первый, попавший под воздействие

***

Холодный, дождливый день. На черных от плесени окнах виднелись ползающие жуки и личинки. Рама обрастала грибам и гнилью, а на подоконнике начинали развитие новые виды насекомых. Тенко жил здесь с 4 лет, и изначально, при первом его заезде здесь была только неухоженная зелень с легка грязные полы. Теперь облупленное и всем здесь ненавистное здание украшала побитая плитка, плющ и стойкий запах ржавого железа. Со стороны и не скажешь, что в этом сооружение живёт свыше 200 человек (в особенности детей). Если только не выходить во двор или не смотреть в окна. Единственная хорошая комната здесь находилась на четвёртом этаже, и она принадлежала директору. Этот конченый ублюдок подложил под себя очень много невинных душ, иногда даже без их желания. Девушки от него выходили либо без одежды, либо с кровью, но чаще всего беременными (об этом они узнавали по быстро растущему животу, так как рвота от всего месива запахов была уже привычной). И причем много из них счастливыми. Чтобы к нему попасть надо было иметь просто лучшую внешность, девственность, и конечно же репутацию о невинности и чистоте. Второе и последнее было сложнее всего сохранить, тем более таким проведением досуга занимались почти все мужчины. Они делали это по трем причинам: растекались от его власти, и сами раздвигали ноги, либо они хотели полежать на его бархатной и всегда чистой кровати, вдыхая только запах похоти (это только если они удовлетворят его настолько, что от удовольствия он не заметит даже их присутствия), ну и в крайнем случае ради еды, потому что после секса он всегда давал рюмку Jack Daniel'sа и кусок хлеба. Ви́ски девушки благополучно прятали под юбку, чтобы позже отдать мальчикам, ради того чтобы они их не растерзали.

***

Тенко никогда не поднимался на четвёртый этаж. Да и не смог бы — не позволила бы ни внешность, ни характер. Он был слишком незаметным, слишком "ненужным". Да и ни за что бы не стал. В редкие моменты, когда его тянули по коридорам после очередной драки или побоев, он слышал шёпоты: о белоснежных простынях, о тяжёлом запахе ладана, которым директор пытался заглушить тухлый дух своих развлечений, о детях, которые уже не смеялись. Некоторые дети исчезали вовсе. Говорили, что их забирали в "новые семьи". Но Тенко знал: тех, кто однажды ступал на лестницу четвёртого этажа, больше никто не видел во дворе живыми душой. И никто не спрашивал. Потому что вопросы здесь кончались синяками, переломами, разбитыми губами. Или хуже. В тот вечер, когда небо слиплось в чёрную жвачку, а дождь стучал по кровле, как тысячи крошечных ног, Тенко снова оказался в своей холодной камере, запертой на старый, скрипящий замок. Он сидел, сжавшись в комок, и слушал, как за стенами ползёт жизнь. Как кто-то плачет, кто-то стонет, кто-то кричит... И всё это смешивалось в одно бесконечное, вязкое звучание боли. Он достал осколок угля. Тот самый, найденный в ванной. Кусочек, который теперь стал его оружием. Его голосом. На стене, под тёмной трещиной, он медленно вывел строчку: "Кто поднялся наверх — тот ушёл без следа. Кто шепнул своё имя — его имя стерли." Слова царапали камень, оставляя чёрные прожилки. И с каждым штрихом комната казалась ему меньше, теснее, словно сама стена вслушивалась в его шёпот. Дверь хлопнула где-то далеко в коридоре. Шаги. Сначала одинокие. Потом — тяжёлые, уверенные, пахнущие перегаром и чем-то мерзким, животным. Тенко вжался в угол. Он знал: ночью никто не ходит просто так. Щелчок замка. Дверь приоткрылась. На пороге стоял Мэтт — один из старших, из тех, кто уже давно перестал быть ребёнком, но ещё не стал взрослым. Его глаза были пустыми. В руках он держал верёвку. — Директор велел, — глухо сказал он. И в эту секунду Тенко понял: его очередь. Его не позовут. Его заберут. Он сжал в руке осколок угля так сильно, что тот чуть не рассыпался в порошок. "Те, кто носили крылья — давно ползут внизу. Те, кто пели песнями — молчат в грязи и гнили." Он сорвался с места, проскочил мимо Мэтта, выбежал в коридор, почти падая на скользком полу. Его били за побеги сотни раз. Но в этот раз он бежал не за спасением. Он бежал к сараю. Единственному месту, где ещё не пахло смертью.

***

Он бежал так, будто под ногами рушился пол. Он не оглядывался — не смел. Только холодный воздух резал лёгкие, а сердце глухо бухало в ушах. Скользкая плитка старалась сбить его, но он ловил равновесие, хватаясь за стены, за торчащие трубы, за всё, что попадалось под руку. Дверь на улицу была совсем рядом. Он видел её — щель между дверной рамой и косяком. Свобода пахла плесенью и мокрым железом. Ещё три шага. Два. Рывок. И чья-то рука схватила его за капюшон. Тенко резко дёрнул головой, но было поздно. Капюшон затянули, как удавку. Он захрипел, инстинктивно вцепившись в ткань, пытаясь вырваться. Сзади послышался тяжёлый смешок. Другой рукой его сцапали за запястье, выкручивая его так, что в плече что-то хрустнуло. Тенко вскрикнул, но крик был слабым, глухим. — Куда собрался, шнырь? — голос принадлежал Стэну, старшему над первым блоком. Ему всегда нравилось хватать слабых. Он ржал, когда дети плакали. Тенко забился, пытаясь вырваться. Как зверёк, пойманный в капкан. Его разворачивали лицом к стене, прижимая так сильно, что губы шершаво скользили по камню. Он услышал, как приближаются ещё шаги. Они хлопали по полу, как дождь по железной крыше. — Вот же паскуда... — пробурчал второй. — Директору нужен он целым, понял? Стэн кивнул. Тенко даже не успел понять, что произошло, как его ударили в бок. Не сильно — ровно настолько, чтобы он согнулся. Его скрутили, связали руки тонкой верёвкой, которая впивалась в запястья, будто змеиная кожа. И потащили обратно, через весь первый этаж. Тенко пытался сопротивляться. Он бился, пинался, рвал голос. Но на каждый его удар приходилось три ответных. Его били быстро, коротко, в живот, в рёбра, по почкам. Так, чтобы он не терял сознание, но больше не мог сопротивляться. Тенко почти не чувствовал ног. Мир плыл перед глазами, размазываясь в грязные разводы света. Они несли его, как мешок мусора. И в какой-то момент он понял: он больше не бежит. Он плывёт. Плывёт туда, где никому нет до него дела. Туда, где под белыми простынями пахнет кровью и потом. Туда, где никто не услышит его крика. И вот впереди — лестница. Они поднимали его вверх, ступень за ступенью, медленно, как будто смакуя момент. Первый пролёт. Второй. На третьем пролёте Тенко в последний раз попытался вырваться. Дёрнул плечом, дёрнул всем телом, вложил в этот рывок всю оставшуюся в нём силу. Верёвка больно врезалась в кожу, но на секунду он почувствовал свободу. Только на секунду. Рука Стэна сомкнулась на его горле. Тенко захрипел. — Ещё раз — и сам тебя голыми руками задушу, понял? Его бросили на ступень, так что зубы клацнули о бетон. Тенко застонал. И тогда увидел: наверху лестницы стоял директор. Улыбался. Медленно шевелил пальцами, словно приглашая его подойти.

***

Директор стоял на верхней площадке, облокотившись на перила, как король, созерцающий свою грязную вотчину. Увидев, как Стэн и второй охранник поднимают скрученное тело Тенко, он осклабился, показав гнилые зубы. В глазах у него было то мерзкое веселье, от которого внутри всё холодело. Когда они доковыляли до последней ступени, директор поднял руку: знак — оставить мальчика. Охранники, не споря, кинули Тенко на пол, как тряпичную куклу. Он слабо застонал, но сил подняться не было. — Подними голову, — произнёс директор тоном, каким разговаривают с домашней скотиной. Тенко не подчинился. Щелчок — пощёчина. Голова резко мотнулась в сторону. — Я сказал — подними голову, — повторил тот уже жестче. И когда Тенко, дрожа, приподнял подбородок, он увидел только эти глаза — мутные, влажные, полные грязного желания. — Ну вот, — директор присел на корточки рядом, приблизив своё лицо к лицу Тенко. Тот невольно отшатнулся, но тесная верёвка не давала шевельнуться. — Какой красивый. С каждым днём всё красивее. Он щёлкнул языком, будто оценивая товар на рынке. Пальцы грязные, в пятнах табака, грубо ухватили его за щёку, сжав так, что на лице Тенко выступили слёзы. Он молчал, забившись в оцепенение. — Знаешь... — директор говорил спокойно, почти нежно, — если бы ты был посговорчивее... Тебе бы здесь хорошо жилось. Он провёл пальцем по его подбородку вниз, вдоль шеи. — Я мог бы тебе подарить целую комнату... Твою собственную. Голос его был ядовито ласковым. — Мягкую постель. Чистую одежду. Он наклонился ниже, шепча прямо в ухо: — И я бы лично заботился о тебе... Тенко содрогнулся. Ему хотелось исчезнуть, провалиться в пол, умереть здесь и сейчас. Только бы не слышать. Только бы не чувствовать. Директор выпрямился и махнул охранникам. — Внести. Тенко понял, что пути назад нет. Его подняли, почти на руках, и внесли в ту самую роскошную комнату, о которой в интернате ходили зловещие шёпоты. Тяжёлые бархатные шторы закрывали окна. В воздухе пахло терпким потом, старым деревом и чем-то ещё, мерзким, вязким. На полу лежал толстый ковёр, в котором, казалось, застряли крики десятков таких же, как он. Его бросили на постель. Большую, белую, пахнущую мылом и потом. Директор неторопливо закрыл дверь на ключ. Повернулся. Медленно снял пиджак. Скрестил руки за спиной и подошёл ближе. — Ты сам виноват, знаешь? Голос его был почти печальным. — Нельзя быть таким красивым... И таким упрямым. Он сел рядом на край кровати. Провёл рукой по волосам Тенко. — Я тебя запомню... Ты особенный. Ещё секунда — и мир превратился в кошмар. Тепло рук стало железными хватками. Тело оказалось прижатым к матрасу. Крики рвались из горла, но их глушили рукой. Тенко захлёбывался собственным дыханием, цепляясь из последних сил за ускользающую реальность. Когда всё началось, боль была такой острой, что разум просто отключился. Осталась только тьма. И слабое ощущение того, что кто-то медленно, с мерзким удовольствием, ломает его на части. Без жалости. Без пощады. Время потеряло смысл. Он не знал, сколько длилась эта пытка. Минуты? Часы? Тело Тенко трясло от ужаса, но он не мог ни встать, ни сбежать. Руки Директора прижимали его к кровати, легко, как ребёнка, которому некуда деться. Пальцы грубо стаскивали с него тонкую, промокшую от пота одежду, оставляя на коже красные следы, как ожоги. Ткань зацепилась за плечи, он дёрнулся, и за это получил тяжёлую затрещину по уху — мир на секунду замерцал в искрах. Директор зашипел: — Спокойно. Тенко попытался закричать, но горячая ладонь тут же накрыла ему рот, грубая, воняющая кожей и алкоголем. Он задыхался под ней, брыкался изо всех сил, но хватка лишь крепче вдавливалась в его щеки, вжимая голову в матрас. Директор уселся сверху, сжав его бедра коленями. Одной рукой он удерживал его лицо, другой методично стаскивал с Тенко остатки одежды. Каждое прикосновение к обнажённой коже было как прикосновение грязи. Потом — щелчок ремня. Потом холод металла. И резкий, рвущий болью толчок. Без подготовки, без жалости. Тенко взвизгнул в ладонь, дёрнулся всем телом, выгнулся, но вес взрослого человека вдавливал его обратно. Всё внутри словно разорвали, и кровь горячими каплями стекала по бёдрам. Директор начал двигаться, медленно, с наслаждением. Каждое движение было как раскалённый нож, режущий изнутри. Тенко хватал ртом воздух, но в лёгкие не поступало ничего, только рваные всхлипы с привкусом железа. Директор наклонился ближе, его тяжёлое дыхание било в ухо: — Хороший мальчик... Ты создан для этого... Каждое слово прожигало, как кислота. Тенко пытался отстраниться, отползти хоть на сантиметр, но его сдавили ещё крепче. И снова — резкий, унижающий толчок. И снова — жгучая боль. В какой-то момент он перестал бороться. Тело обмякло, разум отступил куда-то далеко. Только потолок — размытого серого цвета. Только стук сердца — слабый, беспомощный. Директор кончил с хриплым стоном, надавив в последний раз так, что у Тенко перед глазами потемнело. Потом отвалился в сторону, тяжело дыша. Обтёрся об край постели, как об грязную тряпку. Натягивая брюки, усмехнулся, глядя на то, как мальчик корчится в кровавом пятне. — Привыкай, — бросил он, словно кинув камень. — Теперь ты — мой. Дверь хлопнула. Замок щёлкнул. И снова — тишина. Оглушительная, глухая. Тенко остался лежать, не чувствуя ни рук, ни ног, ни себя. В груди было только медленно застывающее, липкое нечто. И Симура не выдержал и очистил желудок прямо на кровать. Ему стало тошно от самого себя.

***

В сыром подвале, за стеной, где пахло гнилью и золой, Директор дохнул, цепенея, в преддверии смерти своей.

Его дыхание тяжелело, как будто камнем в грудь легло, его ладони, словно плети, бессильно тянулись в окно.

но утро не пришло к нему, лишь крыс шуршание во тьму, лишь капли сырости с отвала звенели, как смертельный залп.

его глаза, пусты, серы, глядели в темноту без веры, где боль, как воск, стекая вниз, и каждый вдох был словно стиск.

его язык прилип так сухо, его живот вздувался глухо, и в горле шёл густой песок, как будто жёг его поток.

из ран, невидимых на коже, сочилась тёмная, чужая дрожь, и каждый нерв пылал огнём, бессильным, тухлым костром.

он рвал ногтями гнилой пол, но под ним только росла боль, словно само здание смеялось, глядя, как он превращался в прах.

его мысли, спутанные, серые, мечтали о спасении верном, но вместо ангела к нему ползли черви — медленно, в тишину.

они впивались в плоть его жадно, разрывая мышцы, тянулись нагло, он задыхался, он шептал, но даже смерти он не достал.

он видел крошечный кусок неба — через трещину в старом хлебе стены, что сыпалась на голову, как могильный саван, мокрый, холодный.

в последний миг его глаза наполнила чёрная смола, и рот открылся на крик пустой, но вырвался только влажный стон.

он умер долго, умер больно, растянут в агонии безвольной, без имени, и без прощания, лишь с тихим эхом страдания.

и пол под ним напитан кровью, и крысы вмиг обгрызли плоть, и только дина, что приходит вновь споёт о нём свой скромный зов.

***

В ту же ночь директор скончался самой, что есть, ужасной смертью. Тенко охватил ужас, но он был не в силах был стереть стих на обоях комнаты, ведь боялся, что он придёт и повторит это раз за разом.