12. Арианна II

Резкий звон стали о сталь раздавался под открытым небом, сопровождаемый стуком сапог по песку и глубоким ритмичным дыханием мужчин, сцепившихся в схватке. Солнце висело высоко в небе, его золотое свечение отбрасывал длинные тени на тренировочный двор. Хотя послеполуденная жара стояла немилосердная, она мало чем помешала дневным занятиям: двор был оживлен - мелькали клинки, вращались копья, тела извивались и делали выпады, отрабатывая движения. С одного из балконов, выходящих во двор, Арианна стояла с легкой грацией, опираясь на резные каменные перила. Солнечный свет позолотил ее оливковую кожу теплым блеском, покрывая плечи и освещая тусклое мерцание золотых нитей, которыми было расшито платье. Длинные темные локоны были свободно уложены назад, и ветерок трепал их кончики, пока она наблюдала за происходящим внизу полуприкрытыми глазами, словно это был спектакль, предназначенный только для нее. На перилах рядом с ней стоял наполовину опустошенный бокал дорнийского красного, в рубиновых глубинах которого отражался солнечный свет. Вино было насыщенным и сладким, урожай с виноградников Солнечного Копья, и его сильный аромат сочетался с запахом пота, кожи и песка, доносившимся со двора. Время от времени она поднимала бокал, скорее по привычке, чем от жажды, наслаждаясь вкусом и моментом. Вначале она говорила себе, что сюда ее привело простое любопытство. Столица воспитывала не только придворных, но и воинов, и она выросла, наблюдая, как ее дядя Оберин танцует по пескам, словно пламя, обретшее плоть - быстрое, смертоносное, непредсказуемое. В том, как он сражался, всегда была какая-то поэзия, сочетание элегантности и опасности, которое она так и не смогла забыть. И все же сейчас она пришла посмотреть не на Оберина. Ее взгляд задержался на особой фигуре в центре двора. Высокий, широкоплечий и уверенно стоящий на ногах, его туника облегала его от пота и усилий, местами потемневшая и заляпанная песком. Он двигался целеустремленно - каждый удар его клинка был быстрым, решительным, без лишних движений. В его манере не было никакой театральности, никаких изысков или хвастовства. Только точность. Контроль. Сила. Арианна поняла, что такой стиль ей очень нравится. Принц не поднимал глаз, не смотрел в сторону балкона, даже когда другие мужчины останавливались, чтобы бросить на нее взгляд. Это было еще одной особенностью, которую она заметила в нем. Казалось, ему было все равно, кто за ним наблюдает. Или, возможно, он просто не хотел, чтобы она знала, что привлекла его внимание. Арианна слегка наклонилась вперед, наблюдая за тем, как Эймон парирует удар и плавным движением отходит в сторону, а его клинок наносит быстрый, скользящий удар по ребрам противника. Тот споткнулся, обессилев. Арианна слабо улыбнулась. В дисциплине была сила, а в его сдержанности - нечто большее. Внизу, во дворе, продолжался свой ритм - ворчание, приказы, редкие раскаты смеха, когда оруженосцы приносили воду или возвращали в исходное положение упавшие манекены. Может, в Красном замке и было много лордов, но в этом месте правили воины. Она перевела взгляд с мужчины, который так долго удерживал ее взгляд, на тренировочный двор внизу. Вокруг царило оживленное движение, пыль вздымалась под сапогами воинов, солнечный свет сверкал на стали и доспехах. Она вглядывалась в каждый уголок с той неторопливостью, с какой человек рассматривает живую картину. В дальнем конце она увидела своего кузена - Эйгона, его серебряные волосы были завязаны в пучок на затылке, а движения плавны и отработаны. Он кружил вокруг своего противника, как всегда, рассчитанными шагами и с благородной выправкой. Напротив него стоял Робб Старк, молодой наследник Винтерфелла, широкоплечий и голубоглазый, орудовавший клинком с северной экономностью движений, говорившей о суровых зимах и бесчисленных часах тренировок в каменных дворах, куда более холодных, чем эта освещенная солнцем площадь. Два молодых человека фехтовали, то приближаясь, то удаляясь, проверяя друг друга финтами и внезапными выпадами. Клинки сталкивались, от ударов летели искры. Ни один из них не сдерживался. Арианна подозревала, что их дружба родилась из совместных тренировок - братство, скрепленное не праздными пирами или придворными играми, а взаимным пролитием пота и крови. Она заметила это с самого начала: то, как они стояли чуть ближе друг к другу, чем к другим членам совета, тихое понимание, выражаемое во взглядах, легкость, с которой они сражались и проводили поединки. В их связи было что-то прочное - что-то, чему она не могла дать названия. Неподалеку от них стоял сир Джонотор Дарри, старый рыцарь Королевской гвардии. Его белый плащ мягко развевался на ветру, ловя солнечный свет, как знамя бледного огня. Хотя в его темной бороде уже пробивалась седина, а морщины проявились от тяжести лет, его присутствие оставалось непоколебимым. Он стоял, скрестив руки, уперев эфес меча в бедро, и смотрел на Эйгона и Робба острыми глазами из-под бровей. Он наблюдал за Эйгоном и Роббом, как сокол наблюдает за птенцами в полете - готовый подхватить, но не вмешивающийся. Так было всегда. Взгляд Арианны задержался на нем еще на мгновение. Королевские гвардейцы были реликтами старой эпохи, клялись идеалами, которые многие считали угасающими. И все же сир Джонотор оставался непоколебимым, как камень, верным крови дракона. Но именно фигура на противоположной стороне двора вновь, как и всегда, привлекла ее внимание. Человек, мысли о котором, вот уже несколько недель преследовали ее. Эймон Таргариен. Он стоял среди небольшого круга, образованного Золотыми плащами, мужчины пыхтели и краснели от напряжения. Эймон, напротив, выглядел почти нетронутым дневным зноем. Он двигался с той редкой грацией, которая исходит от опытного фехтовальщика, - каждое движение отточено и повторено множество раз. Его черно-золотая туника облегала его, над сердцем золотой нитью был вышит дракон. Ткань на воротнике потемнела от пота, длинные темные волосы прилипли к вискам, когда он наносил удары и вращался, в идеальном ритме, сталкивая клинки. Арианна слегка наклонила голову, наблюдая за тем, как он обезоружил младшего новобранца едва заметным движением запястья, отправив его меч в грязь. Эймон не злорадствовал. Он сказал что-то слишком тихо, чтобы его можно было расслышать, и протянул мальчику руку, чтобы тот встал, и тот принял ее со смущением и благоговением. Она всегда знала, что Эймон тренируется рано - задолго до того, как солнце увенчает Красную башню, до того, как большинство придворных начнут вставать. То, что он оказался здесь сейчас, было необычно. Она гадала, было ли это запланировано, или его тоже привлек момент. Он еще не видел ее. А может, и видел, но просто решил не показывать этого. Это было бы как раз в его духе - стоический, безэмоциональный, сводящий с ума своей сдержанностью. И все же в том, как он двигался сегодня, было что-то такое, что, казалось, обжигало, даже если наблюдать за этим со стороны. Напряжение. Острота. Она шла к дальнему концу балкона, шелковые юбки шептались за ней, ветерок трепал пряди ее темных волос. Солнце начало медленно опускаться за Красный замок, заливая тренировочный двор золотом и тенью. Когда она подошла к ближайшей к полю каменной балюстраде, ее глаза сразу же нашли его. Эймон. Внизу Золотые Плащи, которых он обучал, выстроились в идеальную линию - позвоночники прямые, сапоги твердо стоят на земле, и ни одно движение не выдает усталости или рассеянности. Они стояли как статуи, неподвижные и целеустремленные, их глаза были устремлены на своего командира, словно он был единственным, что имело значение в мире. И в этот момент, возможно, так оно и было. Эймон медленно вышагивал перед ними, облаченный в свои обычные черно-золотые доспехи, достаточно легкие для удобного передвижения, но все еще внушительные с виду. Солнечный свет отражался от рубинов, вправленных в пояс его меча, и замысловатой вышивки его плаща, отбрасывая на темную кожу короткие желтые вспышки. Его голос не доносился до нее с того места, где она стояла, но его движения говорили сами за себя. Его руки рассекали воздух обдуманными, точными движениями - то к груди, то к впадине плеча, имитируя удары и парирования в плавной последовательности. Арианна наклонилась вперед, положив одну руку на теплый камень, и сфокусировала взгляд. Он обучал их ближнему бою, поняла она. Затем, словно по команде, Эймон повернулся и коротко кивнул одному из мужчин. Судя по золотой отделке плаща, это был капитан. Тот, не раздумывая, шагнул вперед и привычно достал с пояса клинок. Сталь на мгновение блеснула на свету, прежде чем лечь в готовую руку. Он ничего не сказал - никто из них не сказал, - но выражение его лица выражало мрачное ожидание. Эймон сказал что-то еще, короткое и резкое, и встал в позицию напротив мужчины. Он не стал доставать свой клинок. Вместо этого он снова поднял руки, безоружные и с открытыми ладонями, указывая на хватку капитана, затем на его стойку и без слов поправляя ее. Капитан с быстрым кивком поправил свою стойку. Урок продолжался - не теоретический, а практический. Эймон шагнул вперед. Последовавшие за этим движения были быстрыми и продуманными, безмолвный танец финтов и блоков. Он отбил руку капитана, повернулся на каблуке, затем поднял руку, имитируя обезоруживающий удар по запястью. Капитан отступил на шаг, потеряв равновесие, но устояв на ногах, и Эймон остановился, едва не нанеся последний удар. Еще один кивок. Возможно, одобрение. Или разрешение попробовать еще раз. Арианна не могла оторвать взгляд. Было что-то завораживающее в том, чтобы наблюдать за ним вот так, в его движениях не было высокомерия или демонстрационности, только сила. Каждый его шаг был выверен, каждое движение подчинено опыту и знанию. Мужчины наблюдали за ним с чем-то близким к благоговению. Не отстраненное благоговение, которое изображали придворные, а сырая, до мозга костей преданное благоговение солдат, прошедших за человеком сквозь огонь и видевших, как он выходит на другой стороне. Капитан поднялся на ноги, его осанка стала более твердой - плечи расправлены, колени слегка согнуты, клинок держится низко. Эймон слегка наклонил голову - жест, который мог быть как разрешением, так и провокацией. Затем они двинулись. Капитан нанес первый удар - быстрый, отработанный, рассчитанный скорее проверить реакцию, чем нанести вред. Эймон повернул тело так, что клинок проскользнул мимо, левая нога отступила назад, а правая рука метнулась вверх, чтобы отвести запястье капитана в сторону. Его пальцы коснулись предплечья мужчины, нащупывая точку опоры, и на мгновение показалось, что он может обезоружить его одним лишь прикосновением. Но капитан быстро пришел в себя и продолжил атаку. Последовал еще один удар - под ребра. Эймон сместил вес и повернулся вместе с ним - движение было настолько плавным, что казалось хореографическим, но это было не так. Его предплечье поднялось, готовясь к удару, и с небольшим усилием приняло на себя давление клинка. Он прошел под ударом, оказавшись за плечом капитана, и потянулся, чтобы схватить его за руку. Капитан быстро среагировал, вырвался и крутанулся на месте. Вокруг них поднялась пыль, пока они кружили. Золотые плащи наблюдали за ними в благоговейном молчании, словно боясь, что даже звук дыхания может сбить ритм поединка. Эймон молчал, но его тело говорило за него - каждое изменение веса, каждое сжатие руки или щелчок запястья были сами по себе уроком. Теперь он испытывал капитана, подманивая его небольшими уловками. Короткое опускание правого плеча. Отступающий шаг. Каждый из них давал ложное преимущество. Капитан сделал выпад, целясь в бедро Эймона - быстро и четко. Эймон обратил импульс против него. Он поймал руку с мечом в середине удара, дернул ее вверх и шагнул к капитану. В мгновение ока колено Эймона врезалось в живот мужчины, сбив ему дыхание, и он попятился назад. Соперник не упал, но это было близко к падению. Эймон не стал развивать преимущество. Он стоял, ровно дышал, словно безмолвный призрак. Его руки в перчатках оставались пустыми - ни клинка, ни щита - только он сам и знание, высеченное в конечностях годами войны. Его плащ развевался, когда он отступал на прежнее место, давая капитану возможность прийти в себя. — Еще раз, — наконец произнес Эймон, его голос стал громче, но все еще оставался таким же спокойным, как и обычно, рассекая воздух, словно клинок. На этот раз капитан кивнул с небольшим подобием улыбки. Арианна осталась стоять на месте, сердце забилось быстрее, чем прежде. В том, как он сражался, была грация, но еще больше - контроля. Он ни разу не ударил, чтобы причинить боль. Ни разу он не дрогнул. Каждое движение было продуманным, казалось, он придерживается какого-то плана, что он предсказывает каждое движение противника. Третий поединок начался без церемоний - без кивка, без предупреждения. Капитан снова сделал выпад, на этот раз более быстрый, казалось, будто в воздухе промелькнуло пятно. Его клинок пронесся по воздуху по широкой дуге, нацелившись на горло Эймона. Но Эймон уже двигался, наклоняясь чуть в сторону от линии атаки с точным, быстрым движением, а его плащ, словно тень, стелился за ним. В ответ он просто ударил открытой ладонью по внутренней стороне запястья капитана, достаточно резко, чтобы прервать движение. Прежде чем капитан успел прийти в себя, Эймон крутанулся на носках и проскользнул мимо соперника, низко пригнувшись и одним длинным, целенаправленным движением подмяв под себя ноги мужчины. Капитан снова споткнулся, но удержал равновесие, стиснув зубы. Он не упал. По рядам Золотых плащей пробежал ропот. Но все же никто из них не нарушил строя. Они смотрели так, словно от результата поединка зависела их жизнь. Солнце опускалось все ниже, погружая двор в глубокую тень и превращая пылинки в золото. С высоты своего положения Арианна могла видеть, как пот струится по шее Эймона, как он ловит свет, прослеживая острый край его челюсти. Его дыхание стало более глубоким, но все еще контролируемым, а тело двигалось с той же ужасающей грацией, из-за которой трудно было поверить, что это тренировка, а не танец. Капитан снова двинулся вперед, низко опустив клинок и нанося удар по ребрам, но в последний момент поднял его к лицу Эймона. На этот раз Эймон не стал уворачиваться. Его левая рука взметнулась вверх, но не для того, чтобы блокировать, а для того, чтобы поймать его руку. Он поймал предплечье капитана в середине удара, скрутил его и подался вперед правым плечом, заставив человека потерять равновесие. Прошла секунда. Клинок был уже на полпути к земле. Капитан слегка наклонился вперед, другой рукой он пытался найти опору. Эймон шагнул в пространство между ними и остановился. Острие кинжала - его собственного, которое он не доставал до сих пор - слегка уперлось в шею капитана. Во дворе воцарилась тишина. Эймон не двигался. Кинжал даже не дрогнул в его руке. Его рука в перчатке была неподвижна, выражение лица не поддавалось прочтению, губы сжались в тонкую линию. А затем, без всякого пышного торжества, он отступил назад и убрал кинжал в ножны. Капитан медленно выпрямился, его грудь тяжело вздымалась. Пот струился по его виску, и на мгновение показалось, что он готов рухнуть. Но вместо этого он повернулся и поклонился - не быстрым, почтительным кивком солдата, а глубоким поклоном, сложив руки на груди. Выражение почтения его мастерству. Эймон ничего не сказал. Он просто повернулся обратно к шеренге Золотых плащей, осматривая их тяжелым взглядом. — Урок закончен, — сказал он. — Отрабатывайте последовательность до тех пор, пока у вас не откажут руки. Затем еще раз повторите. Люди разом нарушили строй, каждый двигался с той же молчаливой дисциплиной, что и во время боя. Одни пошли за водой, другие стали разбиваться на пары для своих упражнений, но ни один из них не роптал и не шатался. Дисциплина, которую требовал Эймона в них укоренилась. Он медленно повернулся и снял перчатку с левой руки - правая всегда оставалась на нем. Пальцы его разжались, прежде чем он расстегнул застежку плаща и позволил ему соскользнуть с плеч в руки оруженосца. Мальчик - не старше двенадцати лет - принял его с благоговением и кивнул, после чего скрылся. Эймон стоял в одиночестве, устремив взгляд куда-то вдаль. Арианна уже видела, как дерутся мужчины. Она видела, как мужчины хвастаются, проливают кровь и ломаются на песках Дорна, на турнирах, проводимых во славу лета, и в сражениях на одиноких дорогах. Но это было нечто иное. В его движениях не было самолюбия. Не было гордости, только эффективность. Он сражался не для того, чтобы произвести впечатление. Он сражался, чтобы победить. И в тот же миг она поняла - этот человек создан для войны. Легкий ветер всколыхнул воздух, и Арианна осталась неподвижной, ее взгляд задержался на том месте, где стоял Эймон. Тренировочный двор начал разделяться на отдельные группы, но эхо дисциплины все еще звучало от только что показанного боя. Сам же Эймон отошел в сторону, вытирая пот со лба тряпкой, которую ему подал оруженосец. Выражение его лица оставалось таким же нечитаемым, как всегда - холодным, сосредоточенным, отрешенным. Арианна пошевелилась. Ее шаги мягко ступали по камню, когда она спускалась по винтовой лестнице, ведущей с балкона на тренировочный двор. Она двигалась с той нарочитой грацией, которая исходила от осознания того, что за ней наблюдают - возможно, не он, но другие точно. Пусть смотрят. Пусть удивляются. Когда она ступила на золотистую пыль двора, в воздухе стоял густой запах металла и напряжения. Солнце опускалось все ниже, заливая все янтарным светом. Она прошла мимо пары спаррингующихся Золотых плащей, не удостоив их взглядом, и подол ее платья коснулся земли. Эймон повернулся прежде, чем она заговорила. Он всегда так делал. Его глаза, темные, фиалковые, смотрели на нее со спокойствием человека, который не ведает что такое удивление. Он не поклонился и не улыбнулся - он ждал, сохраняя молчание. — Ты сражаешься, как одержимый, — негромко сказала Арианна, ее голос был ровным, почти дразнящим, когда она остановилась в нескольких шагах от него. — Если бы я не знала лучше, я бы сказала, что ты пытаешься запугать двор и заставить его замолчать, используя только демонстрацию своего мастерства. Эймон взглянул на ножны кинжала у себя на боку, затем снова на нее. — Руки часто бывают полезнее слов, — сказал он. — И честнее. Арианна наклонила голову, изучая его. Вблизи он выглядел еще более поразительно, чем с балкона: на голову выше своего брата, пот все еще липнет к его челюсти, пряди влажных волос вьются у висков. Его лицо, длинное и суровое, не выдавало усталости, несмотря на напряженность поединка. Но ее заинтересовала не физическая красота, а отсутствие эмоций на лице. Всегда спокойный. Всегда молчаливый. — Я слышала, что то же самое говорят о клинках, — размышляла она. —— Но даже в клинках есть баланс. Ты же, будто слишком сильно склоняешься в сторону контроля. Это заставляет задуматься, что вы скрываете за всей этой сдержанностью. Его глаза сузились, но это было не проявлением недовольства, а признаком раздумий. — Вам любопытно? — Спросил он. — Вы провели много времени, наблюдая за мной. Она не вздрогнула. — Как и многие. Я просто не притворяюсь, что мне неинтересно. — Что-то мелькнуло в его взгляде - возможно, веселье или одобрение. Она не могла сказать. — Вы не похожи на других, — сказал он через мгновение. — Они приходят посмотреть, как люди тренируется. И не видят сверх этого больше ничего. Это заинтересовало ее. — И что же еще, по-твоему, скрыто в эти тренировках? — Эймон повернулся и сделал несколько шагов к краю двора, жестом приглашая ее следовать за собой. Она последовала. — Дисциплина, — сказал он, его голос стал ниже, но все еще был хорошо слышен. — Долг. То, что не дает мечу повернуться против своего хозяина. Она шла рядом с ним в ногу. — И все же дисциплина может быть тюрьмой. Вы так крепко держите себя в руках, кузен, что можно подумать, будто вы боитесь того, что случится, если вы отпустите контроль. При этих словах он остановился. Глаза Эймона встретились с ее глазами, его были по-прежнему нечитаемыми, но на этот раз за молчанием чувствовалось напряжение. Не гнев. Что-то более глубокое. Что-то тщательно скрываемое. — Я видел, что происходит, когда мужчины отпускают себя, — сказал он, произнося слова тихо и четко. — Они становятся тем, что ненавидят. Или еще хуже - тем, кем они никогда не хотели быть. На мгновение воцарилась тишина. Звуки тренировочного двора словно растворились в тишине между ними. Он снова перевел взгляд на нее, и на этот раз - лишь на короткое время - его маска треснула. Там что-то было. Возможно, боль. Или воспоминание. Но оно прошло так же быстро, как и появилось. Тишину нарушил внезапный взрыв смеха - теплый, непринужденный звук, пронесшийся по двору, словно пение птиц. Эймон повернул голову и увидел две фигуры, приближающиеся с дальнего конца двора: Эйгон и Робб Старк, идущие бок о бок с непринужденным товариществом людей, которые слишком много раз вступали в поединки, чтобы беспокоиться о титулах между ними. Эйгон сегодня был без доспехов, только в малиновом дублете, зашнурованном у воротника, его серебристые волосы растрепались от дуновения ветерка. Рядом с ним Робб Старк все еще носил тренировочный жилет с мягкой подкладкой, его лицо раскраснелось от упражнений, а на лбу блестели капли пота. На предплечье виднелась полоска покалеченной кожи - скорее всего, царапина от деревянного клинка или неосторожного удара, но он носил ее со спокойной гордостью знака отличия воина. — А я-то думал, что мы снова найдем тебя размышляющим в тени, — воскликнул Эйгон, его ухмылка была игривой. — Вместо этого ты загнан в угол самым опасным противником из всех. — Вот как? — Арианна вскинула бровь, складывая руки. — И кто же этот опасный противник? — Ты, — преувеличенно торжественно кивнул Робб. — Твое присутствие накладывает определенный... эффект. Спроси вон у тех парней, которые участвуют в спарринге. С тех пор как ты спустилась, они пропускают каждый третий удар. Арианна ухмыльнулась и перевела взгляд на балкон, где собралась троица молодых дворянок: они смеялись и шептались прикрывая нижние части лица веерами, а взгляды мелькали между Эймоном, Эйгоном и Роббом с искренним весельем тех, кто еще не научился скрывать желания за приличиями. — О, и я полагаю, что вы, два благородных воина, не склонны отвлекаться на подобные вещи? — спросила она. Эйгон преувеличенно вздохнул. — Совершенно верно, мы абсолютно невосприимчивы. — сказал он. — Мы всецело преданы клинку. Робб бросил на него косой взгляд. — Да что ты говоришь? Я видел, как ты смотрел на Маргери Тирелл во время нашего последнего поединка. — Она смотрела на меня, — с насмешкой ответил Эйгон. — И было бы невежливо не ответить ей тем же. Эймон ничего не сказал, но уголок его рта дернулся, всего один раз. Арианна это заметила. Робб взглянул на Эймона, потом на капитана, который ожидал в тени здания, прислонившись к стене, все еще переводя дыхание. — Ты даже не использовал оружие, не так ли? — спросил он. — Он выглядел готовым упасть после первого обмена ударами. — Отрабатывая все на практике - он запомнит больше, чем если я буду только говорить, — ответил Эймон. Робб громко присвистнул. — А я-то думал, что наши тренировки под руководством сира Барристана были строгими. — Ты хорошо сражаешься, — добавил Эймон, и хотя слова были скупыми, тон его не был холодным. — Но ты слишком полагаешься на верхнюю часть тела. Следи за равновесием. Если бы твой противник был меньше и быстрее, ты бы не успел и глазом моргнуть, как у тебя отнялись бы колени. Робб моргнул. — Справедливое замечание. С тобой такое случалось? Эйгон усмехнулся. — Со мной такое случалось. В первую неделю, когда он вернулся в столицу. Думал, что сшибу его с ног грубой силой. Вместо этого я очнулся на спине, задыхаясь от пыли и собственного смущения. Арианна бросила на Эймона косой взгляд. — Ты всегда тренируешь людей так милосердно? — Нет, — ответил Эйемон с ноткой веселья в голосе. — Только когда они члены семьи. Это вызвало искренний смех Робба, и даже Эйгон удивился такому едкому проявлению юмора, от своего брата. — Шутки в сторону, — сказал Робб, глядя между ними, — неудивительно, что Золотые Плащи следуют за тобой так, как следуют. Я видел командиров, которые целыми днями издают приказы и не могут заслужить ни унции уважения. Но ты... — он жестом указал на двор, — ты двигаешься вместе с ними, и они следуют за тобой. — Они доверяют ему, — добавил Эйгон, уже спокойнее. — Дело не в силе. Дело в уверенности. Авторитете. Арианна не ответила, не сразу. Ее взгляд вернулся к Эймону, чье лицо снова стало непроницаемым. Не холодным - просто отстраненным, словно он слышал слова, но не воспринимал их. Он не знает, как реагировать на их похвалу, поняла она. И, возможно, он никогда не знал. Но прежде чем молчание успело углубиться между ними, Эйгон похлопал Эймона по плечу. — Идем. Мы с Роббом собирались посмотреть, нет ли на кухне чего-нибудь стоящего, чем можно перекусить перед ужином. Тебе стоит присоединиться. — Я не голоден, — сказал Эймон. — Ты никогда не голоден, — ответил Эйгон. — Но дело не в голоде. Речь идет о вине, и о том, что мне нужен третий, чтобы держать Робба в узде, а то ужинать нам будет нечем. Робб закатил глаза. — Зато я единственный здесь человек, что честен в своих желаниях. Арианна слегка отступила назад, сложив руки, словно собираясь отказаться, но Эйгон уловил это движение. — И ты тоже, кузина, — сказал он. — Конечно, ты проделала весь этот путь не только для того, чтобы высказать умные замечания, а потом улизнуть? Арианна медленно, по-кошачьи улыбнулась. — И пропустить зрелище принцев, которые едят руками, как конюхи? Никогда. На этот раз Эймон действительно улыбнулся. После минутной паузы он кивнул - всего один раз - и опустился на ступеньку рядом с ними. Они шли вчетвером, словно фигуры с какого-то полузабытого гобелена - солнечный свет позолотил их силуэты, когда они оставили позади тренировочный двор. Пыль мягкими облачками вздымалась под их сапогами, закручиваясь, как туман, вокруг их каблуков, а затем развеивалась ветерком. В каменных коридорах за пределами двора было прохладнее, тенистее и тише, шум стали и крики сменились слабым капаньем воды из какой-то невидимой трубы и отдаленным эхом придворной музыки, доносившимся из верхних залов. Эйгон, вышел вперед своей легкой, театральной походкой. Робб шел рядом с ним, и их беседа возобновлялась. За ними следовали Эймон и Арианна, более тихая пара. Ее шуршали при каждом шаге, а его сапоги ударялись о камни с целеустремленным ритмом, который соответствовал ровному дыханию. — Ты улыбнулся, — тихо сказала Арианна, когда они отошли достаточно далеко, чтобы их разговор не был подслушан. Эймон взглянул на нее, но ничего не сказал. Она продолжила. — Ты редко улыбаешься. Уголки его рта снова дернулись, немного, не формируя полноценную улыбку. — Да. Когда это нужно. — А сегодня было нужно? Он сделал паузу, словно раздумывая, стоит ли отвечать. — Сегодня мне было... легче. — Это вряд ли можно назвать ответом, — пробормотала она, хотя и не обиделась. — Это единственный ответ, который у меня есть. Они вышли в один из боковых двориков, поменьше, наполовину закрытый высокими каменными стенами, заросшими ползучим плющом. В центре дворика росла смоковница, ее ветви раскинулись широким зеленым пологом. В изгибе стены стояла каменная скамья, на которой пара оруженосцев, вероятно, ждала возвращения своих рыцарей с поля боя. Теперь она стояла пустой. Эйгон повернулся на пятках и величественным жестом указал на арочный дверной проем впереди. — Кухни, мои храбрые спутники, находятся сразу за этими дверьсм. Если нам повезет, повара больше не будут гоняться за нами с половниками. Робб усмехнулся. — Это потому, что ты пытался украсть половину кабаньего окорока до того, как стол был накрыт. — Это было недоразумение, — настаивал Эйгон. — Я дегустировал на отсутствие ядов. Один из моих благородных порывов. — У тебя очень благородный желудок, — сухо заметил Эймон. Внутри кухонь температура сильно отличалась. От открытых очагов, в которых медленно вращались вертелы, в потрескивающие угли капал жир, толстыми волнами исходило тепло. Аромат жарящегося мяса, свежего хлеба и вина со специями наполнял воздух. Слуги сновали между столами, держа в руках овощи или подносы с фруктами, некоторые из них бросали испуганные взгляды на вторжение королевских особ в их владения. Но Эйгон знал это место, как второй двор. Он двигался с практической легкостью, приветствуя одного повара подмигиванием, а другого - плутоватым комплиментом. Вскоре для них был накрыт стол в углу - из грубого дерева, с пятнами и потертостями, но уединенный. Пир был импровизированным, но обильным: жареные утиные ножки, сверкающие медом, свежий сыр и инжир, мягкий хлеб, еще теплый, только вынутый из печи, и два кувшина летнего вина, один из которых уже был полупустым благодаря энтузиазму Эйгона. Робб наливал им, рука его была тверда, глаза блестели от жары. Эймон принял вино, кивнув, но пить не стал. Арианна сделала глоток, осторожно поставила кубок и наклонилась. — Так скажите мне, — произнесла она, ее голос звучал глухо из-за звона тарелок, — этот кинжал всегда предназначался для горла капитана? Эймон ответил, его голос был низким. — Нет. Он лишь должен был заставить его задуматься. С лезвием у горла до людей все доходит быстрее. Робб поднял бровь. — Тебя трудно понять, кузен. — Это хорошо. Предсказуемость - это уязвимость. — Я сказал трудно — подчеркнул Робб. — Не невозможно. Арианна оперлась локтем на стол, подперев щеку ладонью, и наблюдала за Эймоном. — Так в чем же дело? Ты пытаешься научить их послушанию? Или запугать? — Ни то, ни другое, — сказал Эймон. — Я лишь учу их сражаться. Эйгон откинулся на спинку стула, балансируя на двух ножках. — Ты говоришь как человек, который не намерен терять ни одного человека, если начнется война. — Ты прав, не намерен, — просто ответил Эймон. В нем не было высокомерия. Не было гордости. Только уверенность, мрачная и спокойная. Арианна изучала его в мерцающем свете фонаря. Доспехов на нем уже не было, их он оставил во дворе, и без них он меньше походил на статую и больше на человека - все такой же поразительный, все такой же собранный, но с гранями, смягченными тенью и потом. Она видела, как слегка сгибаются его пальцы в покое, как слабо подрагивает левая рука, когда напряжение схватки прошло. Небольшие признаки напряжения, которые никто другой не мог бы заметить. Он устал, подумала она. И все же он не признается в этом. Никому. — Я слышал, король потратил немало денег на восстановление Летнего замка, — заметил Робб Старк, взбалтывая в своем кубке темно-красное вино, прежде чем поднести его к губам. В его непринужденном тоне промелькнуло любопытство, но еще больше - намеренная попытка увести разговор в сторону. — Я всегда думал, что после того, что там произошло, никто не захочет видеть, как он снова будет восстановлен. Откинувшись на спинку кресла с высокой спинкой, украшенной драконами выдыхающими пламя, Эйгон тихонько захихикал - звук был легкий и знакомый. Отблески огня плясали по его серебристым волосам и отражались в гранях кольца на его пальце. — Мой отец всегда был неравнодушен к Летнему замку, — сказал он, голос его стал мягким от вина и воспоминаний. — По правде говоря, я удивлен, что реконструкция была начата совсем недавно. Если бы мне пришлось поспорить, я бы сказал, что он хотел увидеть его восстановление с того момента, как впервые сел на Железный трон. На мгновение воцарилась тишина, когда взгляд Арианны метнулся в их сторону, но она ничего не сказала. Она много слышала о Летнем замке, о произошедшей в его стенах трагедии, о руинах, населенных призраками, и о пожаре, пожиравшем не только плоть и древесину, но и надежды. Она никогда не видела руины своими глазами, хотя ее дядя Оберин однажды описал обгоревшие остовы его башен так, словно они все еще дымились. Говорили, что Летний замок когда-то был жемчужиной юга, воздвигнутой Дейроном Добрым в честь объединения Дорна с остальными королевствами. Дар камня и солнечного света, чтобы залечить древние раны между Дорном, Штормовыми землями и Простором. Он должен был стать местом мира. И все же оно погибло в огне. — Я верю, что отец намерен отдать его тебе, брат, — добавил Эйгон, обращая свой взор на юношу, сидящего рядом с ним. — Драконий Камень будет твоим, пока у меня не родится собственный сын, конечно, но Летний замок он хочет отдать в твои руки. Эймон поднял бровь. — Ты уверен? — Достаточно уверен, — с ухмылкой ответил Эйгон, снова поднимая свой кубок. — Драконий камень... загадочен. Он окутан туманом и пламенем. Его залы наполнены эхом старых призраков и историй, что там происходили. Мне никогда не нравилось это место. Слишком много воспоминаний. Но ты... — он сделал паузу, позволяя ухмылке растянуться, — ты всегда любил мрачные места. Эймон рассмеялся, звук был сухим и удивительно теплым. — Возможно, — сказал он. — Но даже мрачные места можно сделать прекрасными. Арианна внимательно изучала его, пока он говорил. Лампы освещали плоскости его лица, отбрасывая тень под скулами, подчеркивая длинную, торжественную линию лица. Человек, созданный из сумрака и дисциплины, подумала она. — Летний замок теперь больше, чем сгоревшие руины, — продолжал Эйгон. — Они заложили новый камень там, где старый фундамент дал трещину. Центральная башня почти завершена. Они снова начали вырезать ворота в виде солнечных лучей, как на старых гобеленах. Отец говорит, что это будет место для радости, а не для скорби. Говорит, что это место станет символом. — Символом чего? — спросил Робб, ставя кубок на стол. Эйгон посмотрел на него, потом на Эймона. — Того, что мы пережили, — сказал он наконец. — И о том, что мы собираемся построить, - о новом начале. Пальцы Эймона медленно и целенаправленно провели по ободку кубка, и свет замерцал на малиновом вине внутри. Между ними повисла пауза, задумчивая и недолгая. Затем он заговорил - голос его был тихим, но достаточно твердым, чтобы направить течение их разговора в другое русло. — Кстати, о новых начинаниях, — сказал он, не сводя глаз с брата. — Я слышал, в этом году розы распускаются рано. Эйгон снова ухмыльнулся, но уже более мягко, без наигранности. — Так и есть. Или так утверждает Маргери. — Маргери утверждает многое, — ответил Эймон, краешек губ дрогнул в уголке его рта. Робб фыркнул в свою чашку. — Она как-то сказала Сансе, что розы Тиреллов никогда не вянут. Даже зимой. Эйгон коротко рассмеялся. — Это похоже на нее. Она умеет играть словами и ее характер острее, чем люди ей приписывают. Она умеет очаровывать, умеет слушать. В ней есть что-то... практичное, но никогда не холодное. — Он слегка наклонился вперед и поставил свой кубок. — Ты ведь не возражаешь? — спросил он, обращая свой взгляд прямо на Эймона, и тон его был нехарактерно открытым. Эймон моргнул, затем тих рассмеялся. — Нет. А почему я должен? — Тебя всегда было трудно понять, — пожал плечами Эйгон. — И я знаю, что при дворе болтают. Шепчутся о том, на ком я могу жениться, кому отдам предпочтение. Ты знаешь меня дольше всех - ты знаешь, какой я. Ты знаешь когда мои намерения серьезны. Арианна наклонила голову, прислушиваясь, она была заинтригована. Значит, слухи были правдой. Ее кузен и Роза Хайгардена росли рядом в благоухающих садах и больших залах Красного замка. Она встречалась с Маргери всего несколько раз, но запомнила ее уравновешенность, ее глаза, похожие на полированный янтарь, всегда смотрели на нее. — Она тебе подходит, — сказал Эймон спустя мгновение. — И королевство любит ее. Если бы она стала королевой, Простор был бы предан ей как никогда. А с ней тебе будет гораздо легче осуществить задуманное отцом, — сказал он, и Арианна удивилась. О чем он говорил? Что задумал король? И почему Эйгон, казалось, понял намек брата? Эйгон выглядел почти удивленным тем, что его брат легко согласился. — А что же ты? — спросил он, слегка понизив голос и став более серьезным. — Ты говоришь о призраках и мрачных замках - неужели ты собираешься вечно жить только в их компании? Улыбка Эймона не исчезла. — Я не давал никаких обетов. — Но ты так себя ведешь, будто собираешься однажды это сделать, — заметил Эйгон. Прежде чем Эймон успел ответить, Арианна вмешалась - негромко, но уверенно. — И кого ты видишь рядом с ним, Эйгон? — В ее глазах мелькнуло завуалированное, но заметное веселье. Эйгон уловил его, слабо улыбнулся и ничего не ответил. — Меня мало интересует брак ради брака, — сказал наконец Эймон, опуская взгляд в свой кубок. — Пусть двор шепчет, что хочет. Я не отдам себя никому, кто видит во мне лишь сына своего отца. Робб пошевелился на своем месте, почувствовав, что настроение снова меняется. Арианна почувствовала сдвиг еще до того, как были произнесены слова: что-то изменилось в том, как Эймон сел чуть прямее, как напряглись линии его плеч. В одной руке он держал кубок, а другая свободно лежала на столе, и пальцы в перчатках ощупывали текстуру старого дерева, словно читая его, как страницу. В его глазах была тишина, спокойная и обдуманная, будто он о чем то вспоминал, или размышлял. Она слегка откинулась на спинку стула, приоткрыв губы, чтобы сделать еще один глоток вина, и молча посмотрела на него. Разговор за столом смягчился, стал более свободным. Эйгон и Робб слегка подтрунивали друг над другом, вспоминая старые дуэли и близкие промахи, и смех их был легким и непринужденным. Кресло Эйгона теперь снова стояло на двух ножках. В простоте всего этого было что-то пьянящее - запах жареного мяса, жар огня, прижавшиеся друг к другу теплые тела после хорошо проведенного дня. Но тут Эймон повернулся к ней, и его голос прорезал эту легкость, словно нож, осторожно разрезающий шелк. — Не хочешь ли ты пройтись со мной? — спросил он, не настолько громко, чтобы привлечь внимание остальных, но тихо и твердо, слова предназначались только для нее. От этих слов у нее по позвоночнику пробежали мурашки, но не от удивления, а от того, что за ними скрывалось. Это была не любезная просьба, но и не случайная. В его тоне было что-то размеренное. Что-то преднамеренное. Но первым это заметил Эйгон, и его брови преувеличенно выразительно поднялись. — Боги милостивые, — сказал он, отставляя кубок и поднимая обе руки в насмешливой капитуляции. —В конце концов, ты человек. Робб захихикал в свой кубок. Эймон проигнорировал их обоих, не сводя с нее глаз. Арианна медленно улыбнулась, как улыбается кошка, которую внезапно пригласили на охоту. Она не стала сразу подниматься, наслаждаясь моментом - ощущением того, что все взгляды обращены на нее, вкусом контроля, вернувшегося после удивления. — Конечно, — сказала она, наконец отставляя кубок. — Хотя, признаюсь, мне любопытно, что ты хочешь обсудить. Эймон ничего не ответил, но что-то в изгибе его рта - едва заметный намек на ухмылку - было достаточным ответом. Когда она встала, разглаживая складки юбки, Эйгон тихонько присвистнул. — Только не исчезай в богороще и не возвращайся обрученным, — проворчал он. Арианна откинула волосы на плечи, величественная, как королева, покидающая двор. — Если он сделает предложение в богороще, — холодно сказала она, — я потребую повторного предложения в тронном зале. Перед свидетелями. Робб рассмеялся, и даже рот Эймона слабо дернулся в знак одобрения. Они выскользнули из-за стола, его шаг стал медленнее, чтобы соответствовать ее шагу, хотя она могла сказать, что ему приходилось прилагать усилия. Тяжесть дня прилипла к нему, как второй плащ. Она посмотрела в сторону, уловив слабую влажность на его воротнике и напряженность в пальцах. Его левая рука один раз дрогнула, затем замерла. — Куда ты меня ведешь? — спросила она, когда они вышли в коридор, оставив позади жар и шум кухонь. В Красном замке воцарилась тишина - такая, что каждый шаг отдавался эхом. — В тихое место, — сказал Эймон. — Туда, где мы будем только вдвоем. Она вскинула бровь, заинтригованная. — И что ты хочешь мне такого сказать, чтобы другие не услышали? Он не ответил. Просто продолжал идти, ведя ее с уверенностью человека, который точно знает, куда идет, даже если путь был темным и незнакомым. Коридор, по которому они шли, был более узким, чем другие, его стены были украшены выцветшими гобеленами и высокими узкими окнами, пропускавшими лишь слабый лунный свет. Каждый шаг отдавался эхом, но не слишком громким, и между ними повисла тишина, густая и теплая. Арианна не стала снова прижимать его к себе - пока нет. В том, как он двигался, было что-то церемониальное, словно этот путь что-то значил. Они подошли к двери, над которой возвышались кованые из черного железа лампы в виде драконов, тускло поблескивающими во мраке. Эймон без слов открыл ее и жестом пригласил пройти внутрь. Это был закрытый балкон с каменными стенами, расположенный между башнями замка. Лунный свет лился через балюстраду, заливая камень серебром и тенью. Под ними тихими волнами расстилался город - крыши блестели, как мокрый шифер, и слабое эхо воды, бьющейся о скалы. Никакой придворной музыки. Никаких шепотов. Каменный столик стоял в стороне, на нем уже покоились небольшой графин и две чашки. Эймон двинулся к нему, молча наливая вино. Он протянул ей один кубок, и на мгновение их пальцы соприкоснулись, вино было теплым, кубок согревал ее руки. — Ты теперь хранишь вино на балконах? — спросила она, приподняв бровь с полуулыбкой. — Я готовился, — просто ответил он. Она сделала глоток - красное дорнийское, острое и ароматное, вероятно, привезенное из самого Солнечного копья. Вкус дома, поданный человеком, который никогда не ступал туда в сознательном возрасте. Ветер шевелил пряди ее волос. Она прислонилась к балюстраде с кубком в руке, устремив взгляд на светящийся остов города. Тишина была приятной. Затем раздался ее голос, низкий, но задумчивый. — Когда ты станешь лордом Летнего замка, ты будешь стоять на пересечении трех королевств, — сказала она. — На западе - Простор. Штормовые земли - на востоке. А за горами - Дорн. Ты станешь не просто принцем восстановленного замка - ты станешь мостом между всеми нами. Эймон не сразу ответил. Вместо этого он опустил чашку и уперся обеими руками в холодный камень перил. Когда он заговорил, его голос был тише, чем прежде, но в нем слышалось что-то жесткое. — Твой отец послал тебя сюда, чтобы соблазнить меня. Слова повисли между ними, поражая ее своей прямотой. Он не смотрел на нее, как будто наблюдать за звездами было проще, чем за ее лицом. Арианна не вздрогнула, но ее тело все равно замерло. Она сделала еще один глоток вина, чтобы выиграть время, и успокоить свои голос. — Ты так говоришь, как будто это большая тайна. — Я хочу услышать это от тебя, — сказал он. — Не все ли равно, что я скажу? Вдруг я солгу? Он повернулся к ней, глаза были затенены, но ясны. — Я думаю, ты слишком горда, чтобы отрицать это. И слишком честна, чтобы хорошо лгать, когда это имеет значение. Она тихо выдохнула. — Очень хорошо. Да. Он послал меня. — Ее голос не дрогнул, но стал тише и увереннее. — Он считает, что лучший способ гарантировать, что Эйгон взойдет на трон без проблем, - это привязать тебя к нам. Кровью и браком. Он считает, что тебя можно завоевать. Эймон кивнул, ничуть не удивившись. — А ты? Думаешь, меня можно завоевать? Она не ответила сразу. Ветер снова закружился вокруг них, мягкий и настойчивый. Она смотрела на него - не только на то, как его волосы переливаются на свету, или как он держит губы в своей обычной сдержанной линии, но и на напряжение в его челюсти, на тихую настороженность, скрытую за его словами. Человек, который редко говорил, если хорошо не обдумал ответ. — Нет, — сказала она наконец. — Я не думаю, что тебя можно завоевать. Но я думаю, что ты мог бы дать себя завоевать, если бы у тебя была причина. — И эта причина - ты? Она улыбнулась - резко, лучезарно, вызывающе. — Я могла бы ей стать, — сказала она. — Если ты позволишь мне. Тишина между ними стала тяжелее, напряженнее. Расстояние между ними сократилось, и ни один из них не двигался, и Арианна слишком хорошо понимала, как близко он стоит, как от него исходит тепло, как вино бурлит в ее крови, как колотится ее собственное сердце, теперь уже громко стучащее в ушах. Эймон долго смотрел на нее, словно взвешивая не только ее слова, но и ее присутствие - пространство, которое она занимала рядом с ним, ее притяжение. Ветер слабо шевелил его плащ. — Ты говоришь смело, — сказал он наконец. Арианна наклонила голову, ее голос был низким и язвительным. — Ты сказал, что хочешь честности. — Да. — Тогда позвольте мне спросить тебя кое о чем, — сказала она, повернувшись к нему боком и слегка прижавшись бедром к балюстраде. Ее пальцы покачивали вино в чаше, но взгляд не отрывался от его лица. — Ты находишь меня привлекательной, Эймон? Это заставило его напрячься. Движение было едва заметным - лишь легкое напряжение в плечах. — Да, — сказал он наконец, произнося слова ровно и уверенно, хотя тон его стал мягче. Она улыбнулась, и эта улыбка была более искренней, чем любая из тех, что она дарила ему раньше. — Это прозвучало почти болезненно. Он покачал головой, и усмехнулся. — Только неожиданно. Ты привыкла к тому, что мужчины падают ниц, чтобы рассказать тебе о таких вещах. Я никогда не видел смысла в том, чтобы тратить слова, когда мои поступки говорят достаточно ясно. Арианна подняла бровь. — И что же твои поступки говорят обо мне? — Что ты меня заинтриговала. — Он снова поднял свой кубок, сделал медленный глоток, а затем добавил. — Что ты бросаешь мне вызов. Что ты больше смотришь, чем говоришь, а когда говоришь, это никогда не бывает бессмысленным. — Поэтично, — сказала она, хотя в ее голосе не было привычной остроты. — Я не принимала тебя за поэта. — Ты сама напросилась, — ответил он, не поддаваясь на уловку. Они стояли в серебристой тишине лунного света, позади них мерцали отблески свечей, а впереди простирался большой город. Затем Арианна слегка наклонила голову, на ее губах заиграло озорство. Ей хотелось узнать, как далеко она сможет зайти. — Знаешь, — сказала она, наблюдая за ним с ленивым весельем, — Дейенерис практически влюблена в тебя. Эймон моргнул. — Что? Она рассмеялась, радуясь. — Не притворяйся, что удивлен. То, как она смотрит на тебя - это по другому не трактуешь. Я видела драконий огонь, который разгорался в ее глаза, когда ты входил в комнату, когда она смотрела на тебя. Выражение лица Эймона сначала было нечитаемым, а потом - к ее полному изумлению, медленно - цвет его щек начал меняться. Под высокими скулами расцвел мягкий, недвусмысленный румянец, и он отвел взгляд, словно камни Красного замка стали ему внезапно интересны. Арианна на мгновение застыла на месте, а затем из нее вырвался смех, яркий и безудержный. — Седьмое пекло, — вздохнула она, прикрывая рот рукой. — Ты умеешь краснеть? Рот Эймона вытянулся в кривую линию, но за ней мелькнуло что-то еще - возможно, улыбка. Или смущение. — В исключительных случаях. — Ты был так загадочен, — поддразнила она, подходя ближе. — Такой стоический и тихий, тайна воплощенная в человеке. А теперь посмотри на себя. Краснее, чем вино в твоем кубке. — Не думал, что это так тебя позабавит. — Это смешно, — сказала она с усмешкой. — Это делает тебя более реальным. Он посмотрел на нее, и что-то в его взгляде изменилось - не то чтобы смягчилось, но открылось. Доспехи не треснули, но шлем наклонился настолько, что она смогла разглядеть человека под ним. — Я и так реален, — сказал он. — Да, — согласилась она. — Но лишь в редкие моменты. Обычно ты другой. Он не стал отрицать этого. Она еще мгновение наблюдала за ним, затем ее голос снова понизился, и она сказала, теперь уже тише. — Насчет Дени. Я не хотела загонять тебя в угол. — Я понимаю, — сказал он. — Я просто... иногда забываю, как другие видят меня. Улыбка Арианны сменилась чем-то более мягким, а ее взгляд задержался на нем. — Я вижу тебя настоящего, — сказала она, слегка коснувшись его руки. — И мне нравится то, что я вижу. Эймон опустил взгляд на руку, которую она положила ему на плечо, а затем его взгляд вернулся к ее лицу. Ветер шевелил ее темные волосы, делая их похожими на живое существо, а в глазах горел оттенок светло-карего золота. На мгновение он замолчал, позволяя тишине натянуться между ними. — Я не тот человек, которого боится ваш отец, — сказал он в конце концов. Его голос был низким, ровным, не защищающимся, но уверенным. — Я не жажду короны и не хочу восседать на троне. — Я знаю, — сказала Арианна, и ее пальцы медленно отступили назад, вновь прикоснувшись к холодному краю чашки. — Он проницательный человек, мой отец. Но он видит мир через раны. Он видит мир через раны, которые нанесены Дорну, и то, что все всегда против нас. Она снова наклонила голову и посмотрела в сторону города. — Он думает, что ты можешь стать кем-то опасным. Кем-то, кого стоит боятся. Кем-то, кто потребует крови, с мечом в руках. — Она снова повернулась к нему, ее взгляд стал более серьезным, менее дразнящим. — Но я видела, как ты смотришь на Эйгона. И как он смотрит на тебя. В ваших отношениях не враждебности. Только доверие. Рот Эймона слабо дернулся, но он удержал выражение лица. — Тогда почему ты продолжал свои попытки? Если ты знаешь? Она ответила без колебаний. — Потому что ты меня заинтриговал. — Он моргнул, но не перебил. Она продолжила, поставив кубок и подойдя ближе - не вызывающе, не соблазняюще, а с открытостью, которая казалась гораздо более опасной. — Ты был тихим, когда все остальные были громкими. Суровым, но не жестоким. И в ту ночь... после пира, когда мы танцевали и разговаривали... Эймон на мгновение отвел взгляд, его челюсть слегка дрогнула. — Ты помнишь. — Как я могла забыть? — сказала она, уже мягче. Он медленно повернулся к ней, и на этот раз его взгляд задержался. — И что ты теперь думаешь обо мне, кузина? — Я думаю... — сказала она, ее голос был ясным, открытым — я думаю, что ты слишком много носишь в себе. И позволяешь слишком немногим видеть себя настоящего. Он не стал отрицать этого. Лишь вопросил. — А ты? Она приподняла бровь. — А что я? — Похоже, ты тоже из тех, кто носит в себе больше, чем показывает. Прячет многое за маской. Арианна облегченно рассмеялась, в ее смехе не было насмешки. — Мы все носим маски, Эймон. Моя просто более блестящая. Это вызвало у него легкую улыбку. — Но да, — добавила она уже спокойнее. — Я тоже многое ношу в себе. В основном сожаление. Что позволила страхам отца направить меня сюда как шпионку, хотя должна была приехать как гостья. — Она заколебалась, потом продолжила. — Но я хотела бы сделать другой выбор, если бы могла. Его глаза долго смотрели на нее, словно взвешивая искренность каждого слова. — А если я попрошу тебя оставить указания твоего отца? Перестать пытаться играть роль? Арианна подумала об этом - действительно подумала. И когда она ответила, ее голос был мягок, но в нем чувствовалась жесткость и серьезность. — Прежде чем ответить, я хотела бы спросить, где ты будешь стоять, когда придет время? Эймон не вздрогнул. — Рядом с братом. Всегда. Она медленно кивнула. — А если он падет? — Я поднимусь вместе с ним. Или не поднимусь вовсе. В нем снова была тихая, опасная убежденность. Та, что заставляла ее сердце биться. Эймон не говорил о завоеваниях и славе. Он говорил о клятвах и последствиях. О выборе. И это что-то всколыхнуло в ней - что-то помимо вина, лунного света или трепета ветра, овевающего камень. — Значит, ты самый опасный человек в Королевской Гавани, — сказала она, подойдя к нему настолько близко, что ее голос прошелестел между ними, как шелк. Эймон нахмурил брови. — Потому что я люблю своего брата? — Нет, — сказала она почти шепотом. — Потому что ты полностью ему предан. У него перехватило дыхание - едва заметно, но она это почувствовала. Она снова потянулась за кубок, но только для того, чтобы удержать свои руки от более безрассудного поступка. Несколько мгновений прошло между ними в молчании, более богатом, чем большинство разговоров. Тишина между ними осела, как туман, - тихая, присутствующая, не желающая рассеиваться. Ни один из них больше не потянулся за вином. Ни один из них не отстранился. Арианна опустила взгляд на свои руки, пальцы медленно обводили ободок кубка. Некоторое время она молчала, позволяя теплу вина перетекать в ровное спокойствие, позволяя эху их разговора распространяться по темному пространству между ними. Так много слов, каждое из которых было более личным, чем предыдущее, и теперь они тянулись, как незавершенная клятва. Затем она нарушила неподвижность - не очередным признанием, а кривой улыбкой и голосом более легким, чем прежде, хотя и не менее нарочитым. — Что ж, — сказала она, слегка повернув к нему голову. — Обычно после такого разговора мужчина оказывается в моей постели. Эймон посмотрел на нее долгим, нечитаемым взглядом. На этот раз румянца не было. Только молчание, а затем слабый вздох, а затем усмешка. — Если бы ты все еще играла в игру своего отца, — сказал он наконец, — ты бы воспользовалась этим, чтобы выйти за меня замуж. Ее ухмылка стала еще глубже. — Ах, — сказала она, насмешливо оскалившись. — Так цинично. Так ты обо мне думаешь? — Да, — медленно произнес он, — ты достаточно умна, чтобы понять разницу между развлечением и чем то более серьезным. И достаточно целеустремленна, чтобы размыть эту грань, если это поможет тебе добиться желаемого. Арианна хмыкнула, ее тон стал задумчивым. — В Дорне, — сказала она, — нам не всегда нужен брак, чтобы скреплять союзы. Или любовь, чтобы предаться желанию. — Она слегка облокотилась на каменные перила, с полуулыбкой наблюдая за городом. — Но ты ведь уже знаешь это, не так ли? Эймон не ответил. Не сразу. Она чувствовала на себе его взгляд, он снова измерял пространство между ними, как и раньше. — И теперь ты знаешь, — продолжала она, снова обращая к нему свой взгляд, — что твоя тетя практически влюблена в тебя. Это вызвало реакцию. На этот раз не румянец, а тихое поджатие губ, вздох и медленный выдох. Он не стал отрицать. Но и не отвернулся. — Я знаю, — тихо сказал он. Выражение лица Арианны изменилось - на этот раз оно стало еще более мягким. — И я думаю, что ты тоже что-то чувствуешь к ней. Она позволила словам повиснуть в воздухе, не обвиняя и даже не бросая вызов. Просто правда. Правда, сказанная прямо, как она и обещала. Челюсть Эймона сжалась. — Она скучала по мне, — сказал он, как будто одно это было одновременно и благословением, и бременем. — Но все не так просто. — Конечно, нет, — сказала Арианна. — Ничто и никогда не бывает простым. Особенно с вами, Таргариенами. Он снова отвел взгляд, но на этот раз она увидела в его выражении лица отблеск чего-то другого - не стыда, не колебаний, а сдержанности. Такую, которая возникает, когда что-то чувствуешь и держишь в себе. — Она - твоя кровь, — мягко сказала Арианна. — Но она для тебя нечто большее, чем только семья. И ты не стал бы смотреть на нее так, как смотришь, если бы не разделял ее чувств. Он бросил на нее любопытный взгляд. — И зачем ты все это говоришь мне, Арианна? Она ответила не сразу. Ее улыбка померкла, сменившись чем-то более серьезным, более важным. — Я забочусь о Дорне, — сказала она. — О своем народе. Я не хочу быть пешкой своего отца. Я хочу чтобы меня воспринимали всерьез - принимали как равную, не видели во мне только кобылу, которую можно продать тому, кто предложит большую цену, чтобы во мне видели не только красивый кусок мяса, завернутый в красивые шелка. — Она снова встретилась с ним взглядом. — И сейчас мне важно, чтобы ты не ушел. Что ты позволил мне говорить вот так. И слушал. Эймон долго смотрел на нее, снова молча, но не холодно. Затем он ответил. — Думаю, для тебя это очень редкий случай. Когда ты можешь говорить так. И быть услышанной. — Да — тихо ответила Арианна. — Ты прав. Она снова шагнула к нему, коснувшись его плеча. Ее голос, когда он зазвучал, был нежным. — Нельзя быть целым, отрицая части себя. Отрицая те части себя, которые болят или неприемлемы для окружающих. Он посмотрел на нее. Действительно смотрел. — А что, если некоторые части опасны? — Тогда будь опасен, — сказала она, пожав плечами, что не соответствовало весомости ее слов. — Мир всегда боялся людей, которые хотят слишком многого. Особенно если эти люди достаточно умны, чтобы добиваться того, чего они хотят. Эймон издал горловой звук, близкий к смеху. — Ты играешь лучше, чем мне казалось. — Сейчас я честна, — сказала она, отпивая последний глоток вина. — Я говорю то что думаю, во что верю. Они снова стояли в молчании, но теперь оно было другим - менее тяжелым, более комфортным. Тишина, которая возникает, когда двое перестают играть и начинают быть честными. Затем Эймон снова заговорил. — Ты была права. Насчет Дени. Арианна моргнула, удивленная тем, что он это признал. — Я не хотел дразнить тебя этим. — Ты не хотела, — повторил он, на этот раз более твердо. — Но ты была права. У нее есть чувства ко мне. И... да. Я тоже чувствую к ней что-то. Но эти чувства - они пугают меня. Потому что я не знаю, смогу ли я быть достойным ее. Арианна потянулась к его руке - чтобы придать ему уверенности. Подчеркнуть серьезность своих слов. — Ей не нужно, чтобы ты соответствовал каким-либо идеалам, Эймон. Ей нужен настоящий ты. Он посмотрел на ее пальцы, лежащие поверх его пальцев, и в кои-то веки не отстранился. — Быть настоящим… это труднее, чем кажется. — Я знаю, — сказала она. — Но ты не единственный, кто пытается. Тепло его руки продолжало ощущаться, даже когда она отпустила ее. А Эймон слегка выпрямился, будто он снова свалил на свои плечи груз, который надолго его никогда не отпускал. Когда он снова повернулся к ней, лунный свет выделил его черты лица - прекрасные в той трагической манере, какая бывает только у Таргариенов, словно их кровь хранит память о многих трагедиях. — Я не знаю, кто мы, Арианна, — сказал он. — Ты и я. Ее улыбка была ободряющей, почти нежной. — Тогда давай пока не будем выяснять. Давай просто... будем. — А что, если мой отец не одобрит? — Пусть, — сказала она. — Я здесь не ради него. Он кивнул. Медленно. Задумчиво. И когда она наклонила к нему лицо, он не вздрогнул, не отступил. Она поцеловала его - не настойчиво и не соблазнительно, а медленно и нежно. Словно в знак снятия всех их масок и начала чего-то неназванного. И Эймон, стойки, молчаливый и бдительный, позволил себе поцеловать ее в ответ. Не потому, что это было частью какого-то плана. Не потому, что она может быть полезной. А потому, что впервые за долгое время ему этого захотелось Губы Эймона задержались на ее губах, его движения были осторожны, словно пытаясь закрепиться на чем-то мимолетном и нереальном. Когда они отпрянули друг от друга, они делали это медленно, дыхание застыло между ними - его рука все еще нежно гладила край ее челюсти, а ее пальцы легонько касались линии его груди. Арианна отступила назад первой, ее улыбка была мягкой, не триумфальной. В ней жило что-то более спокойное - удовлетворение, да, но и ясное. Она провела большим пальцем по краю его рукава и выдохнула. — Нам не следует жениться, — сказала она низким и уверенным голосом. Эймон не шелохнулся, но кое-что в нем изменилась - плечи его напряглась, почти незаметно. — Потому что этого хочет мой отец, — сказала она, встретив его взгляд. — И я не доставлю ему удовольствия думать, что он заманил меня в твою постель. Я приехала сюда по его приказу, но не хотела бы, чтобы он уверился в том, что я его пешка. Она сделала паузу, а затем добавила, уже более мягко. — И из-за Дейенерис. — Эймон выглядел так, словно хотел заговорить, но она подняла руку, останавливая его. — Тебе не нужно объяснять. Ты уже объяснил, по-своему. Ее глаза стрельнули в него озорным блеском. — И если быть честной, я не прочь поделиться тобой. Это настолько поразило его, что он поднял брови. — Что? Арианна усмехнулась, слегка обойдя его, и в ее голосе прозвучала безошибочная дразнящая нотка. — Дорнийские обычаи, помните? Мы не так уж ревностно придерживаемся моногамии, как другие королевства . Эймон недоверчиво уставился на нее. — Ты серьезно? Она обернулась через плечо, выражение ее лица было нечитаемым, если не считать искры в глазах. — В основном. Он рассмеялся - редкий звук, грубый и более теплый, чем она ожидала. Она снова придвинулась к нему, и на этот раз их поцелуй был медленнее и глубже, они наслаждались сладостью момента. Когда они отстранились друг от друга, их лбы соприкоснулись. Тепло между ними не исчезло, а переместилось - теперь их связывало совсем другое понимание. Арианна слегка откинулась назад, ее пальцы рисовали на его рукаве различные фигуры. — Я не стану призом, Эймон. Ни для тебя, ни для кого бы то ни было. Но я могу быть чем-то другим. Он медленно кивнул. — Я не знаю, что ты имеешь ввиду под «чем-то другим». — Я тоже не знаю, — призналась она. — Но это не обязательно должно быть похоже на брак. Это даже не должно быть похоже на любовь. Оно просто должно быть настоящим. Они снова стояли в молчании, не напряженном, но созерцательном. Наконец, после недолгих раздумий, Эймон сказал: — Если ты когда-нибудь решишь прекратить эту игру... Арианна изогнула бровь. — Ты будешь ждать меня? — Нет, — ответил он. — Но я не стану притворяться, что не буду рад увидеть тебя снова. На твоих условиях. Не на условиях твоего отца. Она еще раз легонько коснулась его лица, затем полностью отстранилась, взяв с камня свой полупустой кубок. — Тогда пусть это будет нашим, — сказала она. — Не обещание, не обязательство - просто момент, который что-то значит.