13. Эйгон III

Напряжение в зале совета было таким сильным, что Эйгону казалось, будто его можно рассечь мечом. Даже потрескивающий огонь очага и ранний солнечный свет, проникающий сквозь узкие окна, не могли согреть воздух. Рассвет наступил всего несколько часов назад, а в Красный замок уже были созваны высшие лорды Вестероса - люди, которые редко покидали свои замки, если только не назревала война или опасность не грозила всему Королевству. Их призвал сам король. Это был не обычный совет. Зал был окутан тусклой дымкой, а единственным источником света служили высокие свечи из пчелиного воска, установленные в железных подсвечниках, они мерцали на фоне старого камня. Тонкие лучи утреннего солнца проникали сквозь узкие высокие окна, освещая круглый стол, за которым сидели лорды. Они приехали со всех концов королевства. Во главе стола сидел Рейгар Таргариен, его длинные серебряные волосы свободно спадали на плечи, лицо в свете свечей было бледным, но от этого не менее красивым. На нем был черный дублет обшитый малиновыми нитями. Его фиалковые глаза внимательно изучали лица перед ним, а рядом с его рукой стоял наполовину осушенный кубок красного арборского, и его присутствие выдавало то, чего не было в его спокойной позе: беспокойство. Эта встреча нервировала даже его всегда стоического отца. Эйгон сидел слева от короля, его пальцы были сцеплены перед собой, а губы сжаты в тонкую линию. Он никогда не видел зал совета настолько заполненным. Или таким тихим. Скрип стула, звяканье драгоценного кольца о бокал - каждый звук отдавался эхом, каждый шорох был отчетливо слышен. Даже лорд Тирелл, обычно столь многословный, погрузился в молчание. Напряжение вилось между ними, как беспокойная змея. Но не только лорды за столом привлекли внимание Эйгона. За спиной его отца, на том месте, где обычно стоически бдит королевская гвардия, стоял не сир Артур Дейн, не Лорд-командующий Герольд Хайтауэр с его непроницаемым взглядом. Нет, сегодня это был Эймон. Он стоял неподвижно, облаченный в черно-золотые доспехи и плащ с золотым драконом. Его доспехи были начищены, а на бедре висел меч, ножны которого были черны как пепел. На его голове не было короны, его многочисленные титулы не были объявлены, но даже без всего этого его присутствие ощущалось не менее значительным, чем даже у короля. Он был здесь не как стражник, не как придворный, а как нечто совсем иное. Эймон присутствовал не на каждом совете. Чаще всего по утрам его можно было встретить в городских трущобах или на тренировочных дворах, гуляющим на крепостных стенах или беседующим с офицерами Городской стражи. Зал совета, с его надушенными одеяниями и словесными кружевами, был не тем местом, где он предпочитал задерживаться. Он был человеком движения и действия. Но сейчас он был здесь. И уже одно это говорило о многом. Эйгон обменялся взглядом со своим братом, сидящим в другом конце комнаты. Взгляд был коротким, но наполненным смыслом. Никому из них не нужно было произносить вслух то, что они оба чувствовали. И они ждали. Пальцы Рейгара мягко, но твердо стучали по дереву. В комнате воцарилась тишина, настолько абсолютная, что Эйгон мог слышать звуки дыхания присутствующих. — Это возмутительно. Голос, низкий и спокойный, прорезал удушливый воздух, словно стальной клинок. Лорд Тайвин не повышал голоса, да и не было нужды. Само его спокойствие несло в себе тяжесть обвинения, нарушая тревожную тишину, которая осела в зале совета, как утренний туман над Черноводной. Эйгон переместился в своем кресле, благодарный - хотя он никогда бы не признал этого вслух - за то, что старый лев заговорил первым. В этих залах молчание может быть опаснее слов, и какую бы бурю ни собирался развязать Тайвин, она была предпочтительнее холодной, неопределенной тишины, которая обвилась вокруг расписного стола, словно петля. Сидящий напротив Тайвина лорд Мейс медленно кивнул, на его обрюзгшем лице отразилось согласие. Он молчал. Он вообще редко говорил в такие моменты. Занимая место второго по могуществу человека в королевстве, увенчанный властью, но не имеющий силы воли, лорд Хайгардена уже почти два десятилетия правил скорее формально, чем на деле. Его пребывание на посту Десницы короля было отмечено лишь пышными пирами и празднествами, ничего более важного на своем посту он не сделал. Теперь же, столкнувшись с гневом настоящего льва, он, казалось, стремился исчезнуть в шелковой парче своего зелено-золотого дублета. — В этом нет ничего возмутительного, лорд Тайвин, — сказал Рейгар, встретившись взглядом с фиалковыми глазами старшего сына. — Вы можете не согласиться с моим решением, и это ваше право. Но не выставляйте собственный дискомфорт за несправедливость. Слова были холодными, взвешенными и обдуманными. Тайвин слегка сжал челюсти. — Дискомфорт? — повторил он, и его золотистая бровь выгнулась дугой с легким намеком на недоверие. — Вы предлагаете распустить членов Совета, которые поддерживали мир в ваше правление на протяжении почти двух десятилетий. Мейс Тирелл неловко передернулся. Даже сейчас он молчал. Гобелены за его спиной, украшенные сценами былых триумфов Таргариенов, казались выше, чем обычно, а драконы, вышитые золотой нитью, с застывшим презрением наблюдали за обменом мнениями. Эйгон внимательно наблюдал за отцом, пытаясь всмотреться сквозь бесстрастную маску, которую носил Рейгар. С годами он привык носить эту маску: тихой, стоической неподвижности. Эйгон почувствовал как атмосфера в комнате изменилась. Решения уже были приняты - Эйгон видел это по тому, как отец откинулся в кресле, словно человек, наблюдающий за уже выигранной партией кайвассы. — Я не принял это решение легкомысленно, — продолжал Рейгар, его голос стал мягче. — Но королевство меняется, как и все остальное в этом мире. Люди, которые когда-то служили нам, теперь служат сами себе. Это была правда. Тайвин Ланнистер долго смотрел на короля, и в этот миг зал, казалось, затаил дыхание. Затем, с медленным достоинством человека, который когда-то правил из тени королей, Тайвин откинулся в кресле и сложил руки на коленях. Эйгон сменил позу на своем месте, слегка наклонившись, чтобы изучить людей, которых его отец привел в Королевскую Гавань за несколько дней до этой встречи. Людей чести. Людей принципов. Люди, которые - если слухи окажутся правдой - вскоре заменят некоторых челнов Малого совета. Лорд Эддард Старк сидел на дальнем конце стола, окутанный пеленой молчания. С момента прибытия в столицу он говорил мало, но в нем чувствовалась спокойная властность, не нуждающаяся в какой-либо демонстрации. Его серые глаза ни на ком не фокусировались, и хотя в зале совета он не носил меча, сидел он с неподвижностью человека, всегда готового к бою. Он не ерзал. Он не улыбался. В нем не было и следа придворного обаяния - только холод Севера и ледяной стоицизм. Эйгон не был достаточно хорошо знаком с лордом Винтерфелла. Он знал Робба и считал наследника Старков близким другом, а все, что ему было известно о лорде Эддарде, он узнал либо от Робба, либо от Эймона. Рядом с ним сидел Джон Аррен, старше многих в комнате, но от этого не менее внушительный. Его лицо было обветрено, белая борода аккуратно подстрижена, голубые глаза холодны под тяжелыми веками. Лорд Аррен был свидетелем прошедшего поколения. Он видел многих королей, восседавших на Железном троне, и похоронил больше друзей, чем большинство людей осмелилось бы сосчитать. И все же он сидел и внимательно слушал, одной рукой опираясь на свиток, а другой обхватив кубок, из которого не пил. А потом был Станнис. Из всех троих Станнис выглядел наиболее неуместно - хотя и не из-за отсутствия выдержки. Он сидел прямо, стиснув челюсти, его черный дублет был прост, но от этого не менее торжественен. В нем кипел жар, едва утихая, - человек, который горел изнутри, которого позвали сюда не говорить, а действовать. Его глаза время от времени бросали взгляд на Рейгара, но не с подозрением, а с оценкой. Расчет. Решимость. Станнисом двигали не желания, а принципы, твердые и справедливые. Эйгон тихо выдохнул и снова сжал пальцы. Это были не те люди, которые носили шелка и потягивали сладкое арборское вино, шепча ложь за красивыми веерами. Это были не обычные придворные льстецы. Это были самые принципиальные и решительные люди королевства. Он чувствовал это, как далекий звон колокола, который еще не прозвенел, - правление его отца менялось. И его собственный путь тоже изменится. Внезапная резкость в тоне Тайвина вернула его внимание к расписному столу. Лорд Утеса Кастерли продолжал говорить, и слова его были сухими, как пыль, но острыми, как сталь. — ...А как же преемственность, ваша милость? Как быть с посланием, которое оно передаст остальным жителям королевства? — Они услышат то, что захотят услышать, — ответил Рейгар, холодно и твердо. — Но что они увидят в любом случае, лорд Тайвин, так это то, что Железный трон устоит. Тишина охватила помещение. Никто не двигался. Никто не говорил. Слышно было только слабое шипение огня в очаге и слабый скрип старого камня под тяжестью тишины. Зал совета, некогда оживленный резкими голосами и столкновением мнений, теперь казался пустым, все звуки в нем затихли. Эйгон неподвижно сидел на своем месте, обхватив одной рукой резной подлокотник кресла, а другой свободно опираясь на стол. Нахмурив брови, он изучал отца, ища в чертах лица короля хоть какой-то знак того, что будет дальше. Но Рейгар был нечитаем - его бледное лицо было спокойным, почти торжественным, аметистовые глаза - отрешенными, как у человека, разговаривающего с призраками. Затем, с тяжелым вздохом, король поднялся. — Некоторые из вас уже давно служат в этом совете, — начал Рейгар, его голос был тихим, но ясным, как звук струны лютни в тихом зале. — С первых смутных дней моего правления, когда раны, нанесенные королевству Восстанием, еще кровоточили, а костры войны еще дымились на ветру. Он посмотрел через стол, окинув взглядом собравшихся лордов. Свечи мерцали в железных подсвечниках, отбрасывая колеблющиеся тени на их лица. Тайвин сидел неподвижно, стиснув челюсти, выражение его лица словно было высечено из камня. Мейс возился с золотым кольцом на толстых пальцах. Джон Коннингтон нахмурил брови, и даже великий мейстер Пицель сохранял спокойствие, его губы слегка разошлись, как бы застыв на полувдохе. — Вы были моими управляющими, моими советниками, теми кто помогал пройти королевству через многие трудности, — продолжал Рейгар. — Через голод. Через эпидемии. И за это я благодарен вам. Он сделал паузу, и между его словами повисло долгое молчание, словно натягиваемая тетива. — Но все меняется, — сказал он, его голос стал резче, — изменились и интересы королевства. В последние луны я ясно увидел то, что долго игнорировал. Самодовольство укоренилось среди вас. Что долг уступил место амбициям. Что вы стали служить своим собственным целям более ревностно, чем целям королевства. Слова пролетели по комнате, словно холодный ветер. — Я говорю эти слова не легкомысленно и не под влиянием эмоций, — продолжал Рейгар, сложив руки за спиной. — Я не виню никого в честолюбии - только в слепоте. И больше всего я виню себя, ибо позволил этому беспрепятственно расти у меня под носом, как сорнякам в некогда прекрасном саду. Он позволил тишине вернуться, теперь уже более тяжелой. Даже огонь, казалось, затих, и треск дров сменился медленным, терпеливым горением углей. Эйгон почувствовал, как у него сжалось горло. Он обвел взглядом зал, отмечая напряженность в плечах, устремленные вниз взгляды, то, как даже гордые лорды, казалось, сжимались под пристальным взглядом своего короля. — Последние события показали мне, что реформы больше не являются излишеством, они стали необходимостью. — Рейгар говорил, отмеряя каждое слово, уверенно и ясно. — Чистка города, проведенная моим сыном, какой бы жестокой она ни казалась, сорвала пелену с моих глаз. Я увидел, что гниль не ограничивается Блошиным дном или портом. Нет... она проникла глубже. В камнях этого Красного замка. В эту самую комнату. Раздались сдавленные вздохи. Температура в комнате, казалось, понизилась. И тут, словно по команде, все глаза повернулись. Медленно, настороженно, словно люди, увидевшие отточенное лезвие, они повернулись к высокой фигуре, стоявшей за креслом короля. Эймон не дрогнул под их пристальным взглядом. В его походке не было ни гордости, ни пренебрежения - только спокойствие и уверенность. Эйгон молча наблюдал за младшим братом. Он хорошо знал лицо Эймона, умел угадывать его эмоции, но сейчас в нем было что-то другое. "Неподвижное. Неравнодушное. Возможно, даже бесчувственное" подумал Эйгон, хотя и не был уверен, восхищаться этим или опасаться. Голос Рейгара вернул комнату к жизни. — Некоторые из вас, — сказал он, — останутся. Другие - нет. Это не наказание. Королевству нужны более острые умы, более твердые руки и сердца, которые бьются не только ради своего дома. Изумрудные глаза Тайвина сверкнули на свету, когда он поднялся со своего места. Его движение было обдуманным, медленным, словно каждый шаг был им рассчитан. Комната затихла. — Я должен заявить протест, — сказал лорд Тайвин, его голос был спокойным, но напряженным от испытываемого негодования. — Западные земли остаются самым богатым регионом Семи Королевств. Казна дома Ланнистеров поддерживала корону во время войны, во время восстановления и во всех безрассудствах придворных излишеств, которые это королевство видело со времен Завоевания. Вы говорите о реформах, ваша светлость, но глупо пытаться вводить реформы, пока королевство еще истекает кровью. Слова повисли в воздухе, словно завуалированная угроза. Эймон не отвел взгляда, но Эйгон мог видеть, как едва заметно сгибаются его пальцы у рукояти меча. Рейгар стоял, не шелохнувшись, его силуэт был освещен светом свечи. Тайвин продолжал, его голос стал жестче, в нем звучала прежняя холодная ярость, заставлявшая трепетать многих людей. — Вы говорите о гнили, об амбициях... Но именно мое золото восстановило королевский флот. Мои связи помогли сохранить верность лордов в трудные времена. И мое влияние удержало Долину и Речные земли от раскола в начале вашего правления. Он медленно вздохнул. — И это я еще не говорил о вашем сыне. Слова упали, словно камень в спокойный пруд. Каждый сидящий за столом знал, что последует дальше. Это была рана, которая так и не закрылась. — Чистка, — сказал Тайвин, и голос его стал острым как нож. — Вы позволили мяснику остаться безнаказанным. Вы позволили резать моих вассалов на улице, как обычных воров. Вы позволил Григору... Эймон сдвинулся с места. Движение было таким легким, таким плавным, и все же оно нагнало в комнату еще больше напряжения. Эйгон смотрел на бесстрастное, как всегда, лицо брата, но челюсть его была крепко сжата. — Этот человек был зверем, — сказал Эймон, прервав Тайвина. Голос брата был тихим, но в нем звучали стальные нотки. — И это вы раз за разом выпускали его на волю. Я просто сделал то, что требовалось сделать еще давно. Губы Тайвина сжались, но он продолжал стоять на своем. — И теперь вы вознаграждаете мясника? — спросил он короля. — Позволяете ему стоять за вашей спиной и разрушать порядок в королевстве? — Я вознаграждаю верность, — ответил Рейгар, — и убежденность. Я награждаю людей, которые действуют, когда другие колеблются, которые проливают кровь ради блага народа, а не только ради своих собственных интересов. Затем наступила пауза. Достаточно долгая, чтобы дать присутствующим обдумать произнесенные слова. Достаточно долгая, чтобы собравшиеся лорды приготовились к тому, что за этим последует. — А вы, лорд Тайвин, — сказал Рейгар, чуть подавшись вперед, — забыли, что богатства королевства принадлежат не дому Ланнистеров, а всему королевству. Рот Тайвина приоткрылся, но король продолжил говорить, не давая ему возможности сказать что-либо. — Вы отстранены от должности Мастера над монетой, — объявил Рейгар, голос его был угрожающим. — Вы вернетесь в Утес Кастерли, к своей семье. Вы будете служить королевству там, как Смотритель Запада. Но больше место вы в этом совете не занимаете. Мейс Тирелл моргнул, его рот слегка приоткрылся. Пицель издал тихий хрип, словно пытаясь одновременно подобрать слова и вдохнуть воздух. Даже Джон Аррен выглядел на мгновение ошеломленным, его неподвижная рука слегка сжалась вокруг кубка. И тут Рейгар произнес имя. — Вместо вас, — продолжил король, — я назначаю Тириона Ланнистера, твоего младшего сына, Мастером над монетой. Слова короля разнеслись по всей комнате. По залу пронеслись вздохи - изумленные, ошеломленные. Эйгон наклонился вперед в своем кресле, даже не успев осознать, что двигается. Тирион? Тайвин сначала ничего не сказал. Он просто уставился на короля, словно не в силах осмыслить услышанное. Его глаза, впервые за долгие годы широко раскрытые, метнулись к Эймону, затем к Эйгону, потом снова к Рейгару. — Тирион, — повторил он, словно это вызывало у него отвращение. Эйгон медленно откинулся на спинку кресла, его мысли метались. Он встречал Тириона Ланнистера всего несколько раз - однажды на пиру в Ланниспорте, где Бес выпил три кувшина вина подряд и поспорил с браавосийским посланником о чем-то связанным с пчелиными сотами, и несколько раз в Королевской Гавани, когда младший Ланнистер прибывал без предупреждения, осыпая двор колкими остротами, и так же стремительно уезжал, исчезая в столичных борделях. Но больше всего ему запомнились не его шутки и эксцентричное поведение. А его взгляд наполненный пониманием. Тирион умел смотреть на вещи с разных сторон, он будто видел каждый твой шаг и каждый твой поступок. Он был умен. Не просто умен - опасно умен. Эйгон слышал, что последние несколько лет он потратил на то, чтобы сколотить состояние, изучая банковское дело, торговлю, мастерство изготовления монет и бухгалтерские книги Браавоса, Волантиса и Лиса. Ходили даже слухи, что он читал лекции в Железном банке под псевдонимом. И все же, Тирион? Карлик, высмеивавший и септонов, и королей? Взгляд на Тайвина подтвердил то, о чем Эйгон уже догадался: старый лев был на взводе. Сместить его - это одно. А вот заменить его сыном - тем самым, о котором он мог говорить только сквозь стиснутые зубы, - совсем другое. — Ты доверишь казну королевства Тириону? — Тайвин выплюнул эти слова, теряя контроль над собой. — Нет, — ответил Рейгар, вновь обретая спокойствие. — Я доверю казну королевства уму, не уступающему вашему и не скованному вашей гордыней. Я говорил с вашим сыном, лорд Тайвин. Он понимает, что такое долг. Он понимает последствия. И, в отличие от вас, он исполняет приказы своего короля, а не спорит с ним. Снова наступило молчание. Теперь вперед шагнул Эймон. Движения было достаточно, чтобы напомнить собравшимся, кто стоит за королем. Кто стоит вместе с королем. Тайвин посмотрел на Эйгона - не умоляюще, но пристально. Словно надеясь, что принц может возразить. Но Эйгон лишь опустил взгляд. Ему больше нечего было сказать. Старый лев не стал выбегать из зала. Он не швырял за спину слова, стулья или угрозы - это было бы ниже его достоинства. Такие театральные приемы были уделом людей, что шли на поводу своих эмоций. Вместо этого он поднялся с той же размеренной грацией, с которой когда-то пересекал поля сражений: каждое движение было обдуманным, каждый жест - властным. Он разгладил складки своего алого плаща, что лежал на широких плечах, и богатая золотая нить Ланнистеров заиграла в свете свечей, когда он повернулся. Его взгляд на мгновение задержался на короле. Рейгар стоял неподвижно, как статуя, и мерцающий свет рисовал четкие линии на его бледном, благородном лице. Аметистовые глаза встретились с зелеными, словно измеряли глубину пропасти, которая давно возникла между ними. Лицо короля ничего не выражало. Холодная маска. Тайвин молчал. Не было ни последнего оскорбления, ни прощальной мудрости. Только молчание. Он повернулся, его сапоги мягко ступали по отполированному каменному полу, и каждый шаг был подобен звону колокола, в сгустившейся тишине. Когда он проходил мимо Эймона, стоявшего в доспехах, темных, как безлунная сталь, его брат не вздрогнул и даже не взглянул на него. И все же что-то острое промелькнуло между ними - признание, вызов, презрение. Это не требовало слов. На пороге зала совета, под высокими арочными дверями с вырезанными на них драконами, выдыхающими пламя, Тайвин остановился. На мгновение показалось, что он хотел что-то сказать. Затем он переступил порог и скрылся в тени Красного замка. Двери закрылись за ним с глубоким, громким звуком, похожим на звук меча, вытаскиваемого из ножен. Никто не осмелился заговорить. Рейгар еще мгновение стоял, не отрывая взгляда от дверей. Затем медленно, словно человек, на плечах которого лежит тяжелый груз, он отвернулся и сел на свое место. Его плащ опустился вокруг него. Наконец раздался его голос, тихий, но непреклонный. — Лорд Мейс. Мейс Тирелл напрягся. Лорд Хайгардена выпрямился в своем кресле. Его толстые, украшенные драгоценными камнями пальцы метнулись к большому зеленому драгоценному камню на среднем пальце и начали его тереть. Неосознанное движение, что выдавало его волнение. Он натянуто улыбнулся, обильно потея. — Да, Ваша Милость? — произнес он с подчеркнутой почтительностью в каждом слове. Рейгар мгновение смотрел на него, прежде чем заговорить. — Вы служите десницей короля уже много лет, милорд. Дольше, чем многие до вас. В смутные дни после моей коронации ваш совет был полезен. Вы успокаивали людей, заключали перемирия, утихомиривали бури до того, как они разразились. За это я вам благодарен. Улыбка Мейса стала шире. — Для меня всегда было честью служить королевству, Ваша Милость. — Но королевству больше не нужна мягкость, — сказал Рейгар, его тон стал серьезнее, более жестким. — Ему нужна твердость. Нужна решимость. Мягкий бальзам умиротворения притупил чувства королевства. Мерцающий свет свечей отбрасывал неровные тени на лицо короля, придавая его чертам почти призрачный вид. Улыбка исчезла с губ Мейса. Его рот открылся, чтобы возразить, но затем снова закрылся. По его щекам пробежала дрожь. — Я назначу нового Десницу, - сказал Рейгар. — Человека из железа, а не из медовых слов. Подходящий для преодоления приближающихся испытаний. Наступило молчание, затем Мейс наклонился вперед, и голос его стал чуть ли не умоляющим. — А мой сын, Ваша Светлость? Он тренировался с лучшими, он без преувеличения, один из лучших фехтовальщиков Простора. Он уже побеждал рыцарей вдвое старше себя. Выражение лица короля не смягчилось, но он кивнул. — Ваш сын храбр. Опытен. Когда появится необходимость назвать нового белого плаща, его имя будет рассматриваться одним из первых. На лице Мейса мелькнула гордость, но она была хрупкой и слишком легко терялась в вихрях страха. Его взгляд метнулся к пустому месту, где сидел лорд Тайвин, затем к наследному принцу, который не сказал ни слова, с момента начала заседания. В комнате произошел едва уловимый сдвиг. Казалось, даже воздух застыл. Глаза Эйгона сузились, затем переметнулись на отца, который никак не отреагировал. Наконец молодой принц заговорил, его голос был спокойным, четким и неторопливым. — Если позволите, отец. Рейгар слабо кивнул, и все взгляды обратились к Эйгону. Он не встал, но его слова пронеслись по палате с абсолютной ясностью. — Леди Маргери была гостьей двора последние луны. Ее присутствие было... приятным. Брови Мейса удивленно поднялись. — Она умна, — продолжил Эйгон. — Она слушает, прежде чем говорить. Она знает, как устроен двор и как в нем надо себя вести. Ее грация, ее остроумие, ее обаяние - чрезвычайно приятные качества. Ими можно восхищаться. Он сделал паузу, а затем добавил: — Если бы она осталась... это бы меня порадовало. Послание прозвучало четко, трактовать его по другому было нельзя. Глаза Мейса расширились, в его взгляде боролись смятение и расчет. — Вы... вы хотели бы, чтобы она осталась, Ваша Милость? Эйгон встретил его взгляд, не дрогнув. — Да. Королевство меняется, лорд Тирелл. Но ваш дом не должен остаться позади. Последовало молчание, наполненное пониманием. Наконец Мейс склонил голову. — Конечно, — сказал он. — Моя дочь сочтет за честь остаться в столице. — Я не сомневаюсь, что так оно и будет, — спокойно ответил Эйгон и улыбнулся. Рейгар наблюдал за сыном из-под полузакрытых век. Но в наступившей тишине Эйгон уловил едва заметное подергивание уголков рта отца - выражение, застывшее между гордостью и чем-то еще. Мейс Тирелл застыл на месте, затаив дыхание. Эйгон отчетливо видел, как глаза лорда Хайгардена метнулись к дверям, словно он еще мог успеть сбежать или стать невидимым, если бы просто не двигался. Но тишина, последовавшая за его отстранением, была тяжелой, удушающей. Она требовала жеста, требовала завершения. С тихим, дрожащим вздохом Мейс поднял руку и пощупал свою грудь. Его толстые пальцы, унизанные золотыми кольцами, с трудом справлялись с украшенной булавкой Десницы, сверкавшей в свете свечей. Когда он наконец снял ее, в тишине послышался слабый скрежет металла о шелк. Эйгон не в первый раз задался вопросом, как такой человек вообще мог носить булавку Десницы. И почему его отец позволил ему это. Мейс молча шагнул вперед, держа булавку в обеих руках, как священную реликвию или, возможно, подношение. Рейгар протянул руку, и Мейс вложил булавку в его ладонь. Их глаза встретились лишь на мгновение - коротко, неглубоко, без тепла. — Я благодарен вам за службу, милорд, — сказал король. Не холодно, не жестоко. Просто сказал. Мейс отвесил глубокий поклон, пробормотал что-то слишком тихо, чтобы это можно было усшлышать, и повернулся. Он не стал задерживаться в дверях, как Тайвин. Не бросил последний взгляд. Никакой затаенной гордости. Только мягкий стук шагов по ковру, поглощенный тишиной покоев. Огромные дубовые двери распахнулись перед ним и закрылись за ним с тишиной. Он ушел. И на мгновение дыхание Эйгона замерло в груди. Зал совета с каменными стенами и высокими потолками, освещенный мерцающими свечами, был похож на гробницу. Или кузницу. Здесь что-то умирало... и что-то создавалось заново. Его отец медленно поднялся со своего места во главе стола, свет от очага позолотил его серебристые волосы. В руке он держал золотую булавку Десницы - не высоко поднятую, как трофей, а ровно и уверенно, как держат меч, предназначенный для посвящения в рыцари. — Королевству нужно нечто большее, чем богатство, — сказал Рейгар, и его голос прорезал тишину ясностью и весом. — Больше, чем дипломатия. Ему нужен тот, чья преданность основана не на амбициях или выгоде, а на справедливости. Тот, кто руководствуется честью. Эйгон проследил за взглядом отца, который прошелся по лордам, сидящим за длинным столом: Оберин Мартелл с нечитаемой полуулыбкой, Джон Коннингтон со стиснутой челюстью, Станнис Баратеон, высеченный из камня, и, наконец, человек, сидящий дальше всех от короля. Закутанный в приглушенный серый - цвет Севера, Эддард Старк выглядел как как статуя, высеченная из самой зимы. Наброшенный на плечи плащ с меховой подкладкой еще хранил следы мороза со двора, а его лицо - обветренное, бородатое, с выражением спокойной решимости - не выдавало никакой реакции. Пока не прозвучало его имя. — Лорд Эддард Старк, — сказал Рейгар. — Нарекаю вас Десницей короля. В ответ воцарилась тишина. Тишина была настолько глубокой, что даже свечи, казалось, перестали мерцать. Глаза Неда Старка медленно поднялись. В них не было ни гордости, ни триумфа. Только изумление и что-то еще более неуловимое. Возможно, смирение. Или ужас. Он стоял с тяжестью, как человек, поднимающийся, чтобы нести что-то, что, как он уже знал, будет слишком тяжелым. Его поклон был низким, размеренным и торжественным. — Ваша Светлость, — начал он, его голос был грубым, — для меня это большая честь. Но я должен... Он заколебался, и Эйгон увидел, как в его глазах мелькнул настоящий конфликт. — Я не человек двора. Мой долг лежит на Севере. Мой народ нуждается во мне. Мое сердце больше подходит для снега и камней, чем для мраморных залов. В дальнем конце комнаты послышался ропот - согласие или удивление, Эйгон не мог сказать. Рейгар встал из-за стола, его малиново-черный плащ развевался за ним, как дым. Он двигался медленно, каждый шаг был обдуманным. — Вы говорите о долге, — сказал король, остановившись прямо перед Старком. — И все же я прошу вас об этом не для того, чтобы польстить, а в силу этого самого долга. Королевство нуждается в вашей стойкости. Ему нужна ваша спокойная рассудительность, ваша честность. Он сделал паузу, а когда заговорил снова, его голос смягчился. — Вы нужны мне. Эти слова ударили сильнее любого приказа. Эйгон почувствовал, как они оседают в его груди, словно падающий пепел. Глаза Эддарда метнулись - сначала к Джону Аррену, потом к братьям, Эймону с его задумчивой неподвижностью и самому Эйгону, застывшему между вдохом и выдохом. На их лицах не было насмешки. Никакого расчета. Только ожидание - и, возможно, в случае с Эйгоном, надежда. — Наверняка есть и другие, — в последний раз попытался Нед, его голос стал тише. — Люди с большим опытом. С более подходящими навыками. Лорд Аррен... — Он тоже будет служить, — мягко оборвал его Рейгар. — Он останется моим лордом Орлиного гнезда и доверенным советником. Но королевство меняется, лорд Старк. И вы здесь не чужой человек. Вы здесь потому, что вас знает моя кровь. Вам доверяют. Он протянул руку вперед и положил булавку Десницы на стол между ними. Ее золото тускло блеснуло в в свете свечей. — Возьми на себя эту ношу, — едва слышно прошептал Рейгар. — Не ради меня. Ради королевства, которое мы оставим нашим сыновьям. Эйгон смотрел, как Нед Старк опускает взгляд на булавку. Он видел тот момент - тихий, невидимый - когда Старк принял ее. Не с радостью и не с гордостью. Но с той самой мрачной решимостью, которой славился Север. Он медленно протянул руку и обхватил ее. — Да будет так, — сказал он. — Я буду служить. Пока королевство не перестанет нуждаться во мне. По залу пробежала волна. Некоторые пробормотали себе под нос. Другие просто выдохнули - как Эйгон, который и не подозревал, что задержал дыхание. Эймон, сидевший на краю стола, наклонил голову, едва заметно кивнув в знак одобрения. Рейгар отступил на шаг и улыбнулся. — Да будет известно, — объявил он, — что Эддард Старк, лорд Винтерфелла, Хранитель Севера, отныне является Десницей короля. После назначения Неда Старка в зале царил ропот голосов. Напряжение не рассеялось - оно лишь сместилось, подобно огромной грозовой туче, движущейся за горизонт. Эйгон медленно выдохнул, его руки уперлись в резное дерево края стола, пальцы барабанили в ритме, понятном только ему. После назначения лорда Старка Десницей короля его отец долгое время оставался неподвижным, словно впитывая в себя окончательность этого акта. Затем взгляд Рейгара переместился на сидящего слева от него пожилого человека в выцветшем серо-коричневом одеянии, его цепь, словно якорь, обвисла вокруг ссутуленных плеч. Мейстер Пицель. Старик не говорил на протяжении всего заседания, но Эйгон следил за тем, как подрагивают его губы, как бледные, водянистые глаза перебегают с одного лорда на другого, словно ища союзника. Теперь он переместился в своем кресле, почувствовав, что король обратил на него внимание. Голос Рейгара не был особенно громок, но в царившей тишине он было отчетливо слышен. — Великий мейстер. Пицель сделал вид, что удивлен. — Да, Ваша Светлость? — Вы служите при дворе дольше всех, — сказал Рейгар. — Вы пережили трех королей. Ваши знания обширны, ваш опыт огромен. И все же... Он прервался, задумавшись над чем-то. Эйгон почувствовал это - как и все присутствующие. Пицель моргнул. — Ваша Светлость, — хрипло начал он, — если это оценка моей службы, то я смиренно принимаю... — Это не оценка, — сказал Рейгар, теперь уже более резко. — Это расплата. Пицель выпрямился, или попытался выпрямиться, но дрожь в его щеках выдавала его волнение. — Я верно служил королевству со времен короля Джейхейриса... — И все же твоя верность давно переключилась с королевства на одного человека, — перебил Рейгар. — В начале моего правления вы советовали мне подумать о том, чтобы снова взять вторую жену, чтобы у короны было больше детей для королевства. Предложение непристойное и незаконное, сделанное под предлогом «политической стабильности». В нескольких углах комнаты раздался вздох, хотя большинство наверняка уже слышали эту историю. Эйгон сжал челюсти. Он был еще мальчиком, когда разыгрывались эти события, слишком юным, чтобы все понимать. — Я доверял вам, — продолжал Рейгар. — Я говорил себе, что вы действуете в интересах королевства. Но прошедшие годы доказали обратное. Вы боролись с каждой реформой, хоронили правду под горами пергаментов и работали - тайно, да, но неустанно - на благо дома Ланнистеров. — Я предан только короне, — прошипел Пицель, его голос возмущенно повысился. — Королевству. Я мейстер Цитадели... — И все же вы уже давно отказался от нейтралитета, которого требуют ваши клятвы, — сказал Рейгар ледяным тоном. — Слуга королевства не шепчет только в одно ухо. Он не является проводником амбиции льва, нося цепь мейстера. В зале воцарилась тишина. Никто не встал на защиту Пицеля. Эйгон заметил, что даже те придворные, которые раньше крутились возле Великого мейстера, теперь отворачивались, и их молчание было губительнее любых обвинений. — Вы свободны, — сказал Рейгар. — Вы вернетесь в Старомест. Если Цитадель не отзовет вас, Корона подаст прошение о вашем смещении. Пицель открыл рот, закрыл его и снова открыл. — Ваша Светлость, пожалуйста. Я стар. Я служил... — Вы слишком надолго задержались в этом совете, больше вам тут места нет, — сказал Рейгар. — Ваше место будет занято компетентным, а что более важно - верным человеком. Я пошлю ворона на Стену. Если Лорд-командующий позволит, мейстер Эймон займет место Великого мейстера . У Эйгона перехватило дыхание. Мейстер Эймон - его прапрадед, старый Таргариен, который предпочел стену короне, Ночной Дозор трону. — И если его не отпустят со Стены, — продолжал Рейгар, — я напишу в Цитадель. Мейстер Марвин из Староместа сведущ в преданиях и истории, в целительстве и во многих других вещах. По залу пронесся ропот удивления. Марвин не был любимцем двора. Репутация у него была странная - скорее алхимик, чем мейстер, скорее маг, чем целитель, - но он изучал высшие тайны и когда-то тайно переписывался с Рейгаром во время его увлечения пророчествами. Эйгон взглянул на Оберина. Красный Змей поднял одну бровь, но ничего не сказал. Пицель шатко поднялся на ноги, его цепь зазвенела. — Это... это глупость, — прошептал он. — Этот человек обманщик. Он не слуга логики. — Нет, — мягко сказал Рейгар, — но он и не слуга Тайвина Ланнистера. Удар пришелся в цель. Пицель покачнулся на ногах, но никто не двинулся ему на помощь. Медленно повернувшись, он зашагал к дверям, цепь Великого мейстера звенела при каждом шаге. Он не оглядывался. Двери снова закрылись. И вместе с ними комнату покинуло что-то еще. Рейгар не стал садиться. Он стоял в центре зала, сцепив руки перед собой. Рейгар позволил тишине затянуться - густой и напряженной, как тишина перед раскатом грома в летнюю ночь. Через несколько мгновений король выдохнул, и дыхание, казалось, изменило атмосферу. Он начал возвращаться на свое место - медленно, целенаправленно, - а в большом зале повисла благоговейная тишина. Все взгляды были устремлены на него. Лорды затаили дыхание, не зная, действительно ли он закончил или за бледными, нечитаемыми глазами еще бушует буря. Эйгон внимательно наблюдал за отцом. Затем Рейгар повернулся - не к своему месту, а к столу. И к Эймону. — Мой сын, — сказал король, его голос был звучным и спокойным, — будет продолжать служить в качестве Лорда-командующего Городской стражи. Ропот пронесся по собравшимся лордам, как ветер по листьям. Несколько человек обменялись неуверенными взглядами, но никто не осмелился возражать королю. — Я назначил его в качестве временной замены, — продолжил Рейгар, его взгляд остановился на фигуре в черном одеянии в дальнем конце стола. — Временный командующий, чтобы стабилизировать силы, давно погрязшие в гниении и коррупции. Но всего за две луны он сделал больше, чем просто стабилизировал. Он реформировал, реорганизовал и оживил корпус, над которым больше смеялись, чем уважали. Под его командованием Золотые плащи больше не вымогают деньги у мелкого люда - они их защищают. Бордели и игорные дома платят монетой, да, но теперь она идет в городскую казну, а не в кошельки жуликоватых капитанов. Переулки Блошиного дна стали безопаснее, чем были. Тон Рейгара стал резче - не холодным, но твердым. — Я говорю вам: мало кто в королевстве смог бы сделать то, что сделал он. И я сомневаюсь, что есть те, кто мог бы сделать это лучше. В другом конце зала Эймон склонил голову - молчаливо, невыразительно. Облаченный в черно-золотые одежды, он казался воплощением безмолвного авторитета. Он не улыбался и не говорил. Ему не нужно было ни того, ни другого. Сидящие за столом лорды не высказали никаких возражений. Никто даже не сдвинулся с места. В их лицах читалось спокойное признание, возможно, даже одобрение. Их языки сдерживал не только страх, но и нескрываемое уважение. Какие бы сомнения ни были у них по поводу второго сына короля, никто не мог отрицать результатов. Рейгар выдержал паузу, а затем заговорил снова. —Поймите, — сказал он, обводя глазами присутствующих, — люди, которых я сегодня отстранил, были не единственными, кого я собираюсь заменить. Они не были худшими преступниками - только первыми. Те из вас, кто остался, будут исполнять свои обязанности не ради славы своего дома, не ради золота и не ради удовлетворения своих амбиций, а ради королевства. Этот совет больше не является сборищем бесполезных льстецов. Если вы служите Семи Королевствам, вы сохраните свое место. Если вы служите только себе, я заменю вас. Ни кровное родство, ни хорошие отношения, ни что-либо еще не остановит меня. Холодный ветер, казалось, пронизывал зал, хотя огонь в очаге горел ярко. Лорды кивали - одни скованно, другие с покорностью. В течение долгого времени ничего не было слышно, кроме слабого потрескивания пламени. Затем Рейгар наконец занял свое место. Оберин первым нарушил молчание, подняв свой кубок в безмолвном тосте. Была ли это насмешка или одобрение, никто не мог сказать. Уголок его рта дернулся вверх, но он ничего не сказал. Молчание тянулось, хрупкое и напряженное, как тетива, натянутая до предела. Наконец король заговорил. — Итак, лорд Варис, — сказал Рейгар, его голос был низким, но четким. — Какие у нас новости с Востока? Его взгляд, четкий и немигающий, прорезал палату, словно луч света, и нашел евнуха. Варис застыл во мраке на дальнем краю зала, наполовину скрытый тенью, такой неподвижный и молчаливый, что Эйгон почти забыл о его присутствии. Но как только было произнесено его имя, Паук зашевелился. Мягкими, скользящими шагами он вышел из темноты, словно туман, надвигающийся с залива Черноводной. Его шелковые одеяния, бледно-сиреневые и голубовато-серые, шуршали, а впереди витал знакомый, приторный аромат лавандового масла - перезрелый, тошнотворно-сладкий и безошибочно узнаваемый. Эйгон с инстинктивным отвращением сморщил нос. Этот запах преследовал слишком много темных покоев и секретов, чтобы он мог ему доверять. Когда Варис заговорил, его тон был ровным и неторопливым, как будто он рассказывал о погоде на утро, а не о потенциальной угрозе королевству. — Мои птички сообщают мне, что несколько крупных наемных компаний двинулись на запад, к Миру. Похоже, они собираются в одном месте. Он сделал паузу, сцепив пальцы перед животом и слегка наклонив голову, словно человек, прислушивающийся к чему-то неслышимому. — Полагаю, они к чему то готовятся, собираются. Они становятся все более... скоординированными. Ропот пронесся по залу, как ветер по высокой траве. Лорды зашевелились на своих местах. Станнис нахмурился, словно почувствовал запах чего-то более неприятного, чем духи Вариса. У Коннингтона сжалась челюсть. И Эйгон тоже почувствовал это - странное, ползущее по воздуху напряжение, словно перед бурей, что разразиться в скором времени. Это был уже не первый случай, когда наемники в полном составе прибывалм в Вольные города. Различные войны, пограничные стычки и пиратские походы постоянно происходили на побережье. Но это... это пахло чем-то другим. Замыслом. Целью. И тщательно хранимой тайной. Эйгон нахмурил брови. Почему это так важно для отца? Он увидел краткий проблеск в глазах Рейгара - не страх, а что-то размеренное и холодное. Как будто король собирал кусочки головоломки, которую никто еще не мог разглядеть. — Мы знаем, какие именно компании собираются? — прозвучал вопрос, четкий и ясный. Варис лишь улыбнулся в ответ, с его губ на мгновение не слетело ни слова. «Некоторые шепчутся, что одна из этих компаний - Золотая». Рейгар не шелохнулся, но его пальцы раз или два постучали по подлокотнику. — Может, это лишь очередная война? — спросил Коннингтон, в его голосе прозвучало подозрение. —Вольные города постоянно ссорятся, как дети, но здесь пахнет чем-то большим. Объединением. Планированием. Варис ответил не сразу. Он слегка повернулся, словно прислушиваясь к шепоту невидимых птиц, сидящих на колоннах зала совета. — Это может быть война, — сказал он наконец. — Или подготовка к ней. Примечательно, что среди них есть Золотые Мечи. Снова наступила тишина, на этот раз более глубокая. Эйгон почувствовал сдвиг чего то неуловимого, еще не произнесенной правды. Его взгляд метнулся к отцу, но Рейгар оставался неподвижным, как камень. Что ты знаешь такого, чего не знаем мы, отец? Что за игра разворачивается за морем, из-за которой ты так пристально смотришь на Восток? Упоминание Золотых Мечей заставило Эйгона напрячься, но не вызвало в нем настоящей тревоги. Давным-давно было время, когда одно только это название могло вызвать шепот в каждом тенистом зале от Солнечного Копья до Белой Гавани. Но это время прошло - по крайней мере, он так считал. Да, подумал он про себя, когда благоухающие слова Вариса заклубились в воздухе палаты, словно дым. Когда-то они были опасны. Но тогда у них была причина. Золотые Мечи долгое время были армией претендентов Блэкфайров, выкованными из горького опыта изгнания и поражения. На протяжении многих поколений они шли под за Черным драконом через Спорные земли и Ступени, неся старые обиды Деймона Блэкфайра и его сыновей, мечтая о возвращении в Вестерос, которое так и не произошло. Но эти мечты умерли вместе с Мейлисом Ужасным, что был сражен клинком сира Барристана Селми во время Войны Девятигрошовых Королей. Эйгон слышал эту историю дюжину раз - о том, как Мейлис с ревом погиб на залитых кровью берегах Ступеней. Вместе с ним, как говорили, погиб последний представитель рода Блэкфайров. И с этой смертью должны были исчезнуть и Золотые Мечи. Эйгон всегда считал, что компания отошла от своего исконного предназначения. Без претендента Блэкфайра, вокруг которого можно было бы сплотиться, кто они такие, если не очередная банда наемников? Закаленные ветераны, да. Их уважали, даже боялись, но все равно они были наемниками. У наемников не было верности, волновало их лишь золото. Он слышал об их передвижениях на протяжении многих лет, и ничто на их пути не казалось ему исключительным. Они дрейфовали между Вольными городами, продавая свои мечи тому, кто больше заплатит, как и другие наемные компании. Тирош. Лис. Даже Волантис. Одно время шептались о договоре с Квохором, который был расторгнут через год, когда платежи перестали поступать. Но все же... что-то в тоне Вариса заставило его задуматься. Евнух произнес их имя не с тем пренебрежением, с каким он мог бы отнестись к Рваному Знамени или Длинным Копьям. Нет, он произнес «Золотые Мечи» так, словно это название все еще имело вес для него. Словно это не очередная банда головорезов. Может, в них еще что-то осталось? Сохранилась ли какая-то частица их прежней верности, несмотря на многие годы изгнания? Пальцы Рейгара замерли. Эйгон бросил взгляд на мужчин, сидящих за столом совета. Станнис наклонился вперед, губы его были сжаты, а рука в перчатке постукивала по темному дубу в ритме, говорившем о сдерживаемом нетерпении. Джон Коннингтон смотрел на Вариса с неприкрытым недоверием, а его рука сжалась в кулак. Лишь лорд Старк оставался неподвижен, спокойная тяжесть его присутствия была так же незыблема, как и сам Север. — Они не станут действовать без стимула, — наконец произнес Станнис срывающимся голосом. — Не они. Дисциплина и осторожность - вот что создает им репутацию. Если они собираются, значит, кто-то заплатил за это - и много. — Заплатил? — Коннингтон насмешливо хмыкнул. — У кого есть столько золота? Вольные города постоянно враждуют друг с другом, но не многие из них могут позволить себе нанять Золотые Мечи. Только если они не опустошили свою казну. — Есть еще Волантис, — сказал Нед Старк, его голос был спокойным, но твердым. — Их амбиции простираются дальше, чем у большинства. Они претендуют на Спорные земли и территорию Мирра. — Они не раз сражались с другими вольными городами, — спокойно сказал Джон Аррен, кивнув, словно слова лорда Старка подтверждали его собственные мысли. — Но сейчас все по-другому. Их прибытие не было отмечено пышными торжествами. Они пришли тихо. Без знамен, без своего обозначения. Просто... прибыли. — Это их путь, — сказал Станнис. — Они не обычные наемники, как все остальные. Они называют себя изгнанниками. Сыновья Вестероса. Эйгон почувствовал, как эта фраза оседает в комнате. Изгнанники. Сыновья Вестероса. Он хорошо знал эти слова. Это была их старая клятва, не так ли? Та, что была дана, когда Золотая рота впервые вышла за пределы Спорных земель, мечтая вернуться домой с триумфом. «Сверху золото, под ним жгучая сталь». Девиз людей, потерявших свою страну, но не свою гордость. И хотя Эйгон никогда не относился к этому всерьез, сейчас он задался вопросом: неужели они действительно перестали мечтать о доме? — Это не имеет значения, — твердо произнес Эймон. Лорды повернулись к нему. — Какие бы знамена они ни несли, какую бы кровь ни проливали - теперь это нам ничем не грозит. Мейлис Ужасный погиб на Ступенях. Род Блэкфайров погиб вместе с ним. — Нет, — тихо сказал Рейгар. Эйгон моргнул. Глаза короля были устремлены на Эймона, его голос был ясен и тверд. — Нет? — осторожно спросил Эйгон. Рейгар наконец перевел взгляд на стол, и в его глазах заплясали отблески огоньков свечей. — Род Блэкфайров прервался. Это правда. Но это не единственное, за что они могут сражаться. — Вы хотите сказать, что они могут сражаться за призрака? — спросил Джон Коннингтон. — Или за ложь, — пробормотал Эймон. — Или за монету, — возразил Станнис. Но Рейгар больше ничего не сказал. Он просто откинулся на спинку кресла, и груз раздумий напряг его плечи. Эйгон почувствовал дрожь, не имеющую ничего общего с холодом. Теперь он понимал: его отец играет в какую-то игру, хотя ее очертания все еще наполовину скрыты в темноте. И где-то в этой тени, словно кинжал, были наготове Золотые Мечи, ожидая не хозяина, возможно, а знамени. Блэкфайры были мертвы. Дракон с черными крыльями был сломлен. Не было наследника. Нет претендента. Нет больше тех, кто претендовал на Железный трон. Но все же он уловил, что Варис наблюдает за ним - спокойный, нечитаемый, словно евнух уже знал следующий ход. Молчание Рейгара затянулось, он сидел молча, усиленно раздумывая. Воздух в зале совета был тяжелым, густым, как ветер перед бурей. Напряжение тянулось, как натянутая тетива, и каждый удар сердца отдавался дрожью по всей ее длине. Лорд Аррен наконец нарушил тишину, его голос был серьезным и взвешенным, он тщательно подбирал каждое слово. — Если они намерены нанести удар, — сказал он, — то Ступени будут их первой целью. Именно там Девятигрошовые короли начали свою последнюю кампанию. Плацдарм, не только богатый воспоминаниями, но и пропитанный кровью. — Важный регион, — сказал Станнис, его тон был сух и тверд. — Стратегическая позиция. Контролируй Ступени, и ты перекроешь морские пути между Узким и Летним морями. Так было при Мейлисе, так остается и сейчас. Каждый корабль из Волантиса в Старомест должен пройти через этот пролив. Тот, кто держит эти скалы, держит горло половины мира. — И перережет его, если пожелает, — пробормотал Оберин Мартелл с тонкой улыбкой, откинувшись в кресле, и голос его был сух, как дорнийская пустыня. Джон Коннингтон наклонился вперед, упираясь ладонями в полированное дерево стола. — Тогда нам следует подготовиться. Если будет еще одно вторжение, Ступени станут для них воротами. Мы не можем позволить себе быть застигнутыми врасплох. Нам нужно усилить гарнизоны. Послать туда корабли. Эйгон резко повернул голову. — Послать корабли? — спросил он, и вопрос сорвался с его губ прежде, чем он всерьез обдумал вопрос. — Или нам лучше укрепить Кровавый Камень, Висельный и Пыточную Глубь? Но прежде чем кто-то успел ответить, Рейгар вмешался в обсуждение. Не словом, но жестом. Одна бледная рука, поднятая ладонью вниз, зависла в воздухе. Это было маленькое, едва уловимое движение. И все же оно повлияло на весь зал. Все голоса стихли. Даже огонь в очаге, казалось, затих. Ни слова, только жест. Одна бледная рука, поднятая ладонью вниз, зависла в воздухе, как перед снегопадом. Это было маленькое, едва уловимое движение. И все же оно прозвучало по залу, как колокольный звон. Все голоса стихли. Даже огонь в очаге, казалось, затих. — Нет, — сказал король, его голос был спокоен. — Еще не время. Если мы поспешим, то можем сыграть на руку нашим врагам. Нам нужно больше информации. Его глаза обшаривали собравшихся лордов, касаясь всех, не оказывая предпочтения ни одному. И вот они остановились. На одном человеке. — Оберин, — произнес Рейгар. Дорнийский принц вскинул бровь, и тени заплясали по золотым складкам его мантии, цвета дорнийской пустыни. На его воротнике сверкнуло украшение - солнце пронзенное копьем. — Ваша Светлость, — с легким поклоном произнес Оберин. — У вас есть знакомые на Востоке, — сказал Рейгар. — Друзья. Информаторы. Любовники. Вы знаете вольные города - их языки, их обычаи, понимаете их политику. Я хочу, чтобы вы следили за Ступенями. Тихо. Если там соберутся наемники... если поднимут знамена... я хочу получить известие до того, как их сапоги коснутся земли Вестероса. Медленная, опасная улыбка скривила губы Оберина. — Если они зашевелятся, я узнаю. Если они отплывут, я услышу их весла еще до того, как они покинут причал. А если они осмелятся высадиться на берег... — Его пальцы сжали невидимое копье. — Они обнаружат, что песчаные берега Дорна, намного опаснее вод Узкого моря. Рейгар кивнул. — Хорошо. Обсуждение перешло в другое русло. Логистика. Гарнизоны. Разведывательные сети в Мирре и Лисе. Но Эйгон почти ничего не слышал. Он сидел, сцепив пальцы на прохладной поверхности стола, и мысли его устремлялись внутрь, в какую-то древнюю пустоту. Каково это, спрашивал он себя, - тосковать по дому так яростно, что сама тоска становится оружием? Он родился в багровых стенах Красного замка. Его пеленали в шелка. Он вырос в залах Драконьего Камня, где короли когда-то мечтали о завоеваниях. Он никогда не знал изгнания. Он никогда не пробовал поражения. Его мир был наполнен уроками, турнирами и тяжестью ожиданий. Но ему никогда не нужно было никуда возвращаться. Не то что им. Золотые Мечи - да, наемники, но в то же время нечто большее. Братство, созданное из потерь, сформированное поколениями тоски. Изгнанники, чьи мечты превратились в пепел. Они видели, как во тьме гибнет род, за который они проливали кровь. Наблюдали, как падают их знамена и терпит поражение их дело. И все равно... они держали свои мечи крепко. Они выстояли, даже после гибели последнего из рода Деймона Претендента. Их сундуки были набиты монетами не их жадности, а будто ожидая особого дня. Дня, когда придет месть. Дня, когда переломится ход событий. Он попытался представить себе это: он стоит на берегу Ступеней, наблюдая, как Вестерос поднимается из тумана, словно мираж. Не как наемник, а как сын... в поисках родины. Что бы я делал, думал Эйгон, если бы у меня это отняли? Он не знал. Но что-то в его крови шептало, что скоро он сможет это узнать. Позади него раздались мягкие шаги по камню. Вслед за этим раздался голос, ясный и ровный, как всегда. — Они мертвы, Эгг, — сказал Эймон, его тон был лишен сомнений. — Мейлис. Деймон. Жгучий Клинок. Все они. Блэкфайров больше нет. — Я знаю, — тихо сказал Эйгон. Затем он оглянулся через плечо и встретил взгляд брата. Взгляд Эймона были темными, немигающим. — Но иногда, — пробормотал Эйгон, — призраки не остаются погребенными. — Он снова повернулся к столу, свет свечи мерцал в его глазах, как далекие паруса на горизонте. — Не тогда, когда их мечты еще живы. Эйгон не сразу заметил, как изменилась форма разговора. Его разум все еще блуждал призраком по Ступеням, все еще прослеживал тени через Мирр и Лис, пытаясь расшифровать, какую часть доски увидел его отец, которую не смог увидеть никто другой. Голоса за столом совета продолжали звучать, но они изменились - обратились к обсуждений внутренних део, к вопросам веры, а не угрозы с Всотока. — ...Вера становится беспокойной, — говорил Джон Аррен, — не только среди молчаливых сестер или в городских монастырях, но и среди высокопоставленных септонов. Отсутствие Верховного септона в течение столь долгого времени тревожит их. — А неспокойные септоны беспокоят народ, — добавил лорд Старк, его тон был сухим и ровным. — Мелкому люду нужен пастух. Когда они слишком долго бродят без пастуха, они начинают бояться волков. — Особенно если учесть, что эта рыжая ведьма все еще при дворе, — пробормотал Коннингтон, сложив руки. — Она ходит по залам, словно они ей принадлежат. И никто не смеет говорить о ней. Никто, кроме Веры. В этот момент мысли Эйгона вернулись в палату. — Мелисандра? — спросил он. — Да, — ответил лорд Коннингтон, на его лице отразилась усталость. — «Советница» короля может носить шелка и улыбаться при дворе, но септы называют ее иначе. Пламеннорожденная. Еретичка. Соблазнительница. — Некоторые называют ее еще хуже, — пробормотал Станнис. Эймон наклонился вперед, и его черно-золотой плащ зашевелился от этого движения. — Город не успокоится, пока не будет избран новый Верховный септон, — сказал он, его голос был низким и твердым. — Множество проповедей расходятся эхом по городу, каждая из которых громче предыдущей. На каждой площади, кажется, есть свой септон, который кричит о гибели, возрождении, или суде. Он заколебался, бросив взгляд на Рейгара, который не стал его прерывать. — Некоторые из них, — продолжил Эймон,— не более чем фанатики. Опасные. Я слышал их на рынках и на Рыбной площади - они проповедуют о том, что Красный замок поглощен грехом. Они говорят об очищении короны от гнили. Они шепчут, что боги недовольны. Что король благоволит колдунам и еретикам... Он не назвал имя Мелисандры, но в этом и не было нужды. — Они сомневаются в благочестивости короля, — серьезно добавил Джон Аррен. — Чужие боги. Его жрица. Даже сыновья. Особенно младший. Слухи легко распространяются. Эйгон напрягся при этих словах. — Мой брат - Лорд-командующий городской стражи. — И именно поэтому он все это слышит, — сказал Оберин, лениво улыбнувшись Эймону. — У вас ведь есть свои птички, Лорд-командующий? Или ваши вороны сидят на крышах, а не слетают с рукавов Вариса? Эймон проигнорировал насмешку. — Я слышу их, потому что бываю там, где они говорят громче всего. Вера становится смелой. Они видят слабость в молчании. Они думают, что Корона отвернулась от Семерых. — А что насчет других кандидатов? — спросил Коннингтон, наклонившись вперед. — Наверняка среди них должен быть тот, кто все еще верит в баланс сил - кто не хочет втягивать королевство в новую религиозную войну. — Такие кандидаты есть, — сказал Эймон. — Но Вера расколота. Септоны не могут прийти к согласию. Одна группа поддерживает септона Валианта - человека, известного своей строгостью и вспыльчивастью. Другая настаивает на септоне Гормане, который хоть и говорит о мире, но он чрезвычайно амбициозен, доверять ему я бы не стал. — Третья группа, — плавно произнес Варис из тени, — шепчут имя некоего Воробья, старика, который появился в городе из ниоткуда. Говорят, у него уже появилось множество последователей. Рейгар наконец зашевелился. — Мы не можем допустить, чтобы под нашими носом началась новая война, — сказал он. В его голосе, хотя и мягком, звучала решимость. — Я не допущу, чтобы Септа Бейлора превратилась в поле битвы. Последовало молчание, напряженное и скованное. Эйгон слегка наклонился вперед. — Значит, мы поддержим одного из них? — Возможно, до этого дойдет, — сказал Джон Аррен, складывая руки. — Но благосклонность короны может как благословить, так и запятнать. Мы должны быть осторожны. Слишком сильное давление, и окажется, что мы хотим выбрать для них пастуха. — Но если мы будем ждать слишком долго, — сказал Эймон, его голос был тихим, — они могут выбрать безумного фанатика в септонской мантии. Взгляд Рейгара метнулся к окнам зала, где свет полуденное солнце окрашивало стекла в пунцовый и золотой цвета. — Значит, мы идем по острию ножа, — пробормотал он. Он посмотрел на Эймона. — Пока они не выберут Верховного септона, не дай городу разорваться на части. Передай Золотым Плащам: никаких беспорядков, никаких волнений. Пусть Вера проповедует, но если они выйдут за рамки проповедей... Я хочу, чтобы это пресекли в зародыше. Эймон кивнул. — Это будет сделано. — А Мелисандра? — осторожно спросил Эйгон. Глаза короля встретились с его глазами. — Она останется. Пока что. Заседание закончилось вскоре после этого - в его последних словах прозвучала не решимость, а тревога. Лорды начали подниматься со своих мест, их голоса звучали негромко и распадались на ропот и тихие споры. Эйгон задержался лишь на мгновение, прежде чем направиться в проход за пределы зала совета, и эхо шагов за его спиной было близким и знакомым. — Ты был не так уж и плох, — сказал Эймон, догоняя его и становясь рядом с ним. — То, что ты предложил Мейсу - чтобы Маргери осталась при дворе, - было умно. Успокоил его гордость, не уступив при этом ничего существенного. Эйгон коротко кивнул. — Это дало нам время. Если он поверит, что ей все еще есть место здесь, он с меньшей вероятностью начнет интриговать. Эймон изогнул бровь и ухмыльнулся. — Если бы я не знал тебя лучше, я бы сказал, что ты уже наполовину влюблен в эту девушку. Эйгон издал сухой смешок, резкий от удивления. — Пожалуйста, если кому и стоит держать язык за зубами на эту тему, так это тебе. Эймон моргнул, притворяясь непонимающим. — Что ты имеешь в виду? — Кухни, — сказал Эйгон, бросив на брата лукавый взгляд. — Три дня назад. Вы с Арианной исчезли. Я до сих пор не знаю, что между вами произошло. Эймон застонал, проведя рукой по волосам. — Ничего, мы просто поговорили. — Просто поговорили, и больше ничего? — с ухмылкой спросил Эйгон. Взгляд Эймона говорил о том, что ему лучше оставить эту тему, и ему пришлось приложить все усилия, чтобы не разразиться смехом. Они свернули за угол, и их залило светом, сквозь витражное стекло. На мгновение Эйгон позволил смеху задержаться между ними - краткий глоток тепла в холоде, пробравшемся во двор. — Но если серьезно, — сказал Эймон через некоторое время, уже тише. — Держи глаза открытыми. Может, Мейс и успокоился, но его амбиции не позволят ему долго молчать. А то, что ты протягиваешь ему оливковую ветвь... это говорит о том, что дело надо иметь с тобой, а не с отцом. Эйгон кивнул, его улыбка стала более задумчивой. — В этом и был смысл. Эймон одобрительно хмыкнул. — Хорошо. Только помни: когда ты становишься тем, на кого они смотрят, ты также становишься мишенью. Они вышли на площадку, откуда открывался вид на сады, где последние лучи солнца, словно расплавленное золото, переливались на мраморных дорожках и подстриженных живых изгородях. Над головой пролетела пара голубей, что тихонько ворковала, пока они не скрылись из виду. На мгновение Красный замок показался тихим, почти мирным. Но Эйгону было виднее. Спокойствие здесь было не более чем затишьем перед бурей. — Как вы думаете, они выберут кого-нибудь вменяемого? — спросил Эйгон, опираясь предплечьями о каменную балюстраду. — Септоны, я имею в виду. — Нет, — без колебаний ответил Эймон. — Разумные люди редко достигают вершин власти. В лучшем случае нам достается кто-то достаточно умный, чтобы скрыть свое безумие под маской милосердия. Эйгон бросил на него косой взгляд. — Так вот кто мы такие? безумцы с масками? Эймон пожал плечами. — Если благодаря этому город не горит, разве это имеет значение? Эйгон так и не смог ответить на этот вопрос, когда колокола начали звонить, медленно и отдаленно отмечая час. С этой высоты он мог различить купола Великой септы вдали, залитые багровым светом заходящего солнца. Под ними шумели улицы - тусклые барабаны, звуки песнопений, дым от костров - и где-то в этом лабиринте из камня и булыжника Вера все еще продолжала свои проповеди. — Иногда мне кажется, — тихо сказал Эйгон, — что отец видит то, чего не видим мы. Фигуры в огне. Линии на доске, которые мы не замечаем. Эймон ответил не сразу. А когда ответил, голос его был тих. — Он носит свои мысли, как доспехи, и, как доспехи, они его тяготят. Я не знаю, что он видит. Но я знаю одно: если мы будем слишком долго гоняться за тенями и знаками, то можем упустить кинжал у себя за спиной. — Или меч под алтарем, — пробормотал Эйгон. Еще мгновение они стояли вместе, брат рядом с братом, наблюдая, как царство смещается под ними, словно беспокойный прилив. Затем Эймон выпрямился. — Пойдем. У тебя встреча с леди Маргери. А мне нужно поговорить с капитанами до наступления ночи. Эйгон сначала не двинулся с места. Но в конце концов он отвернулся от баллюстрады и последовал за братом в темнеющие коридоры Красного замка. Тени становились гуще с каждым шагом, а позади него все еще звонили колокола. Не мирный звон. Но предупреждение. Всегда предупреждение.