17

      Я никогда не был кем-то особенным. Посредственно учился, был не лучшим в спорте, да собственно вся моя жизнь одна сплошная непроглядная обычность. Неудивительно что, несмотря на всю свою внутреннюю простоту и незамысловатость, я пытался казаться лучше.       Говорил громче, чтобы меня заметили, вёл себя вызывающе и хамовато. Я хотел вызывать в людях эмоции. Хотел, чтобы они запомнили меня. Но, как оказалось, даже я сам уже не помнил, кем являлся на самом деле. Всё что я делал — прятался за масками.       Школьный задира. Мальчишка хулиган. Боксёр на забивах. Лютый тусовщик. Человек, которого невозможно взять на слабо. Это всё — лишь мои образы. И ничего общего, как оказалось, они со мной не имели.       Мне казалось, что хотя бы родители видят меня сквозь эти маски. Думал, раз они со мной с самого детства, смотрели как я расту и взрослею, то они уж точно должны знать меня… Но нет. Со временем они точно так же поверили в те маски, которые я надевал. Поверили и уже не пытались заглянуть дальше них. Похоже, это и испортило отношения между нами. Не знаю…       К шестнадцати годам я ушел из родительского дома на квартиру, которую мне оставила бабушка. Я жил там уже почти год, и поначалу был безумно рад наконец-то остаться один. Но… это была только верхушка айсберга. Как оказалось, жить одному в квартире довольно… одиноко. Ха, как смешно это, однако, звучит. И как иронично. Одному и одиноко…       Признаюсь честно, если бы не Ляля я бы давно уже спился. Или сторчался. И до того, и до другого было одинаково близко. От тоски и одиночества можно было на стенку лезть. И вроде бы гулять-бухать-торчать есть с кем… и вот как оно получится. Было тяжело. Очень тяжело.       А Ляля… она спасала. Не оставляла одного. Не напрягала. Часто даже не разговаривала. Простое её присутствие в моей жизни делало её… более сносной. Если честно я даже и не помню, как мы познакомились. Кажется, мы просто были вместе всю жизнь, шли рука об руку. И с самого начала я чувствовал себя с ней как дома.       Признаюсь честно, она мне нравилась. В какой-то момент я понял, что у меня к ней есть романтические чувства. Но… потом «пубертат» прошёл, я перестал её задирать, чтобы получить внимание и… всё. Она стала для меня кем-то большим, чем любовный интерес. Она стала мне как сестра. Хотя с её характером и внешним видом, я бы сказал, как брат. Но я так не скажу. Ляля всегда обижалась, когда её называли мальчиком. А я старался её не обижать.

***

      Мы часто сидели на кухне. Просто сидели и молчали. Часто пили. Я — баночное пиво, она — отвратительно сладкую газировку. И курили. Много курили. В самые плохие дни доходило до блока сигарет на двоих за день.       Ляля плохо спала. В то время, когда её мелкий много капризничал, она так же много получала от отца. Боже, как он её бил… Намазывая синяки на спине бадягой, я удивлялся, как у неё ещё рёбра-то целые.       Я плохо переносил одиночество. А так как жил один, то часто находил утешение в бутылке. Я знал, что Лялькин батя беспробудный пьяница и что она из-за него никогда не пила и пить не будет, как она говорила, до самой смерти, поэтому старался не напиваться. Знал, к чему это может привести. Однако же мои знания о норме по мере злоупотребления становились всё более размытыми.

***

      Это случилось тогда, когда мне было особенно хреново. Родители уехали на море, оставив меня одного, но с деньгами на существование. «Друзья», если их можно было так назвать, почему-то забыли про меня. Видимо интерес я у них вызывал, когда был в хорошем настроении. А настроение тогда было… хреновое.       Ляля тогда в больнице лежала. Какой-то пьяный мудила въехал в толпу на перекрёстке. И Ляля, только-только выполнившая мастера спорта, только пару месяцев назад отметившая свое пятнадцатилетие, сейчас лежала в медикаментозной коме. Врачам пришлось ампутировать ей ногу, чтобы хоть как-то повысить шансы на выживание…       Я тяжело переносил всё это. Меня не пускали в реанимацию, я мог просто сидеть и ждать. Но больше чем само наказание может быть только ожидание наказания, не так ли? Впрочем, я отвлекся…       Всё то время, что Ляля боролась за свою жизнь, я медленно сходил с ума. Бутылочка пива в пятницу под бой Тайсона превратилась в баночку каждый день. Чтобы спалось лучше. Потом банка после школы. Чтобы расслабиться. И перед сном. Чтобы спалось лучше. Дальше начало мучить похмелье. Стало совсем не до школы. Я перестал ходить туда, но, кажется, всем было всё равно. Всем всегда было всё равно…       Я и сам не заметил, как перешёл с пива на что-то покрепче. Сначала — понтовый блейзер. Потом я и сам не заметил, как перешёл на водку. Сначала хорошую, дорогую. Но по мере того, как шло время, а деньги заканчивались, я перестал брезговать дешёвой и нередко отвратной водкой.       Я перестал различать вкус алкоголя. Первостепенным для меня стало напиться. Я просыпался, пил, чтобы не чувствовать головную боль, потом опять засыпал. Просыпался и снова пил. Это продолжалось так долго… было ужасно, но я не в силах был разорвать этот порочный круг.       В один день моего отвратительного и жалкого существования в полупьяном бреду я увидел как открылась дверь. Услышал какой-то странный стук, как будто палок об пол. А потом увидел ноги. Или… нет… одну ногу. И палки костылей. Я не мог поднять глаза. Мне было ужасно стыдно. Так стыдно…       Ляля бросила костыли. Села на пол, опрокинула пустые бутылки. Схватила мою пьяную тушу за грудки и встряхнула. Меня едва не вывернуло прямо на неё. А потом мои глаза сфокусировались… я увидел её — живую, почти здоровую, но такую похудевшую. У неё дрожали руки. Не знаю, от слабости или от лицезрения меня в таком виде.       — Какого хрена ты тут устроил?! — закричала она, и меня накрыла ужасающая головная боль. Я потянулся за бутылкой.       Но Ляля тут же ударила меня по руке костылём. Она глубоко вздыхает и хватает меня за лицо. Заставляет посмотреть на неё. Я видел её глаза. На удивление чёткие и такие глубоко-чёрные. В них стояла злость и… решимость. Я верил — всё, что она скажет, следует воспринимать всерьёз.       — Если ты упадёшь в эту яму… в яме мы сгниём вдвоём.       Её голос тихий, но чёткий и твёрдый. Во мне клокочет отчаяние, чувство несмываемого позора и… вера.       Она с трудом поднялась, пошла на кухню и налила в кружку воды. Первую я послушно выпил. Вторую тоже. Кажется, стало легче. А потом она схватила меня за шиворот и волоком потащила в ванную. Я не знаю, как она сделала это. У меня даже и мыслей никаких на этот счёт не было. Возможно это только в моём воспаленном сознании всё проходило так стремительно…       Ляля макала меня головой в холодную воду. Держала там, пока я не начинал задыхаться. Это привело в себя лучше, чем любой энергетик или пиво для опохмелки. Она не злилась на меня. Никак. Вообще.       Потом я блевал. Много. Очень много. Кажется, я выблевал не только все свои внутренности, но и зависимость вместе с ними. Меня бил озноб. Хотелось ещё выпить, но Лялька не давала и шанса доползти до бутылки.       Она кормила меня активированным углём. В таких количествах, что, мне кажется, уже им можно было бы отравиться. Попила водой. И сладким чаем. А потом я блевал и всё по новой.       Кажется, когда она пришла, было только утро. Но пришёл в себя и трезво мыслить начал только к вечеру. Наконец, когда было уже не так плохо, я сходил в душ. Побрился. В зеркало на меня смотрел… почти нормальный человек.       Ляля сидела на балконе. Её костыли лежали рядом. А она курила. Рядом стояла банка оставшейся от её последнего визита газировки. Уже на пару недель просроченная.       Её глаза пустые. Совершенно.       — Какая по счёту? — спрашиваю я, проводя рукой по мокрым волосам и садясь рядом.       — Третья.       Я тяжело вздыхаю и забираю сигарету. Докуриваю её и бросаю окурок в пепельницу. Мы сидим молча, смотря в окно. Обоих пробирает до костей чувство безысходности. Ляля кладёт свою голову мне на плечо. Я чувствую, как голую кожу пощипывают её солёные слёзы.       Кажется, уже ничего не будет как прежде…