Глава первая: Городские слухи.

«...и щепотка высушенного чеснока с северных склонов, растёртого в порошок при полной луне»

Последняя капля чернил, медленная и вязкая, легла на пожелтевшую страницу, завершив строку. Егор Линч перевёл дух. Горьковатый запах разложенных по столу трав, металла и старой бумаги наполнял его маленькую комнатку на чердаке «Тернового паба». Он откладывает перо, перечитывая свежую запись, тем самым запоминая ингредиенты, из которых он попробует сделать раствор, и мягко захлопнул кожаную обложку записной книжки. Звук, похожий на выстрел, прозвучал в тишине — не громкий, но окончательный. Очередной рецепт, который послужит возможным оружием против тьмы, было сковано буквами. Теперь дело остаётся за практикой. Завтра как раз парень и примется за поиск нужных ингредиентов. Для непосвящённого жителя Сомертона жизнь Линча была бы целой загадкой, окутанной туманом слухов и суеверных шёпотов. Парень, слишком юный для своих пронзительных зелёных глаз, жил на отшибе, в мире запахов чеснока и ладана, серебряных клинков и замысловатых замков на дверях. Но для тех, кто знал, — для викария, для старого шерифа, для хозяйки паба, чей брат давным давно бесследно исчез в болотах, — он и ему подобные были нередко тихими, замкнутыми и в целом им не особо интересны другие люди, как и их доверие к себе, предпочитая спокойствие, уединение и даже одиночество. Одиночество Егора привлекало больше всего из перечисленного. Охотники на вампиров не носили униформы, ведь в этом не было какой-либо необходимости. Их статус не был прописан в законах Парламента и не упоминался в светских хрониках. Он приравнивался к чему-то среднему между врачом-эпидемиологом, следователем по особо тяжким преступлениям и живым архивом секретных знаний, которым обычным людям не положено знать. Их уважали так и с восхищением, так и со страхом, услуги оплачивались довольно щедро и конфиденциально, а имена их старались не произносить вслух. Они были будто тенью, отбрасываемой цивилизацией на её собственное, тёмное подбрюшье. Жизнь их была жизнью в дороге, в полумраке библиотек и сырых подземелий, в вечном ожидании укуса в шею со спины. И Егор, несмотря на свои неполные девятнадцать лет, уже был частью этого безмолвного ордена. Парень подошёл к маленькому, засиженному мухами окну, глядя на вечерний Сомертон. Дым из труб стелился по черепичным крышам, среди которых было видно выделяющийся дом, о котором частенько поговаривали Маргарет и его опекун, который иногда заглядывал к ней, а на улице зажигали первые газовые фонари и их тусклый свет едва разгонял сгущающиеся сумерки, медленно окутывая город в кромешную тьму. Именно в этот час, на стыке дня и ночи, его мысли, как самые последние предатели, чаще всего возвращаются к прошлому. Опять. Егор не позволял себе тонуть в нём целиком — это было опасно, это ослабляло бдительность, отравляло, заставляя юношу окунуться в своём роде самобичевание. Лишь обрывками, кусками, словно страницы из романа, которого он не желал перечитывать, плюнув на имеющиеся счастливые моменты, которые могли греть душу: Ему помнится тепло. Камин в гостиной, смех отца, читающего газету, и запах яблочного пирога, который пекла мать. Также и мягкий голос старшей сестры Лили, помогавшей ему, шестилетнему, собрать модель парусника. Всё это было так ярко, так прочно, что казалось вечным. Но, к огромному сожалению, даже самое сильное счастье достаточно просто разбить вдребезги, подобно фарфору. Как бы пессимистично это не звучало – такова была правда и от этого никто не застрахован. Помнится оглушающая тишина. Необъяснимая, гнетущая тишина и мрак в доме, который никогда не бывал тихим и настолько тёмным. И потом... открытая дверь в кабинет отца. Листы бумаги, разбросанные по полу, будто стая испуганных птиц, два пустых кресла у потухшего камина. Больше их — отца с его добрыми морщинками у глаз, матери с её тёплыми руками — он никогда не видел. Объяснения старшей сестры тогда были абсолютно бессвязными: «несчастный случай», «нападение разбойников». Но он, ребёнок, отчётливо видел застывший ужас в её глазах, когда она зашла в кабинет отца сообщить, что они благополучно вернулись, но в ту же секунду вышла, закрывая за собой дверь, чтобы он не видел этого ужаса. И слышал, как приехавший местный шериф, заприметив два крошечных, аккуратных отверстия на шеях их родителей, прошептал слово, от которого кровь стыла в жилах, а Лили, ужаснувшись, ахнула, прикрывая губы в тот момент ладонью, параллельно стараясь сдержать слёзы. А потом свершилось событие, после которого Линч окончательно лишился самого дорогого, что у него было. Недели ожидания в чужом, пустом теперь доме под присмотром тётушки по линии матери. И Лили... его любимая старшая сестрёнка, которая в шестнадцать лет пыталась быть ему не только сестрой, но и матерью, стала необычайно молчаливой. Ночью её мучили кошмары, а днём она пристально вглядывалась в лица прохожих на улице, будто кого-то искала, чтобы собственными руками придушить. Исчезла она в ночь накануне его восьмого дня рождения – просто вышла в сад подышать свежим воздухом и не вернулась. Единственное, что после неё осталось, был один её тёмно-синий бархатный платок, зацепившийся за колючую изгородь боярышника. Егор с силой сомкнул веки, отгоняя образ. Когда он открыл их, в его глазах не было и следа детской печали. Только холодная, отточенная сталь. Его спас тогда, выхватив из лап закона и равнодушных родственников, суровый человек в длинном плаще. Мастер Генри Лэмбтон. Охотник на вампиров. Мужчина не предлагал утешений, не собирался носиться рядом с ним подобно курице с яйцом. Он предложил цель. Месть, возведённую в долг, ремесло, превращённое в миссию. «Боли не существует, — говорил Генри, впервые вручая ему тренировочный клинок. — Существует только слабость. А слабость ведёт к смерти. Твоя или того, кого ты мог бы спасти». Линч с тяжёлым вздохом отвернулся от окна. Сумерки окончательно победили день. Взгляд зелёных глаз упал на стол – рядом с книгой лежал серебряный кинжал, отполированный до зеркального блеска. Он тут же взял его в руку, уже давно привычным движением проверив баланс. Где-то там, в наступающей ночи, Сомертон засыпал. Где-то там, возможно, открыла глаза другая, неживая жизнь. А это означало лишь одно: его работа не окончена. Он накидывает плащ, ощущая под подкладкой привычную тяжесть инструментов своего мрачного ремесла. Тишина в комнате больше не была пустой. Она стала насыщенной, звенящей, как струна перед боем. Пора. Рассвет застиг парня на краю болот, в нескольких милях от Сомертона. Ночь была беспокойной, но не из-за нежити — лишь пара пьяных браконьеров приняла его за привидение и с пронзительным визгом разбежалась, стоило ему шагнуть из-за дуба на лунную тропинку. Эта ситуация по-своему показалась забавной. Охота оказалась пустенькой, но не бесполезной. В холщовой сумке у его пояса теперь лежали свежие побеги полыни, собранные у самой кромки трясины, где роса ещё не успела испариться, и несколько головок дикого чеснока, выкопанных у северного склона, где, как он приметил, открывался великолепный вид на природу, которую так и хотелось запечатлить на холсте, хоть он никогда не был и не станет художником. Последним ингредиентом записанным в книге был мох, растущий строго с северо-восточной стороны надгробий на заброшенном кладбище. Линч аккуратно соскоблил его скребком — холодное прикосновение металла к камню звучало как шёпот ушедших. Словно духи пытались поговорить с ним, спросить у него, как они тут оказались, что с их родными и можно ли им помочь покинуть загробный мир. Собрав все ингредиенты, Егор со спокойной душой вернулся в город, когда ещё день был в самом разгаре. Улочки Сомертона были в данный момент такими живыми, что для привыкших к тишине уши парня считали этот шум через чур громким: горничные вытряхивали ковры, торговцы расставляли свой скудный товар, а с фабричной окраины уже полз низкий, густой гул. Дым и запах прогретой пыли вытеснили ночную свежесть. Юноша двинулся быстрее, чувствуя, как яркий солнечный свет, безразличный и назойливый, давит на веки после долгой ночной бдительности. Его чёрная тень бежала впереди по плитке под ногами, указывая дорогу к уже родному «Терновому пабу». Паб в это время был тих и пуст. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь пыльные стёкла окон, освещали танцующие в воздухе частицы пыли и полированные стойки дубового бара. За одной из них, как всегда, царила миссис Маргарет — женщина с фигурой, напоминающей добротный комод, и с глазами, видевшими за свою жизнь всё, что только можно было увидеть в Сомертоне. — А, птенец наш вернулся, — прокаркала она, не отрываясь от полировки пивной кружки. — На болотах ночку проветривал? Лицо-то бледное, будто на тот свет собрался. — И вам доброе утро, мисс Маргарет. — кивнул Егор чуть устало, ставя сумку на стойку. Запах болотной тины и чеснока тонкой струйкой пополз по воздуху. — И, кажется, я принёс вам немного дикого чеснока. Для рагу. Женщина наконец подняла на него взгляд, и в её жёстких, умных глазах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее заботу. На это он обычно внимание не обращал, а сейчас внезапно стало приятно. — Вот же хитрец... Знаешь, за что моё рагу хвалят. – она скептически сощурила глаза, но и улыбки сдержать не смогла. — Ладно, оставь тут. А сам иди, согрейся. У тебя в комнате, поди, как в склепе. Собирался было юноша последовать совету, унести свою ношу на чердак и вновь погрузиться в привычное одиночество, которое он так любил, с рецептами с авторскими сооружениями против кровопийц, как вдруг из дальнего угла, из-за высокой спинки дубовой скамьи, донёсся безэмоциональный, знакомый голос: — Если склеп и натоплен, то это уже прогресс. В моё время мы спали в сырых подвалах и были благодарны судьбе. Из полумрака, откладывая в сторону газету, поднялся Мастер Лэмбтон. Его длинное, сухое тело было облачено в тёмно-серый сюртук, сидевший на нём почти как на вешалке. Лицо, изрезанное морщинами и старым шрамом, пересекающим левую бровь вместе с глазом, было непроницаемо, но в уголках глаз таилась искра внимания. Он был здесь. Не в Лондоне, не на поручении где-то на севере, а здесь, в сомертонском пабе. Это что, получается, намёк на то, что сегодня будет полное собрание из всех членов ордена в пабе, как наступит вечер? Или, быть может, праздник какой? Неожиданный прилив чего-то, что Егор с трудом признал бы радостью или облегчением, заставил его передумать. Одиночество внезапно показалось не необходимостью, а бременем. — Мастер Лэмбтон... Я не ожидал вас увидеть. — Разумеется, — сухо ответил опекун. — Иначе не разгуливал бы по болотам с видом меланхоличного ботаника. Присаживайся. Маргарет, налей ему чего-нибудь горячего. Не чаю. Пока хозяйка возилась у бочонка со сбитнем, парень занял место напротив наставника. Тишина между ними не была неловкой — она была обыденной, наполненной годами такого загадочного, но молчаливого понимания. Однако сегодня в ней зрел вопрос, вертевшийся в его голове уже несколько недель. — Город спокоен? — спросил Генри, разглядывая свои грубые, в шрамах, руки. — На поверхности — да. Никаких явных следов, только слухи да страхи. Но есть одна вещь, которую хочу разузнать от вас... — Линч сделал паузу, подбирая слова и в то же время ненароком создав интригу. — Тот дом. Вернее, особняк на холме, у восточного выезда. Вы его должны были видеть, когда подъезжали. Лэмбтон медленно кивнул, не глядя на него. — Видел. Очень выделяется. — Именно. Вы с миссис Маргарет при каждой встрече как будто только и делаете, что говорите о нём в последнее время. Он старее других, и построен в готической манере. Слишком много окон, и большинство — на северную сторону. А крыша… крыша будто не из обычного сланца, а из какого-то тёмного, почти чёрного металла. Она не тускнеет, даже в самую сырую погоду блестит, как сталь. Женщина за стойкой, поднося две глиняные кружки, фыркнула. — О, этот «Проклятый особняк»! Все о нём толкуют, и в газетах почти месяц только о нём и пишут, словно ничего другого в городе не происходит... Поговаривают, что владелец очень богат, но больной, чахоточный, если верить слухам. Никто его в лицо даже не видел, как стоит здесь особняк два века, если не больше – так и стоит. Прислуга тоже со странностями. Один пьяница мне тут рассказывал, что он был бледный, как смерть, худющий, как спичка и ногти длинные такие, когти напоминают... Мне это бредом каким-то показалось, вот и проигнорировала я его слова тогда. Любят мне такие приходить и нервы трепать своими тараканами, будто бы у меня своих забот не хватает! Взгляд юноши внимательно бросился на женщину с длинными, светлыми косами, а затем на Генри. Тот поднёс кружку к губам, сделал медленный глоток. Его глаза, холодные и оценивающие, казалось, смотрели не на стены паба, а сквозь них, словно размышляя о её словах. Судя по всему, про слугу ему ещё было неслыханно. — Медь, — тихо произнёс мужчина, наконец ставя кружку на стол. Звук был твёрдым, как удар гонга. —Простите? — Крыша. Она покрыта медными листами, специально состаренными, патинированными. А медь отражает определённые лучи. Солнечные, например. Также и с лунными. Делает жилище внутри более прохладным, стабильным. — Он посмотрел прямо на Егора, от чего тот даже малость напрягся. — Это не доказательство – это дорогой и очень своеобразный каприз. Но в нашей работе капризы богатых отшельников пахнут не духами, а тлёном. Помни об этом. Сердце Линча пропустило удар. — Вы думаете, это логово? Генри же откинулся на спинку скамьи, и его лицо моментально погрузилось в тень. — Я думаю, что бедный, чахоточный аристократ, живя на земле и в доме с медной кровлей и окнами, куда никогда не заглядывает солнце, заслуживает самого пристального внимания. Особенно если в округе за последние годы бесследно исчезло полдюжины человек, а полиция разводит руками... — он произнёс это лёгкой, язвительной протяжностью. — Удобно носить маску обычного аристократа-отшельника... Только вот под этой маской и лица человеческого может не быть. Тишина в пабе стала густой, значимой и давящей. Даже Маргарет замерла, широко раскрыв глаза. Парень чувствовал, как привычная рутина охоты, сбор трав, убийство «обычных» вампиров и ожидание, сменяется чем-то другим. Ощущением приближающейся бури, запахом очень крупной дичи, отчего он нервно сглатывает образовавшийся ком в горле. — Что прикажете делать? — спросил Егор, и в его голосе не было нетерпения неопытного, только холодная готовность солдата, охотно ожидающий слов генерала. Лэмбтон вытащил из внутреннего кармана поношенный блокнот, оторвал чистый лист и начал что-то быстро набрасывать пером. — Во-первых, забыть слово «приказываю». Ты не солдат, ты охотник. Голова тебе нужна на плечах не для того, чтобы кивать и поддакивать, а думать самостоятельно. Во-вторых, — он протянул листок Линчу, чьи глаза тут же начали бегло читать написанное, — это список. Не трав. Кое-кого в Лондоне я попросил покопаться в происхождении этого особняка. Ответ должен прийти через пару дней на имя миссис Маргарет. Пока нужно простое наблюдение. Только с дальнего расстояния. Не подходи к ограде ближе чем на полмили ради своей же безопасности. Пока что. Запомни расписание карет, например, смену прислуги и всё, что тесно связано с тем особняком. Продолжай жить своей обычной жизнью. Наша сила — в том, что они не знают, что мы о них знаем. А дальше мы уже посмотрим, что будем делать. Парень поднял взгляд, всё ещё ощущая под пальцами шероховатость бумаги. План. Направление. После месяцев неопределённости это было как глоток чистого воздуха. — А если он и правда просто больной чудак? — не удержался он. — Тогда мы порадуемся за его здоровье и потраченные деньги, — мужчина встал, его тень легла на весь стол. — Но, Егор, — его голос стал тише, но твёрже, — доверяй нюху. И помни: крыша из меди — это не для того, чтобы укрыться от дождя. Это чтобы укрыться от дня. Всегда. Напоследок мастер кивнул хозяйке паба, бросил на стол несколько монет и направился к выходу, его плащ развевался за ним, словно тёмные крылья. Линч остался сидеть, сжимая в руке листок с инструкциями и глядя в окно, за которым медленно садилось солнце. Теперь его взгляд неизбежно тянулся к востоку, к холму, где чёрная медная крыша особняка начинала отливать в последних лучах зловещим, кровавым багрянцем. Охота, наконец, обрела некую цель. И он чувствовал в кармане холодное прикосновение серебряного кинжала. Он был готов.