Глава 1.

Среди пышных улиц столичных крупных городов, по обыкновению, теряются бедные и замусоренные. Никто не предпочтет запах помоев аромату багетов, вид мусорного бака — Эйфелевой башне. Напомаженные кавалеры и дамы снуют туда-сюда по этим улицам, живут в своем счастливом мире, где, кажется, для того, чтобы выжить, просто необходимо носить розовые очки. Они никогда не задумываются о тех, кто хотя бы может жить хуже, ведь эти люди для них — ничто иное, как эти улицы и районы. Отвратная картина — увидеть бездомного жителя этого городка, лежащего на скамейке. Одет он хило — дырявая куртка, у которой в качестве «полевого ранения» наблюдается отсутствие одного рукава, заостренная к концу шапка. Он молод и тих. Ни разу не просил милостыни в попытках не докучать озлобленным людям, которых пруд пруди здесь. Они ругались матом, чертыхались, плевались, а порой могли и избить. Принц своих же собственных вымышленных королевств, он мечтал хотя бы о толике роскоши в своей жизни. Высокопарная мечта для бездомного юноши лет пятнадцати, да к тому же слишком детская. Он валялся на скамейке, пытаясь заснуть, содрогаясь от холода, свойственного любой, даже летней ночи. Не хочется приукрашивать образ — он был вполне жизнерадостным, и, скорее, неверно будет акцентировать внимание на проблемах. Но нет, все же в нем был огромный недостаток — смирившись со своей судьбою, он не делал ровным счетом никаких рывков к тому, чтобы хоть как-нибудь улучшить свое положение в обществе. Раздались звуки разговора и смеха: сейчас кто-нибудь точно пройдет. Юноша скукожился, пытаясь загородить хотя бы свое лицо от всплеска людской агрессии. Компания прошла мимо него, но он ощущал чье-то дыхание. Над ним склонилась светловолосая девушка, светская красавица, снявшая с себя эти одежды. — Не находите свое существование праздным, месье? — тихо произнесла она, наматывая на палец прилипшую к лицу молодого человека прядь волос. Ответа не последовало, и она повторила еще раз, но более уверенным тоном. Ему было нечего терять — к чему всем это уважительное отношение к этим особам, открыто желавшим над ним надсмехаться? — Извольте, мадемуазель. Сейчас третий час ночи, почему же вы еще не в кровати? Надеюсь, сердечные дела не осквернят вас в глазах гувернантки, а того хуже, ваших mama и papa? — юноша сел и распрямился, но на девушку не бросил ни единого взгляда — она его попросту не интересовала. Должно быть, диковинка, ставшая повседневностью, не могла доставить какого-либо удовольствия. Но разговору было суждено приобрести иные краски, исходя из дерзкого ответа. Он абсолютно не задел девушку. Улыбнувшись, она внимательно посмотрела на него и со вздохом ответила: — А вы, однако, мастак дерзить. Думаю, они бы уже давно наказали меня, если б хотели. Я — интриганка и часто завожу отношения, а потом вечно сама же отрицаю их. Камердинер, полковник, лейтенант, простой прохожий неизвестной должности, граф — все они лишены какого-либо морального стержня. Юноша, мягко сказать, был поражен откровенностью незнакомки. Он все-таки посмотрел на нее, но темнота решила, что не время изучать мелкие черты ее лица, потому единственное, что видел, а точнее, чувствовал он — ее волосы, зацепившиеся за какую-то нитку на его плече. — Вы запоминаете людей по должностям? Смею предположить, что вы прекрасно помните имена каждого из них. — Не думаю, что они дали бы вам хоть частицу понимания. Кажется, вы — не начитанный человек. Я хотела сделать совсем иной акцент. Оба встали со скамейки и начали молча, сродни дуэлянтам, прохаживаться кошачьей походкой по кругу, пытаясь в темноте разглядеть лица. — Полагаю, вам очень интересно было подшутить надо мной, вы прекрасно понимаете, что я бездомный. Мне неоткуда взять книги, — обстановка постепенно накалялась. Он жаждал конфликта и хоть чьих-то слез, жаждал впервые исполнить приписанные ему обязанности «хулигана» и «мерзкого человека». Она внезапно встала и озадаченно спросила: — А вы бы хотели читать? Хотели бы денег? Роскоши, — она говорила громче и громче, теряя какие-либо рамки приличия, — верно, думаете, что ее можно добиться вот так, лежа на скамейке?! Думаете, что я — хладнокровное животное, стремящееся вас унизить и растерзать? Вымещаю на вас все свои чувства? Думайте, что же, Маргарет же легкого поведения, а значит, и легкого характера! Ах! Вы просто… — она, будто бы обессилев, упала на скамейку. На ладонь ее скатились крупные капли слез, — вы — злой и дрянной мальчишка! Между единственными двумя людьми на этой улице натянулась достаточно тонкая нить — вся ее обида будто бы была притворной: спустя минуту девушка стала рассматривать свой маникюр, но слезы до сих пор стекали огромными каплями. Он это прекрасно видел и понимал. Понимал, что он — причина ее слез, а она — попытка их скрыть, закрыться, открывшись незнакомому человеку. Заскрежетали крышки мусорных баков, пронесся порыв холодного ветра. Еще раз осмотрев всю улицу, он испуганно и осторожно присел на скамейку подле нее и легонько приобнял за плечи. — Я — Остин. Будем знакомы, Марго, — было произнесено после почти что пятиминутной фразой. Простая фраза разрушила некий барьер между ними, сняв с и без того трещащей по всем швам улицы столь важное дело и трепетное бренное молчание. — Ты до сих пор не извинился, дрянной мальчишка. Впрочем, в этом уже нет никакой необходимости, — она нагнулась и, неожиданно для Остина, поцеловала его в щеку, — мне стоило изначально общаться с тобой по фамилии. Щека горела от поцелуя, воспринимая его как что-то инородное и чуждое мальчику до этого момента. Он бы ни за что не воспринял бы это как любовь, влюбленность или даже симпатию, все это — далеко не чистая монета. Знак благодарности. Правда, за что? — В давние времена сестра моей матери потеряла ребенка пяти лет на большой бульварной площади. Говорят, его похитили. Преступники бежали в другую страну, а ребенка оставили помирать с голоду в какой-то общине… — спустя четко выдержанный временной интервал добавила Маргарет. Глаза ее внимательно изучали лицо молодого человека. Свет позволял ей это сделать, так как луна милостиво показалась из-за дома. Ей бы хотелось уловить на себе и взгляд юноши, услышать какой-то простенький комплимент и непременно ответить, что она знает о всех своих красотах: глаза чисто голубого цвета, в которых легко можно было бы утонуть, будь на то желание, тонкие изящные брови, бледное худое лицо, напудренные мягкие щеки и алые, но маленькие кукольные губки — все это создавало образ великолепной и красивейшей девушки, достойной всю жизнь выслушивать дифирамбы в свою честь, внимать им с превеликим удовольствием, — такую историю узнала с моих слов тетушка. Оскара убили в этот же день, растерзали на мельчайшие части какие-то гады… Я считала, что ей будет лучше знать, что сын жив, хотя бы на время. А потом я не смогла придумать оправданий тому, что не сказала дальше, — снова короткая гробовая тишина, — единственное, что помнит тетя — семейная реликвия… Она вынула из кармана что-то завернутое в носовой платок и аккуратно стала отгибать его края. Это был кулон с изображением мальчика, сильно напоминавшего лицом Остина в детские годы. — Ты похож на него. И если ты мне не откажешь, то я подарю тебе шанс на хорошую жизнь.