Глава 1. И восстанет тьма

«Имя мне — Легион, потому что нас много». Новый Завет, Евангелие от Марка 5:9

***

Я просыпаюсь не с надеждой. Я просыпаюсь с чужими снами. С чужими желаниями. С остатками криков, которые не принадлежат ни одному телу в этой реальности. Иногда — с чужой виной. Это не проклятие. И не дар. Представь: 72 волевых импульса. 72 инстинкта, стратегии, искушения. Всё — внутри одной черепной коробки. Я — не паук и не муха. Я — клетка. И я отвечаю за то, чтобы ни один из них не вырвался наружу. Утро — фиксация. Медитация, изоляция, подавление. Днём — обработка сигналов. У каждого демона есть слот. Есть время. Есть правила. Если ритуал сломать — начнётся шёпот, потом — крик, потом — неконтролируемое проявление. Я не выбираю добро. Я выбираю контроль. Потому что если я отпущу хоть один рычаг — меня не станет. Я не завидую людям. Я просто констатирую: им легче. Их гнев — одиночный. Их страх — линейный. Их любовь — не опасна. А моя — это вторжение. Это сигнал для хищников внутри. Один неверный взгляд — и она станет целью. Я не могу позволить себе роскошь чувствовать. Чувства — это отвлекающий шум. А я — не могу быть не в фокусе. Никогда. Парень нервно отбросил перо в сторону, задев чернильницу и обронив несколько капель. Рука дрогнула, молниеносно стряхнув застывшие капли в сторону. Чёрное по-белому скачет в нору. Чёрное по-белому лижет дыру. Я — не приятель твой, не дружок, Умершего бога — убогий заскок… — Заткнись! ЗАТКНИСЬ! — голос мгновенно смолк. Давид уставился на чёрные капли, подсыхающие на пожелтевшем листе. Он всегда предпочитал старую добрую бумагу новомодным гаджетам. Ничто не сдерживало — его порывистый почерк растекался по страницам, путая, мешая слова, меняя языки, сквернословя. Эхо отголосков снова поднялось в душе. Давид поджал губы. Отдалённые звуки и шорохи пробирались в его сознание, окутывали разум, уничтожая системность и структуру. Шорох крыльев птицы. Мышь роется в мешке, набитом зёрнами. Сизые вороны каркают надрывно на кладбище недалеко от особняка. Мягко постукивал дождь по ветхой крыше. Капля за каплей, вода проносилась вниз по горловине трубы, разбиваясь о каменный пол с приглушённым шлепком. Чёрным по белому. Так он сказал. Небрежно бросил, сухим стариковским голосом. Азазель не давал Давиду скучать. Двадцать шесть дохлых мух В стакане красного вина. Да кровью разольётся стук — И он наполнится сполна! Пей... пей… ПЕЙ! ПЕЙ! ПЕЙ! — Я сказал помолчать, — Давид тихо прошептал, обращаясь в пустоту комнаты, — или вы не поняли с прошлого раза, что бывает, когда меня ослушиваются? Голоса шептали, мельтешили, накатывали волной и — замолкли. Заган подал голос. Низкий и бархатистый, он разливался, словно масло, беззвучно заполняя всё пространство. — Ты знаешь, зачем тобой помыкают. Что же ты сдерживаешь нас? У голоса не было тона — он звучал ровно, с едва заметным подрагиванием, как радио с помехами. Давид устало, мрачно выдохнул. Носок ботинка ковырял трещину в паркете. Старый, блестящий пол был соткан из кусков вечного дерева. Сколько веков особняк таил свои секреты? Сколько жизней унёс вместе с томными тайнами? Любопытным здесь места не было. За любопытство платили увечьем. Дом откликнулся тягучей, глухой тишиной. Казалось, Микаэль и не покидал его несколько часов назад. Бархатистые, тяжёлые шторы свисали до пола. Как мученики, они закрывали свет небольшого окна. Отблеск свечи, медленно покачивающейся в ночной тишине, трепетал, хватая воздух, упрямо держась за жизнь. Чёрный стол, покрытый засечками и неровными линиями, казался чопорным и строгим. Давид его не любил. Иногда он напоминал ему об Отце. Отец… Да, время скоротечно. Проблемы сменяют одна другую, и в жизни бессмертного наступает иная полоса. Ропот голосов всё ещё колыхался где-то в глубине сознания. Задумчиво теребя перо, мужчина встрепенулся. Латунь легко ложилась на палец Бессмертного — и голоса тут же смолкли. Удовлетворённо выдохнув, Давид покосился на кровать. До рассвета оставалось не так уж много. Размышлять становилось тяжело, усталость брала своё. Пока Микаэль не вернулся, стоило удовлетворить хотя бы физическую потребность тела. Медленно стянув обувь, мужчина, не снимая рубашки, улёгся на застеленную кровать. Глаза блуждали по высокому потолку, бессмысленно разглядывая узоры лепнины. Контроль. То, что давалось ему с такой лёгкостью последние четыре столетия, оказалось неумолимо разрушено наступивщими событиями. Веки медленно опустились, отдавая хозяина эфемерному миру. Миру, в котором не существует контроля. Где ничего уже не подвластно. Шорох крыльев разбудил его несколькими часами позже. Микаэль угрюмо сверкал глазами, приоткрыв дверь в комнату. Его бесстрастное лицо выражало лишь усталость — след долгой и изнуряющей ночи. "Мы нашли её. Жду тебя в общем зале." Рот Архангела остался сомкнутым, но в голове Давида голос прозвучал отчётливо и строго. Он машинально потёр кольцо на левом безымянном пальце. "Пора." Мужчина беззвучно поднялся с кровати и умыл лицо холодной водой. В отражении блеснули красные глаза. Щетина пробивалась на подбородке. Времени на долгие сборы не было. Он выскользнул из комнаты, оставив листы и догорающую свечу нетронутыми.