Глава 5. На удачу

«Потребность в принадлежности — признак девиации. Настоящий гражданин принадлежит системе.» — Рекомендации от ТЕНИ, пункт III

Я проснулся раньше, чем собирался. Утро было холодным и влажным, будто зима решила остаться на вторую смену. Стук кастрюли о плиту, скрип шкафа — того самого, что всегда чуть приоткрыт, но маме этого мало. Она закрывает всё до щелчка, как будто от этого держится мир. Мама собиралась на работу, как всегда: по графику, по привычке, по долгу. Сухо, без излишеств. В доме пахло сваренными вчера макаронами, которые она снова подогревала. Их никто не ел — но выбросить было бы преступлением. Я остался лежать. Взгляд упёрся в потолок, где маленькая трещина у лампы зацепила моё внимание. Мама фыркнула — я слышал, как она отодвигает табурет, садится. Пауза. Глоток чая. Ещё пауза. Она что, чувствует, что я проснулся? — Ты только попробуй всё испортить, — сказала она в сторону закрытой двери моей комнаты. Голос был ровный, дикторский. Как будто она уже десять раз это проговорила, отрепетировала. А чему я удивляюсь? Всё это уже было сказано мне раньше. Не десятки — сотни раз. — Я столько тебе дала. Не смей. Я не ответил. Даже не пошевелился. Только выдохнул — внутрь. Чтобы не было слышно. Она не замечала, как её слова каждый раз въезжали в кожу. Как будто я — её проект. Инвестиция. И даже когда я сплю — она требует дивиденды. — Снова спишь до звонка? — теперь в голосе раздражение. — Если бы не я, ты бы даже функции не получил. Такой же, как твой отец. И вырос бы таким же, 215855. Я не допустила. Исправила. И ты мне ещё скажешь спасибо. Я повернулся на бок, мятая простыня прилипла к спине. Солнце даже не начинало касаться подоконника. Далёкий ветер был холодный, как и утро. Всё было на своих местах: одежда, скомканная на стуле, потрескавшееся зеркало. Только я уже не был на своём месте. — Спасибо, — пробормотал я, не открывая глаз. Это не было благодарностью. Это была капитуляция. Мама встала. Я слышал, как её пальцы щёлкают по номернику. Этот звук я знал с детства: ритмичный, как кость по кости. Проверка. Подтверждение. Она всегда его крутила, когда нервничала. Или когда вспоминала про меня. — У тебя сегодня первая смена. Ты же не опоздаешь, надеюсь? — Нет, — ответил я. Голос был сиплый, но сдержанный. Как у любого, кто давно не говорил ничего важного. — Ты должен быть благодарен, что тебе дали ещё один шанс. Не всем его дают. Особенно с твоим окружением. — С моим окружением уже никто не даёт ничего, — сказал я. И пожалел. Она тут же остановилась в дверях. — Что это сейчас было? — резко. — Ничего. — Вот и молчи, — бросила она. — Умные молчат. Дураки — исчезают. Дверь захлопнулась. Как всегда, с излишней силой. Она не умела уходить тихо. Всё должно звучать. Всё должно быть слышно. Я остался наедине с этим утром. И с этой комнатой, в которой ничего не менялось, кроме меня самого. Когда-то здесь было моё детство. Сломанное. Выстроенное по учебникам. Проштампованное. Она всегда повторяла: мы не ярче других. Хотя я видел, как она боится быть, но не ярче – хуже. Я сел. Пол поскрипел под пятками. Потянулся — спина хрустнула. Какое же всё вокруг громкое. Я дошёл до ванной, ноги ощущали холод плитки сквозь носки. Умылся — вода была тусклой. Глаза, смотрящие из зеркала — тоже. Я протёр зеркальце рукавом — не помогло. На что ты рассчитывал? В отражении я видел лицо — своё, знакомое, понятное, такое же, как в день, когда умывался здесь в последний раз. Только шрам на губе стал светлее. На кухне всё ещё пахло макаронами. Масляно, кисловато. Это отбило и без того слабое желание завтракать. Чайник стоял на включённой плите. Какая забота. Пар из чайника бил вверх, тонкой струйкой заполняя кухню. Он пах не травами, а алюминием — может, металл сам по себе начал кипеть. У окна рвался на свободу одинокий комок пыли, гонимый сквозняком. Свободу. Ха-ха. Я взял кружку, налил себе чай — тёплая вода с отголоском чего-то горького. Сел. Несколько минут смотрел на свою руку. Она дрожала. Незаметно, но точно. Я вышел в коридор. Оделся. Проверил номерник, постучал по нему, повторяя за мамой, но вместо чёткого ритма получилось что-то неровное. Нервное. На лестнице пахло деревом и краской. Шершавые перила кто-то попытался обновить — но без особой старательности. На улице было теплее, чем внутри, но воздух всё ещё резал кожу остатками зимнего ветра. Люди шли по своим делам, не глядя по сторонам. Как будто смотреть — уже приравнивается к нарушению. Я смотрел. Оглядывался. Я шёл мимо стен с трещинами, мимо вывесок, где флаги облупились, но лозунги ещё держатся. А если и отвалятся — их то бережно вернут на места. Путь до фабрики занял меньше времени, чем обычно. Или я просто не заметил, как шёл. Ноги шли сами, как будто где-то в теле осталась встроенная память маршрута. Я не думал. Не хотел думать. Даже привычный шум шагов по утреннему асфальту не цеплял — как будто всё проходило сквозь вату. У проходной было многолюдно. В обычные дни здесь пахло кофе, табаком и чем-то кисло-сладким от ближайшей столовки. Люди болтали, шутили, кто-то курил, кто-то запаздывал. Сегодня — тишина. И очередь стояла не вразнобой, а странно ровно, почти как в кино, где всем выдали одинаковый сценарий. На меня не смотрели. Раньше здоровались. Моргали глазами — это считалось уважением. Один кивал, другой махал через стекло. А теперь… Теперь стеклом был я. Прозрачный. Не то чтобы пустой — просто через меня старались не проходить. Даже охранник, с которым я когда-то пару раз говорил про погоду, отвёл глаза. В его взгляде мелькнуло что-то вроде смущения — как будто я был не человеком, а знакомой ошибкой. Их не учили так прятаться. Просто страх — быстрее учителей. — 215855, ты сегодня на втором участке, — сказал мастер смены. Тот самый, что раньше иногда шутил про мои уши и всякий бред. И в этот момент я понял, что всё. Не потому что второй участок. А потому что не прозвище. Он знал его. Все знали. Но сегодня — номер. Участок был тот же. Машины — те же. Но гул какой-то инородный. Шум переработки был глухим, глубже обычного. Или это у меня в ушах заложило. Перчатки липли к ладоням, а респиратор жёг переносицу. Я не замечал этого раньше. Или старался не замечать. Я сделал свою работу. Чётко, точно. Даже лучше, чем раньше. Просто чтобы никто не имел повода. Но в тот день никто не спросил: как ты? Зато трое — пересчитали инструменты, с которыми я работал. Один — дважды. Я шёл домой, будто по дну водоёма. На остановке ребёнок заплакал — и я вздрогнул, будто услышал сирену. Под ногами — грязь с солью, старая, как сама улица. Рядом парень закурил и отвернулся, чтобы не попасть дымом. Это было... почти доброжелательно. Почти приятно. У двери квартиры стоял Сокол. Прислонился плечом к стене, как будто эта поза может скрыть, что он торчит тут уже не первый час. Он сразу выпрямился, расправил куртку. — А я тебя заждался, — сказал. Говорил легко, как будто мы с утра расстались. — Хотел бы делать это внутри, но… Он развёл руками. — Твоя мама сказала... Вообще-то ничего она не сказала, но посмотрела так, что я решил переждать тут. Я не ответил. Просто открыл дверь. Он чуть склонил голову, выжидая. Я не пригласил. Он это понял. Не обиделся. Только усмехнулся — такой лёгкой усмешкой, как будто сам себя высмеял. Я вошёл. Дверь закрылась. Не хлопнула — просто встала на место. Тихо. Почти деликатно. С другой стороны послышалось: — Ладно… Я потом зайду. Что-то вы тут без настроения. И... никаких шагов. Он не ушёл сразу. Может, ждал, что я передумаю. Я не передумал. Я прошёл в комнату, скинул куртку, не включая свет. Даже не заглянул на кухню. Не заговорил. Я просто упал на кровать. Сквозь одежду. Лицом в подушку. Я не хотел разговаривать. Ни с ней. Ни с ним. Ни с собой. Я хотел только спать. Чтобы наступило завтра. Такое же. Нормальное. На фабрике было тепло. Не по-настоящему — просто воздух тяжёлый, разогретый телами, машинами, металлом. Воздух без права быть прохладным. Я привык к нему. Даже немного скучал, пока был дома. Здесь я не чувствовал одиночества. Только усталость. Дни шли один за другим. Ровные, как срезанные листы в стопке бумаги. Рабочая одежда впитывала запах масла, руки — гул вибраций, а мысли — пустоту. На обед — та же серая каша. На ужин — тот же запах прогорклого чая, пропитавший куртку. Вечером — я. И стена. И мама, считающая шаги в коридоре. По вечерам за дверью что-то происходило. Иногда стук. Иногда шорох. Иногда просто ощущение, что в коридоре — присутствие. Сокол приходил каждый день. Он не звонил. Не ломился. Просто стоял. Однажды я слышал, как он оставил что-то у двери. Наверное, очередную бумажку с цитатой. Или камешек, который, по его мнению, что-то значит. Я не открывал. Даже не смотрел в глазок. Я делал вид, что не дома. Хотя понимал — он знает, что я дома. Мама научилась ругаться одним дыханием, не говоря ни слова. Утром — взгляд, в котором читался непонятный мне упрёк. Днём — шум её шагов. Вечером — как она проверяет мою обувь в коридоре, убеждаясь, что я не «уходил куда не надо». На работе меня никто не трогал. Словно я был выведен из списка действующих лиц. Мастер раздавал задания, не глядя в глаза. Напарники передавали инструменты через лишние десять сантиметров — будто боялись задеть меня и навлечь беду. Иногда я ловил на себе взгляды. Не враждебные. Не сочувствующие. Просто — внимательные. И тогда начиналась паранойя: Что я сделал не так? Почему он смотрит? Видел ли он меня с Колом? конечно видел, а кто нет Знал ли, где я живу? Знает ли сейчас? Номеров я не произносил. Даже мысленно. В литейном цеху было хуже. Там не просто жарко — там дышишь болью. Горячий воздух прилипает к коже, как будто изнутри. Красный свет — как отрезки чего-то нереального. Крики — не слова, а рёв, сливающийся с гулом металла. Люди там почти не разговаривают. Как будто если заговоришь — расплавишься. Пару раз я терял сознание на полсекунды. Наверно от жары. Я не бывал здесь раньше, почему-то, сюда не направляли. А за этот месяц уже второй раз. Я ловил себя на мысли, что жду, что кто-то закричит первым. Что кто-то просто рухнет — и мне можно будет последовать. Но никто не падал. Они были прочнее, чем сами балки, которые отливали. Мы были. Как там он говорил? «Пекло, пытки и неприятные существа». Точно. Сокол. Он называл это место Адом и иногда, стоя на грани теплового удара, я был почти готов с ним согласиться. Один день. Потом другой. Одинаковые. Сокол стучит — я не открываю. Фабрика дышит жаром — я молчу. Мама роется в моих вещах — я делаю вид, что сплю. Мне даже начало казаться, что если я ещё немного побуду как все — меня снова примут. Иногда мне хотелось, чтобы Сокол перестал приходить. А временами — чтобы пришёл раньше, пока мама не вернулась. Он всё равно упрётся. Всё равно не сдастся. Всё равно… не перестанет. А я? Я тоже не перестану. Я всё делаю верно. Я работаю. Сплю. Работаю. «Порядок» , как сказала бы мать. Следующий понедельник не отличался от пятницы, а пятница — от вторника, что был две недели назад. Фабрика продолжала дышать, как живой организм, но без пульса — просто гудела. Громко, ритмично и тупо. И люди гудели вместе с ней. Если бы я не смотрел на даты в отчётах, я бы не знал, сколько времени прошло. Внутри — только механика: смена, еда, усталость, сон. И вечерний стук в дверь. Я перестал считать, сколько раз Сокол приходил. Просто... перестал. Он всё ещё приходил, а я всё ещё не открывал. Жара в цеху будто усилилась. Я двигался как в воде, только вместо воды — воздух, перегретый сталью. Инструменты прилипали к рукам, запах гари въедался в волосы, в кожу, под ногти. Шум — как глухой удар в грудь, бесконечный. Я стоял у пресса, когда это случилось. Он прошёл мимо. Медленно. Уверенно. Семь. Не в рваной куртке из Улья, не в серой форме, а в костюме который резал глаза. Неуместном. Светлая ткань, чёткие линии. Галстук с узлом, словно его учили, как правильно давить. Волосы приглажены. На рукаве — номер. 711117. Семёрка. У меня выскользнула из рук деталь — она ударилась об пол, звякнула и покатилась куда-то под ноги. Я даже не наклонился. Он подмигнул. Спокойно. Легко. Будто это шутка. Или… знак? Предупреждение? Угроза? Я стоял с пустыми руками, как дурак, пока он шёл дальше. Никто не заметил. Или сделали вид, что не заметили. В голове стало тихо. Слишком тихо. Что он тут делает? Как он вообще сюда попал? И его номер... Если верить маме, у меня должна была быть единица. Если бы не «её старания». Если бы она... Если бы, если бы. А у него — семь. Наверняка подделка. Наверняка он сдал меня, чтобы выслужиться. Наверняка ему важно, чтобы выглядело красиво. Семь. Он даже не носит номер. Он зовёт себя цифрой. Он рисует себе статус. Всё сложилось идеально. Дорогой костюм, эта манера говорить... И слишком спокойно он вышел тогда. И с тех пор я — без общаги. С тех пор — на меня косо смотрят. С тех пор — я призрак. Всё из-за него. Через день — снова. Он стоял в соседнем помещении и разговаривал с кем-то. Указал рукой в мою сторону — быстро, как по привычке. Я не слышал, о чём речь, но видел, как тот человек кивнул. Видел, как Семь давит на плечо пожилому работнику, как будто просит… нет, уговаривает. Грудная клетка сжалась. Я вспомнил кабинет. Стул. Тени за стеклом. И Сокола, который ещё был рядом. Я сглотнул. Машинально коснулся своей губы. На обеде я не ел. Сидел в коридоре. Смотрел на стену. Пробовал представить, что скажу, если встречу его снова. В этот раз я подойду. И я сотру эту лживую "семёрку". Сегодня Сокол пришёл раньше, и я снова пересёкся с ним у дверей квартиры. Я не хотел его видеть, он странным образом догадался. Больше Семь не приходил. Никто не упомянул его. Никто не заметил. Я не мог уснуть. В голове крутились обрывки разговоров на фабрике: — Вон того, уволили. Наверное, всё-таки был синий. А врал, что номер случайно затёрся. — Да сейчас проверяют этих. Нарушают, а потом жалуются. — Правильно делают. Без таких будет светлее. Я слушал. Не участвовал. Такие разговоры наверняка были и раньше, но теперь я не мог отделаться от вопросов. А меня бы они уволили? А я… тоже под подозрением? Кто вообще сейчас синий? Семь больше не появлялся. Но его след — остался. Он отравил мне воздух. И я боялся каждого взгляда. Каждого случайного вопроса. Каждого «случайного» дежурства рядом со мной. Теперь я избегал всех даже сильнее, чем они избегали меня. Однажды я заметил, что утром стало светлее. Берес уступил место квитису почти незаметно, без фанфар и поздравлений. Воздух потеплел, но это тепло не приносило радости — земля оттаяла, обнажая грязь, а слабые, бледные ростки растений выглядели так, будто сами удивились, что им позволили вырасти. Дни слились в один, я уже не понимал, какой он сегодня. Рабочий — точно. А когда он не был рабочим? Будильник не звенел: я сам просыпался за минуту до. Мама уже не спрашивала, куда я иду. Теперь только проверяла, пришёл ли я. По ночам — не темно. Просто выключен свет. Работа, еда, сон. Работа, еда, сон. Работа, еда, стук. Спать больше не получается. Сокол приходил. Иногда утром — если смена у меня начиналась ночью. Иногда вечером — если к этому времени я уже был дома. Мы пару раз перекинулись фразами: — Ты работаешь много. — Ага. — Ты не выглядишь хорошо. Выглядишь блёклым. — Нормально. — Я принёс хлеб. — Мама не ест чужое. — Это тебе, белый — Мне не надо. — Я оставлю. Бумажный пакет шуршал, опускаясь на ящик у двери. Он не уходил сразу — задерживал дыхание. Надеялся. Я прижал ладонь к двери, слушая. Потом закрыл замок изнутри. Щелчок прозвучал громче, чем нужно. Сны начались без предупреждения. Без логики. Без запроса. Сначала — только глаза. Не лицо. Холодные, синие, тёмные. Я просыпался — и пялился в потолок, будто он тоже смотрел на меня в ответ. Следующей, а может — через несколько ночей, она заговорила. Беззвучно — губы шевелились, но слов не было. Однажды она стояла в углу моей комнаты. Ничего не делала. Просто смотрела. Я проснулся — и ещё секунду видел, как её силуэт растворяется в стене. Я не знал, почему. Мы почти не знакомы. Её брат — не мой. Её история — чужая. Да, мы практически не общались, но, закрывая глаза, я и видел не её слова — а только взгляд. Фабрика изменилась. Или изменился я. Сколько я живу так? Месяц, два? Гудение стало громче. Люди — дальше. В литейном цеху кто-то упал — не в обморок, просто оступился. Его подняли молча. Я не помог. Я боялся — если трону, меня сочтут слишком эмоциональным. Говорить стало тяжело. Даже внутри себя. — Ты не выглядишь лучше, Фенек, — сказал Сокол через несколько дней. Я не помню, открыл ли я дверь, или он просто говорил в щель. — Нормально. — Я могу остаться. Может, тебя тут не кормят, или... — он нахмурился и внимательно всматривался в моё лицо. — Фенек, ты вообще спишь? Я снова закрыл замок. Сны стали теплее. Или я стал к ним привыкать. Она перестала быть пугающей. Просто… присутствующей. Иногда с грустью. Иногда — с тревогой. Иногда смотрела не на меня — а сквозь, как будто знала, что я всё равно не пойму. Я и не понимаю. Я ждал Сокола. Каждый день. Не потому что скучал. А потому что не знал, каково — если он перестанет. Стук перестал быть раздражителем и превратился в ориентир. И он приходил. Оставлял что-то у двери. Выпечку, записки, какие-то рисунки. Один раз — кнопку. Красную. Без подписи. Я не читал. Но не выбрасывал. В тот вечер я пришёл раньше обычного. Уснуть я не мог, бодрствовать — тоже. Сел на корточки у двери. Посмотрел на замки. Верхний — щёлк. Средний — чуть туже. Нижний я не тронул. Просто сидел. Просто смотрел. Просто думал — а надо ли? Не успел решить. Стук. Тихий. Одинокий. Может, и Сокол сомневался? Нет, скорее ждал моего шага. Я открыл. Он стоял с потрёпанным термосом. — Остыл, наверное, — сказал он, пожав плечами. Я не взял, но почти протянул руку. Он поставил его у порога. Я снова закрыл дверь. На этот раз — не сразу. И не все замки. Только один. Этой ночью Ласка снова пришла. Но смотрела не на меня, а на дверь. И я уже не понимал — сплю или стою в коридоре. Фабричный гудок прорвал воздух, вытолкнув меня на улицу вместе с потоком серых фигур. Ноги сами повернули к дому, но я замер у перекрёстка. Тени удлинялись, цепляясь за подолы прохожих. Где-то за спиной щёлкнул замок — консьержка запирала ворота. Я сделал шаг в сторону. Потом ещё один. Скамейка у старой трансформаторной будки была холодной, но я сел. Руки сами собой полезли в карманы, нащупывая смятый номерник. 215855. И второй, принадлежащий Соколу – 215871. Как будто это что-то значило. — Я ждал тебя у твоего дома, но мне надоело, ты собираешь уходить отсюда или нет? — знакомый голос заставил вздрогнуть. Сокол стоял в трёх шагах, руки в карманах, голова чуть набок. Синяя прядь выбивалась из-под капюшона, будто подмигивая. — Я... — голос сорвался. Я не планировал этого. Не хотел. Но тело встало само. — Не говори. — Он подошёл ближе, и я увидел, как он плохо сдерживает улыбку. — Ты ждал. Это не было вопросом. Мы шли через промзону, где стены домов проросли ржавыми трубами. Сокол болтал о чём-то — о новом плане, о том, как Ласка научилась взламывать сигнализацию, о Соболе, который теперь смеётся громче всех. Я кивал, но слышал только своё дыхание. — Они не чудовища, — он внезапно остановился, повернувшись ко мне. — Да, Семь — немного нервный. Да, Ласка может сломать тебе руку за взгляд. Но... Какое тут может быть «но»? Ветер донёс запах гари с фабрики. Я потянул воротник выше. — Но они не захотят причинить тебе вреда, если этого не сделаешь ты. — А если кто-то уже захотел? — я почти прошептал это, даже оглянулся по сторонам. Он рассмеялся. Громко, грубо, будто выплёскивая всё, что копилось неделями. — Тогда бы ты не сидел на этой дурацкой скамейке. Дом матери встретил меня тишиной. Я прошёл на цыпочках, но дверь скрипнула. — Где был? — её голос прозвучал из темноты. — Работал. — Лжёшь. Я замер. Она сидела на кухне, лицо освещено тусклым светом уличного фонаря. — Ты думаешь, я не вижу? — она провела пальцем по краю стола. — Они тебя сожрут. И даже костей не оставят. Попадут в Безвестность один за другим, и ты следом. Слушай меня, и всё будет белым, всё будет чистым. Я тебе помогаю! Я повернулся к двери. — Спасибо, — сказал я в пустоту. Мама бросила ложку. Она звенела, пока я закрывал за собой дверь. На следующий день Сокол ждал у проходной. — Сегодня без геройств, — он сунул мне свёрток. Внутри пахло хлебом и чем-то сладким. — Просто посидим. Улей встретил нас гулом генератора. Ласка чинила рацию, выругавшись на непослушный провод. Семь сидел в углу, рисуя что-то на стене маркером. — Не трогай инструменты, — бросил он, не оборачиваясь. — Не собирался, — я сел у окна, заметив, что стёкла в нём почти целые. Сокол развернул карту на столе, засыпав её крошками. — Вот тут... и тут... — он тыкал пальцем в точки, будто они что-то значили. Я слушал. Не понимал. Но слушал. Через неделю я принёс свой паёк из фабричной столовки. Консервы с надписью «Истинное качество». — Это есть нельзя, — фыркнула Ласка, но открыла банку. Семь выковырял кусок мяса вилкой: — Похоже на крысу. — Ты тоже — неожиданно для себя огрызнулся я. Хотел подумать. Может, прошептать, но получилось слишком громко. Монарх, как это произошло? Тишина. Потом Сокол фыркнул. Потом засмеялся Ласка. Ей хором ответили другие. Даже Семь скривил губу. Лилия укоризненно покачала головой. Я не стал есть. Но остался дотемна. Мама перестала спрашивать. Теперь она просто ставила тарелку на стол. Холодную. — Спасибо, — говорил я в пустую комнату. Она не отвечала. В ту пятницу Сокол не пришёл. Я просидел на скамейке до звёзд, кусая губу до крови. Возвращаясь, наткнулся на патруль Ос. — Номер? — фонарь бьёт в глаза. — 215855. — Поздно гуляешь. — Работал. Они ушли. Я побежал. Дома мать молчала. Сокол появился через три дня — с синяком под глазом и гитарой без струн. Я знал его всю жизнь, и мог поклясться перед Истиной, что он никогда не играл на гитаре. На флейте – да, на моих нервах – ежедневно. Но не на гитаре. — Пропал, — сказал он просто, едва пожав плечами. — Почему? — Держи, у меня рука болит. Мы пошли к Улью. На этот раз я нёс гитару. — Она не играет, — предупредил я, на всякий случай. По крайней мере в привычном смысле. — Зато колотить можно. Он рассмеялся. А я впервые за месяцы не вздрогнул от громкого голоса. Сокол тащил меня за рукав, как ребёнка, который боится потеряться в толпе. Его пальцы впивались в ткань, но я не отдергивался. Если отпустит — исчезну. Как пар из чайника. — Сегодня — тихий вечер, — он толкнул дверь Улья плечом. — Никаких планов. Только... Генератор был выключен, без него лучше различались голоса. Ласка сидела на полу, разбирая пистолет. Рядом с ней копошился парень в очках — Сова, щуплый, с пальцами, быстрыми как крылья насекомого. У дальней стены девушка с зелёными прядями — Ива — наматывала провода на катушку, напевая что-то под нос, потягивая что-то из элегантного бокала, которому тут точно не было места. — Смотри. — Сокол сунул мне чашку с чем-то тёплым. — Чай. Настоящий. Ива работает в каком-то белом баре, такой, наверно, пьют именованные. Не эта бурда из адской помойки. Пар поднимался к потолку, рисуя призрачные узоры. Я пригубил. Горько. — Нравится? — спросил он, наблюдая за моим лицом. — Нет. — Вот и хорошо. Семь вошёл, швырнув на стол пачку проводов. Его семёрка на рукаве была свежей, яркой будто нарисована кровью. — Наблюдатель. — Он кивнул в мою сторону. — Ты всё ещё тут? — Он учится, — перебил Сокол, ставя между нами чайник. — Не трогай. Учусь чему? Быть мишенью? Я сжал чашку, пока пальцы не побелели. Ласка подняла взгляд: — Хочешь помочь? — Она ткнула стволом в сторону деталей на столе. — Не умею. — Никто не умеет. Пока не попробует. — и чуть тише добавила — многие и потом не умеют… Я взял пружину. Маленькая, холодная. Как номерник матери. — Не туда, — Семь выхватил её из рук. — Сначала чистим. Его пальцы коснулись моих на долю секунды. Ещё холоднее металла. Ночью я вернулся домой. Мама спала, но на столе лежал диплом — жёлтый лист с печатью «Функция 215855: фабрика». Рядом — чашка с кофе, оставившая кольцо на бумаге. «Не менять». Я отодвинул её, но след остался. Я убрал диплом подальше, она будет в ярости, если заметит. Сон не шёл. Я сидел на краю кровати, слушая, как скрипят половицы. А если Семь прав? Если я — слабое звено? Может поэтому он и хотел избавиться от меня? На фабрике мастер смены бросил мне перчатки с дыркой на пальце. — Экономь. Новых не будет. Я кивнул. Такая тайная жизнь у нас за пределом Улья. Семь носит костюмы. А я — дырявые перчатки. В обеденный перерыв услышал обрывки разговора: — ...увезли вчера. Говорят, Безвестность. — ...слишком много спрашивал. Ложка дрогнула в руке. Суп расплескался. А если это про Сокола? Вечером в Улье Ласка учила меня чистить оружие. Её пальцы водили моими, как кукловод. — Давление здесь. Плавно. Не дёргай. — Зачем ты это делаешь? — спросил я, не глядя. — Потому что кто-то должен. — Она отпустила мою руку. — А ты? Потому что не могу остановиться. Соболь вбежал, размахивая листовкой: — Смотрите! Новый указ. Фиолетовые нитки запрещено использовать для номеров! Что, выцветает в синий? — Мой маркер красный. Пусть подавятся, — фыркнул Семь, не отрываясь от проводов. Я посмотрел на свои пальцы. Следы масла и пороха. Как будто я стал частью этой грязи. Дома мать стояла у окна. Без номера. Без слов. — Ты знаешь, — сказала она вдруг, не оборачиваясь. — Твой отец… Эта… Единица. Нищий. Бросил нас, когда ты ещё ползал. И ты бросишь. Такой же. — Я… Нет, он... — Молчи. — Она повернулась. Глаза сухие, как пустыня. — Или исчезнешь. Я вышел. Дверь захлопнулась тихо. Подозрительно тихо. В Улье Ива смеялась, заплетая зелёные пряди в косу. Рядом Крот — коренастый парень с землистым цветом лица — чинил радио, а Рябина, рыжеволосая девчонка, раздавала самодельные брошки в форме листьев. — Фенек! — Соболь подбежал, сунув мне печенье. — Держи. Сам испёк! Сокол научил! Печенье было подгоревшим. Я откусил. Сладко. — Нравится? Я честно пытался не скривиться. — Ужасно. Он рассмеялся. Ласка легко ткнула меня в плечо Перед уходом Сокол задержал меня у двери: — Они тебя приняли. — Кто? — Стены. — Он постучал по штукатурке. — Они шепчут. Слышишь? Я прислушался. Только ветер. — Шершни, Фенек. — Он повторил движение, но стучал уже по моей голове. — А стены? — спросил я, вспомнив его прошлую шутку. — Стены молчат. — Он усмехнулся. — Но мы — нет. — А почему Улей? И… Шершни? — не удержался я. Сокол засмеялся, махнув рукой: — Потом. Успеем ещё. На фабрике мастер смены вдруг кивнул мне: — 215855. Смена окончена. Я замер. Обычно он не прощается. — Что? — Иди. Пока не передумал. Я вышел. Солнце било в глаза. Слишком ярко для Веритаса. Скамейка у трансформаторной будки была пуста. Я сел. Ждал. Придёт ли он? Шаги. Не его. Старуха с сумкой. Ребёнок на ржавом велосипеде. Не придёт. Я встал. Повернул к дому. — Эй, белый! — голос Семья прозвучал за спиной. — Спасибо, Кол проиграл спор. Он бросил монету к моим ногам. На ней была выцарапана семёрка. — Забери. На удачу. Я не нагнулся и монета осталась лежать. Как вопрос без ответа. Дни на фабрике вымывались из моей памяти, как грязный песок. Они собирались в единое, не оставляя никаких конкретных воспоминаний. Я возвращался домой и понял, что заканчивался месяц. На обочинах улиц робко расцветали неказистые бутоны. Цветение не было буйным или ярким — скорее тихим, осторожным, как шаги по тонкому льду. Но всё же это было живое, настоящее движение вперёд Сокол постучал в дверь, стоило мне только переступить порог своей комнаты. Я подорвался раньше, чем мама могла услышать, только потом осознав, что её ещё нет дома. — Мы можем сегодня опоздать, я принёс её, там написано о войне, Фенек. О войне, которую вёл Веритас, у которого не было Монарха! — он протягивал мне книгу, обнажая потёртую, но всё же слишком синюю обложку. Я только покачал головой. — Ты вообще меня слышишь? Веритас без Монарха! И тебе не интересно? Мне страшно. Я снова качнул головой. Сокол выглядел разочарованным, театральный вздох подтверждал это. — Тени с тобой, Фенек. Подожду, пока ты станешь немного ярче. К Улью мы шли в тишине. Я не нёс ничего и чувствовал себя неуютно, будто без этого подкупа меня вышвырнут за дверь. Но этого не произошло. — Помоги разложить это, — Сокол сунул мне пачку листовок. Бумага была шершавой, как кожа после смены. Я взял, не глядя. На столе уже стояли кружки — треснутые, но чистые. Я узнал одну, с синей полосой: в первый раз из неё пил Соболь, но последние несколько дней Лилия бережно передавала её мне. Теперь она была моей? — Не спи, наблюдатель, — бросил Семь через плечо. Его голос звучал как скрип ржавой петли. — Заткнись, — огрызнулся Сокол, но без злости. Будто это ритуал. Ласка встала, подошла ко мне ближе, чем когда-либо. Её дыхание пахло мятой: — Ты думаешь, что он тебя ненавидит? — кивок в сторону Семь. — Да. — Тогда спроси его сам. Я сжал листовки. Бумага впилась в ладонь. Вечером Улей ожил. Соболь, теперь без синяков, смеялся, разливая отвратительный чай. Лилия перебирала чётки в углу, шепча что-то под нос. Не как в ту ночь, а мелодично, будто это какая-то игра. Даже Семь улыбался, слушая похабный анекдот от незнакомого молодого парня. — Вот видишь? — Сокол толкнул меня локтем. — Не чудовища. Я не ответил. Но заметил, как моя рука сама потянулась к хлебу. Как я запомнил, где лежит вилка. Как голос Ласки, резкий и громкий, постоянно раздающий указания, перестал резать слух. — Эй, Фенек, — Сокол бросил мне тряпку. — Протри стол. Я бросил тряпку обратно. Попал ему в лицо. Тишина. Потом — рёв смеха. Даже Лилия усмехнулась. — Ну ты и... — Сокол стряхнул тряпку, но глаза смеялись. Я понял, что улыбаюсь. Без усилия. Позже, когда все разошлись, Сокол остался со мной убирать. Он напевал что-то под нос, а я слушал, как скрипят половицы. — Ты знаешь, почему он рисует семёрки? — Сокол кивнул на спящего Семь, свернувшегося на матрасе. — Чтобы казаться важным. — А мне кажется, он так защищается. Не нападает, Фенек. А наоборот... Я посмотрел на Семь. Его рука сжимала нож даже во сне. — Он же сдал меня, — прошептал я. — Или ты сдал себя сам. Дверь скрипнула. Ласка стояла на пороге, Соболь мелькал за её спиной. — Вы ещё здесь? — спросила она, но села рядом, будто ждала этого. Мы молчали. Сокол достал гитару с треснутым грифом, но струны у неё появились. Побренчав что-то невразумительное, он сдался и поддел носком матрац, на котором лежал Семь. Тот проснулся сразу, молча взял инструмент и наиграл грустную, тихую мелодию. Не подумал бы, что он на такое способен. Сокол достал свою флейту. Звуки были фальшивые, но Ласка подпевала. Я слушал, как её голос смешивается с ветром за окном. Утром я проснулся первым. Тело ныло от сна на полу. Семь стоял у плиты, жарил яйца. Он бросил мне одно на тарелку: — Не подавись, белый. Я взял. Не поблагодарил. Но съел. Через неделю я сам пришёл в Улей. Без Сокола. Ласка подняла бровь: — Наконец-то. Семь протянул мне маркер: — Рисуй что-нибудь. Только не напиши по привычке верит. Я нарисовал фенека — маленького, с большими ушами. — Уродец, — фыркнул Семь, но не стёр. Сокол, войдя, рассмеялся: — Автопортрет? Но когда Семь вышел, я всё же спросил: — Ты ему веришь? — Верю, что он не предаст тех, кто ему нужен, — Сокол посмотрел на дверь. — А остальное... не моя забота. Но я ему не нужен. Сказать это вслух я не смог. Перед уходом Сокол сунул мне в карман камешек с синими вкраплениями: — На удачу. Ещё один. Все сговорились и решили, что она мне поможет? Я сжал его в кулаке. Камень был холодным, но постепенно нагревался от тепла ладони. Как и всё в этом разрушенном, странном, но всё же живом месте. Дома мама молчала. Но я даже не услышал щелчков её номерника.