому асфальту, трещины петляли под ногами. Куртка прилипала к плечу, где ткань пропиталась кровью, и каждый взмах руки отдавался неприятным, тянущим зудом. Двор был пуст. Только ветер гонял обрывки проводов по углам да ржавая калитка скрипела, болтаясь на одной петле. На стене — граффити, полустёртое, чьё-то «Истины нет», закрашенное серым, но всё ещё проступающее. Я обошёл двор раз. Другой. Третий. Тихие Тени, куда ты идёшь? Никуда. Дом — клетка. Фабрика — цепи. Улей — огонь. А я не хочу гореть. Я остановился у старого забора, доски потрескались, краска облупилась. Угол двора, заросший бурьяном, пах ржавым металлом и травой. Здесь мы с Соколом прятались, когда нам было по десять лет. Воровали яблоки у торговки и смеялись, пока она не бросала в нас камни. Здесь я сидел, когда сбежал в первый раз, не зная, куда податься. Я сел и сейчас, прислонившись к забору, подтянув колени к груди. Асфальт тёрся о штаны, тёплый, но шершавый, мелкие камешки впивались в ладони. Вдали начинался день, обрастая звуками — шум машин, шаги, обрывки голосов. Но здесь было тихо. Я тронул губу — шрам дёрнулся, старый, но живой. Как в мой «первый белый день», когда я думал, что стану кем-то. Фабрика дымила за забором, её трубы торчали, как пальцы, указывающие в небо. День Функции — мой день. Мне шестнадцать, диплом в кармане. Бумага тёплая, пахнет краской и металлом. Я шёл с Соколом. Его номер был закрашен на рукаве серой краской, ещё неумело, проступая на поверхность. Мой был вышит белым, почти сверкал. Он теребил формуляр — предварительный, без функции, сминая края, превращая в фигурку. Самолётик или какую-то птичку. — Винтики, — буркнул он. — Тесты, ожидание, а потом — то же самое, только с бумажкой. А ты, Фенек, уже влип. Я отмахнулся, пнул ржавый болт на асфальте, и он звякнул, отлетев к дороге. — Слава Монарху, что я не Оса, — вырвалось у меня громче, чем я хотел. — Ты видел, какие придурки получают направление в РОИ? Сокол ухмыльнулся и хлопнул меня по плечу. — Вот тут ты прав! — сказал он. — Осы — придурки, да? Скажи погромче, пусть услышат. Он не умел молчать. Даже хуже, чем сейчас. И они услышали. Двое выросли из тени. Жёлтые нашивки блестели, покачивались жала. — Удостоверения Номерной Адаптации, — рявкнул первый. — Живо. Я сунул руку в карман, пальцы дрожали. Пластик номерника был гладким, номер смотрел с матовой поверхности. Сокол помедлил, взгляд его дёрнулся к переулку, но он достал свой. Оса взял карточки, поднёс к свету, усмехнулся. — Пятнадцатая партия, — сказал он второму. — Можно забирать. Машина пахла кожей. Асфальт за окнами мелькал, как размытая полоса. В отделении РОИ нас втолкнули в тесную комнату с серыми стенами и мигающей лампой. Оса — номер 205204, я запомнил только его — продолжил. — Разувайтесь. Выверните карманы. Рюкзак — открыть. Я снял ботинки. Босые ноги тёрлись о тёплый, липкий пол, он чавкал под пятками, словно засасывал. Карманы — пустые. Только диплом, немного мятый, но целый. В рюкзаке — ничего. Только запах старой ткани и крошки печенья. — Что ищешь? Истину? — огрызнулся Сокол. Оса фыркнул, вытряхнул его формуляр, порвал край. Сокол пожал плечами, но пальцы у него мелко дрогнули. Комната для допросов была белой. Стены — гладкие, как кости. Лампочка над столом раскачивалась на проводе, бросая ломаные тени. Большой стол и одинокий стул посреди душной, безоконной комнаты. Воздух стоял вязкий, как сироп. — Молодые, сил много — постоят, — буркнул Оса, усаживаясь за стол. Второй остался у двери, скрестив руки. Пол под ногами был влажным, липким. Пот стекал по спине, кофта прилипала к телу. — Оскорбление РОИ, — сказал Оса, листая папку. — Закрашенный номер. Подрыв основ. Кто вас учил так думать? Сокол выпрямился, но глаза метнулись в сторону. Может, прикидывал, чем это закончится. Кулаки сжались, но плечи чуть дрогнули. Он сделал шаг вперёд, намеренно, но немного криво — как будто тело не слушалось до конца. — Никто, — сказал он. — Сами додумались. Осы — придурки. А мы — нет. — Ещё раз, 215871. Кто? — повторил Оса, сверля взглядом его грудь. — Вы плохо слышите? Оса кивнул второму. Тот шагнул вперёд, и тень упала на Сокола. — Повтори. Кто для вас Регуляторы? — Придурки, — выплюнул он. Голос всё же дрогнул на втором слоге. Удар в живот согнул его пополам. Воздух вырвался из лёгких, он рухнул на колени, задыхаясь. Руки инстинктивно обхватили живот, и только потом он их опустил — резко, будто они чужие. Оса за столом не сказал ни слова. Только перевёл взгляд на меня. — 215855. Кто вас учил сомневаться в Истине? Говори. Губы задрожали. Я молчал. В Осах. Не в Истине. Просто глупая фраза. Просто слова. Но я молчал. — Говори, — повторил он. — Или… Я сделал шаг назад. Оса — вперёд. Кулак мелькнул. Губа лопнула, хлынула кровь. Кожа треснула с сухим хрустом. Я рухнул. Пол ударил по коленям, рот наполнился металлом, будто я грыз трубу. Сокол вскочил. — Я! Я его заставил! Всё я! Он ничего не знает! Он говорил быстро, на одном дыхании. Лицо в пятнах, руки дрожат, но голос не ломается. Его быстро усадили обратно на пол. — Он просто повторил! Это я! Хотел... пошутить! Оса хмыкнул. Вопросы посыпались: кто был с нами, что планировали, откуда взялись мысли. Сокол дышал неровно, но всё пытался встать. Он казался смелым. Но не непобедимым. Плечи чуть сведены, как у бойца, готового к удару — но не уверенного, что устоит. Я держался за край стола, как за спасение. Пол под ногами — как патока. Хотелось вырваться из этой комнаты, где не было ни одного окна. Только лампочка, качающаяся над головой, как маятник. Дверь открылась. Мама. Её номер — 498999 — обрамлён узорами. Я поднял глаза — и на секунду поверил, что сейчас спасут. Меня. Нас обоих. Но нет. — Мой сын, — она кивнула в мою сторону, не отводя взгляда от осы. Не глядя на меня. — Поддался влиянию. Исправится. Я гарантирую. Оса кивнул. — А ты, 215855, запомни. Истина — это порядок. А порядок начинается с РОИ. Она схватила меня за руку и потащила. В дверях я обернулся — и увидел Сокола за стеклом. Он стоял, как всегда, прямо. Но уже не казался таким большим. Не казался смелым. Но взгляд был таким… живым. Без маски. Усталым. Я понял — он боится. Или боялся. Тогда. Я вырвался. Её рука соскользнула — и я побежал. Не домой, не к ней. К дому Сокола. Что-то рассказывал его родителям, напугал. Но они услышали. А потом ноги понесли меня к фабрике. Начался дождь. Он хлестал по лицу, смывая кровь. Я спал в подсобке, на мешках, пока не получил койку в общежитии. Домой не вернулся. Шрам зажил, но вкус крови остался. Сейчас тоже шёл дождь — капли стучали по асфальту, по забору, по моей куртке. Я сидел у забора, натянув капюшон. Ты всё тот же, Фенек. Бежишь. Прячешься. Мать не изменилась — её слова ранят, как и тогда. Глубже, чем кулак Осы. А я всё ещё хочу её одобрения. Глупо. Я сжал кулак. Ногти впились в ладонь. Дождь стекал по лицу, смывая пыль — но не вину. Сокол тогда встал, сплюнул кровь, ухмыльнулся. А я? Я молчал. И молчу сейчас. Тихие Тени, что с тобой не так? Асфальт блестел, лужи росли, отражая серое небо и полустёртые граффити на заборе. Город гудел. Где-то завыли сирены — но не рядом. Недостаточно, чтобы пугать. Бурьян гнулся под каплями. Нельзя сидеть здесь вечно. Я встал, отряхнул куртку. Вода стекала по рукавам. Номер намок. Влажные нитки прижались к ткани, будто притворяясь целыми. Забор остался позади. Но одиночество шагало рядом. Я шёл медленно. Ботинки хлюпали по мягкому грунту. На дереве неподалёку запела птица — её трель звучала инородно. Я остановился у кучи старых ящиков. Они были влажными, местами покрыты плесенью. Присел на один, дерево подо мной скрипнуло, прогибаясь. Мысли — об Улье. Ловкие пальцы Ласки. Смех Соболя. Навязчивые линии Семь, вечно рисующего. Крот, который просто живёт там, в Улье, как в своём доме. Он не возвращается. Не мучается вопросами. А я? Я могу так? Нет. Мысль манила. Я отогнал её. Улей рухнет. Нельзя вешать на них свою жизнь. Нельзя вешать их жизни на себя. У меня есть работа. Функция. Я должен быть нормальным. Вставать. Идти на фабрику. Брать инструменты. Стоять у станка , пока руки не начнут дрожать от усталости. Молчать. Не выделяться. Не думать. Но я думаю. Всё время думаю. Я встал, отряхнул ладони от влаги. Ящик подо мной скрипнул, словно жалуясь, что я ухожу. Я пошёл вдоль стены. Краска отваливалась пластами, под ней — голый серый бетон. Пальцы скользнули по шершавой поверхности. И всё же направился к фабрике — задолго до начала смены. Лучше быть там, в рутине, чем в себе. Я подумал, что мог бы принести что-нибудь в Улей. Инструменты, провода, хоть что-то полезное. Мать не оценила сахар. Но Соболь — обрадуется. Для этого нужны деньги. Не идея. Не слабость. Уже у ворот фабрики я понял, что забыл форму. Я знал, куда меня направят. Опять туда, где хуже всего. Потому что кто-то должен. И этим кем-то оказался я. Всегда оказываюсь я. Мастер подозрительно оглядел меня, когда я подошёл. — Мне нужен фартук, — сказал я. Голос звучал твёрже, чем я себя чувствовал. Он хмыкнул, исчез в будке. Вернулся с грязным, потрёпанным фартуком. — Не утруждайся возвращать, — буркнул, не глядя мне в глаза. Ещё сожгите, если я так заразен. Я взял его. Грубая ткань тёрлась о пальцы. Он пах потом и дымом, видетельство бесчисленных смен. Завязывая его на талии, я чувствовал тяжесть слова, которые мне не сказали. Смена прошла в вихре шума и жара. Я работал, как машина. Мысли — в другом месте. Плечо саднило. Другие обходили стороной, взгляды — настороженные. После мальчишки всё стало хуже. Все мои попытки обелиться — растоптаны одним визитом Ос. Когда всё закончилось, я снял фартук, бросил в кучу. К остальным. Снаружи воздух был холоднее. Небо светлело. Я ждал увидеть Сокола — на скамейке, как всегда. Но вместо него стояла Лилия. Она была настолько не к месту, что каждый второй спешащий к остановке рабочий оглядывался. Скрестив руки в длинных рукавах, она стояла молча. Не махала. Не звала. Просто ждала. И мне пришлось подойти. — Сокол занят, — сказала она, когда я подошёл. — Но он попросил меня убедиться, что ты придёшь. Как будто тебе нужен проводник… или что-то вроде… пастыря. — Пастырь? — переспросил я. Слово резануло по слуху. — Это кто? Она склонила голову, будто размышляя. — Кто-то, кто показывает путь, наверное. Но ты ведь знаешь дорогу. Да? Я кивнул. — Знаю. Улыбка Лилии стала шире. — Тогда тебе не нужен кто-то, чтобы идти. И мы пошли. Лужи от недавнего дождя отражали серое небо, но холод отступил, уступив место весенней прохладе. Мои ботинки хлюпали, её шаги были почти бесшумными. Воздух был мягким, наполненным запахом влажной земли и распускающихся листьев, сладковатый аромат цеплялся за кожу. Я держал руки в карманах, теребя рукав. Лилия молчала, но её присутствие было тёплым. — Зачем тебе это? — вырвалось у меня, голос хрипел, будто застрял в горле. — Улей, Шершни, всё это… Зачем ты здесь? Она замедлила шаг, пальцы перебирали чётки под рукавом, где, я знал, скрывался закрашенный номер. Номер, которого не было на руке. — Ты когда-нибудь смотрел на звёзды, Фенек? — спросила она тихо, её голос был как шёпот ветра. — Они далеко, но они есть. Я верю, что внутри нас тоже есть свет. Не номер, не функция. Что-то своё. Улей… он помогает мне держать этот свет. Даже если страшно. — Свет? — я фыркнул, но слово прилипло к языку. Её глаза блестели, как будто она видела что-то за горизонтом. — Правила говорят, что верить нельзя. Но я верю. В нас. В то, что мы можем быть больше, чем… чем всё это. Это моя правда, Фенек. А у тебя есть своя? Своего у меня нет ничего. Я замолчал, её слова оседали внутри — лёгкие, но цепкие, как пыльца. Вера. Неправильное слово, глупое. Но её голос был мягким, и я не мог отмахнуться. — А если Тени придут за тобой? — Они уже здесь, — она улыбнулась, грустно, но светло. — Но я не прячусь. А ты, Фенек? Почему ты идёшь? Я не ответил. Мы пошли дальше, и её слова прилипали ко мне, как мокрые листья к ботинкам. Лилия вторила моему молчанию, потом шагнула ближе. Рука — лёгкая, как лепесток — коснулась моего плеча. Её пальцы были холодными, но спокойными. Почти сразу она убрала руку, будто испугалась, что перегнула. — Ты, Фенек... — её голос стал почти неслышным. — Ты напоминаешь мне утро. Скупое, колючее. Но оно всё равно приходит. Даже когда его никто не ждёт. Я смутился. Хотел пошутить. Спросить, с чего это я — утро. И как это «никто не ждёт», а Сокол? Но пока выбирал слова, мы уже стояли перед дверью. Улей казался громче, чем обычно. Было тесно — новых лиц больше, чем раньше. Лысый со шрамом на щеке сидел на ящике, его куртка без рукава топорщилась. Женщина с короткими волосами, чьё прозвище я не знал, чистила ножик, её глаза блестели, как у кошки. Соболь трещал без умолку, его высокий смех звенел, перебивая угрюмое хмыканье Лося. Через минуту он уже сновал между кружками, подливая горький чай, но все тянулись к мутной бутылке, которую Ива с ухмылкой водрузила на стол — она обещала больше веселья, чем чайник Соболя. Кто-то даже пролил пару капель, и Рябина, возмущённо взвизгнув, вытерла стол своим клетчатым платком. Я выдохнул. — Фенек! — Соболь заметил меня, махнул рукой. — Ты пришёл! А Сокол сказал, что ты опять блеклый. Я хмыкнул, но ощутил едва заметный укол. Блеклый. Наверно. Я шагнул к углу. К своему углу. Ласка сидела на подоконнике, теребя край подушки — той, что я принёс. Её глаза поймали мои, и она улыбнулась, коротко, но тепло. Я отвернулся, но её улыбка осталась, как ожог. Ты слушаешь её критику, но не можешь принять улыбку. Сокол стоял у стены, он говорил с Кротом, тот разложил на ящике кучу проводов — ржавых, спутанных, будто вырванных из чего-то, что давно утратило способность работать. Ива сидела рядом, её зелёные пряди падали на лицо. — Радист согласился, — ухмыльнулась она. — Пьяница, но дело знает. Только этот идиот ноет: у него дети, жена, ему рисковать не хочется. Требует пол-ящика самогона и новый номерник. Поджигай, говорю, но он упёрся. Выпить-то я достану, а с УНА разбирайтесь сами. — Она стрельнула глазами в сторону Семь, который лениво теребил рукав. — Если наш великий художник найдёт время между своими шедеврами, может, и подделает ему номер. Или ты идёшь со мной, Семь? — подмигнула она, и её губы растянулись в насмешливой улыбке. Семь фыркнул, но его взгляд на мгновение стал острее, как будто он принял вызов. Лось кивнул, его пальцы копались в проводах. — Станция старая. Кабели ржавые, но сигнал поймать можно. Сокол хлопнул его по плечу, глаза его сверкали. — Мы влезем в эфир. Покажем им правду. Про мешки. Про Ос. Про их ложь. Семь закатил глаза, скрестив руки. Его рукав, порванный и заляпанный синей краской, был сегодня без чисел. — Ты успеешь только посмотреть в камеру, прежде чем… оказаться в камере. Ива толкнула Сокола в бок. — Красиво, Кол. Но Семь прав. Осы не спят. А станция — не Улей. Там ТЕНИ. Я замер. ТЕНИ. Слово упало, как камень в воду. Ласка напряглась, её пальцы сжали подушку. Соболь замолчал, его глаза расширились. Я вспомнил допрос, шорох папки, тук-тук-тук. Они следят. И я здесь, среди Шершней, которые задумали что-то очень неправильное. Зачем? Ласка вскинула руку. Её голос был твёрдым, как сталь: — Хватит. Время не ждёт. До червеса полтора месяца. Споры не помогут. Лось, что ещё надо? Лось почесал затылок, брови сдвинулись: — Крот. А ему фонарь. Схемы. И время. Лилия обещала книги из библиотеки. Если там есть чертежи, мы справимся. Лилия кивнула. — Помню. Я смотрел на них, и паника росла. Они делают это. Они правда идут против Ос. Против ТЕНей. В самый неудачный для этого день. Беги. Но я не двигался. Ласка посмотрела на меня, её взгляд был тёплым, как хлеб миссис 594869. — Фенек, ты в порядке? — Да, — соврал я. — Просто… устал. Собрание набирало обороты. Голоса переплетались, воздух звенел. Кто-то бросил на стол схему — старую, с потрёпанными краями. Лось уткнулся в неё, бормоча про частоты. Кто-то предложил текст для эфира, но Сокол покачал головой: — Нужна искра. Чтобы они услышали. Чтобы поняли. Он был воодушевлён. Все они. Даже я почувствовал, как их радость цепляет, как искра. Но страх был сильнее. Он сидел внутри и шептал: это не сработает. Или хуже — сработает, и тогда Осы придут за всеми. За каждым. И я не хочу быть одним из них. Я надеялся, что у них ничего не выйдет. Тихие Тени, пусть у них ничего не выйдет. Сокол вскочил на ящик, потеснив Иву, которая громко цокнула, но уступила, пробормотав — Поджигай, Кол. Его голос заглушил гул: — Мы не просто насекомые. Мы — голос тех, кто молчит. Тех, кто носит номера, но не живёт. Тех, кто боится, но хочет правды. Мы сделаем это, и Веритас услышит нас. Не Монарха, не Истину, а… истину! Мы скажем, что можно жить иначе. Что можно быть свободными! У нас должны быть имена. И они будут. Дальше я не слушал. Слова падали, как угли, зажигая лица. Соболь хлопал, Ива ухмылялась, Лось кивал. Лилия смотрела на Сокола, в её глазах смешивались тревога и гордость. Семь молчал, его полуулыбка балансировала между насмешкой и согласием. Я сидел в углу. Сердце стучало. Слова были красивыми. Но слишком опасными. Лилия перебирала чётки. Её вера — её щит. А мой? Ничего. Ласка подошла ко мне. Её плечо коснулось моего. — Ты не должен быть как он, — сказала она тихо, глядя на Сокола. В её голосе было и восхищение, и предупреждение. А может – пожелание. — Я и не собираюсь, — пробормотал я. Но её слова застревали и доставляли неудобство, как заноза. Улей опустел только к вечеру. Сокол задержался, скручивая провода с Лосем. Я ждал его у двери, теребя рукав. Не хотел возвращаться домой один. А возвращаться придётся. Когда он вышел, его лицо было усталым, но глаза ещё горели. Мы шли к нашему району. Ночь была тёплой, фонари бросали пятна света, лужи почти высохли. Сокол шагал легко, будто не нёс на плечах весь этот безумный план. Вдруг рассмеялся и ткнул меня в бок: — Что, Фенек, опять сбежишь? Или уже начинаешь гореть? Я фыркнул, но губы дрогнули: — Гореть? Поджигатель у вас уже есть. — Ха! — он хлопнул себя по груди. — Есть, и это не Семь. Поджигатель сердец, вот кто я. Спроси Иву — подтвердит. — Ива тоже поджигатель. Не знаю, сердец ли, но к ней сегодня подходили чаще, чем к тебе, — сказал я, и мы рассмеялись. Мы шли, подшучивая, и страх отступал. Хотя бы на минуту. Это было важнее, чем эфир. Чем Тени. Но слова Лилии и Ласки звучали в голове, и я не выдержал. — Сокол, — сказал я, останавливаясь. — Только не исчезай. Мне просто нужно знать, что ты будешь завтра. Пауза. Его глаза — карие, с искрами — потяжелели. Он кивнул. Медленно, будто клялся. Потом улыбнулся, сбрасывая тяжесть: — Конечно, Фенек, — рассмеялся он, хлопнув меня по плечу. — Завтра я здесь. Куда я денусь? Кто ещё будет тебя таскать за уши? Он ушёл. Синяя прядь мелькнула под фонарём, розовая рубашка исчезла в темноте. Я стоял, номерник и камень перестукивались в кармане. Блеклый ты, Фенек. Но я знал, куда идти. Завтра.